Вильфор рухнул на колени, как подкошенный, уронив голову на постель
Валентины.
При словах доктора, при возгласе отца охваченные паникой слуги выбе-
жали вон с глухими проклятиями; на лестницах и в коридорах были слышны
их торопливые шаги, затем громкий шум во дворе; потом все стихло; все,
от первого до последнего, бежали из проклятого дома.
Тогда г-жа де Вильфор в накинутом на плечи пеньюаре приподняла
портьеру; она остановилась на пороге, притворяясь удивленной и стараясь
выдавить несколько непокорных слезинок.
Вдруг она побледнела и, вытянув руки, подскочила к ночному столику.
Она увидела, что д'Авриньи нагнулся и внимательно рассматривает ста-
кан, который она своими руками опорожнила в эту ночь.
В стакане было ровно столько жидкости, сколько она выплеснула в золу
камина.
Если бы дух Валентины встал перед ней, отравительница была бы не так
потрясена.
Этот цвет - цвет напитка, который она налила Валентине в стакан и ко-
торый Валентина выпила, этот яд не может обмануть глаза д'Авриньи, и
д'Авриньи внимательно его рассматривает, это - чудо, которое сотворил
бог, дабы, вопреки всем уловкам убийцы, остался след, доказательство,
улика преступления.
Пока г-жа де Вильфор стояла неподвижно, как воплощение страха, а
Вильфор, припав лицом к постели умершей, не видел ничего вокруг, д'Ав-
риньи подошел к окну. Еще раз тщательно рассмотрев содержимое стакана,
он обмакнул в жидкость кончик пальца.
- Это уже не бруцин, - прошептал он, - посмотрим, что это такое!
Он подошел к одному из шкафов превращенному в аптечку, и, вынув из
серебряного футляра склянку с азотной кислотой, налил несколько капель в
опаловую жидкость, тотчас же окрасившуюся в кроваво-красный цвет.
- Так! - сказал д'Авриньи, с отвращением судьи, перед которым откры-
вается истина, и с радостью ученого, разрешившего сложную задачу.
Госпожа де Вильфор оглянулась по сторонам; глаза ее вспыхнули, потом
погасли, она, шатаясь, нащупала рукою дверь и скрылась.
Через минуту послышался шум падающего тела.
Но никто не обратил на это внимания. Сиделка следила за действиями
доктора, Вильфор пребывал все в том же забытьи.
Один д'Авриньи проводил глазами г-жу де Вильфор и заметил ее поспеш-
ный уход.
Он приподнял портьеру, и через комнату Эдуарда его взгляд проник в
спальню, г-жа де Вильфор без движения лежала на полу.
- Ступайте туда, - сказал он сиделке, - госпоже де Вильфор дурно.
- Но мадемуазель Валентина? - проговорила она с запинкой.
- Мадемуазель Валентина не нуждается больше в помощи, - сказал д'Ав-
риньи, - она умерла.
- Умерла? Умерла? - стонал Вильфор в пароксизме душевной муки, тем
более раздирающей, что она была неизведанной, новой, неслыханной для
этого стального сердца.
- Что я слышу! Умерла! - воскликнул третий голос - Кто сказал, что
Валентина умерла?
Вильфор и доктор обернулись. В дверях стоял Моррель, бледный, потря-
сенный, страшный.
Вот что произошло.
В обычный час, через маленькую дверь, ведущую к Нуартье, явился Мор-
рель.
Против обыкновения, дверь не была заперта; ему не пришлось звонить, и
он вошел.
Он постоял в прихожей, зовя прислугу, чтобы кто-нибудь проводил его к
Нуартье.
Но никто не откликался; слуги, как известно, покинули дом.
Моррель не имел особых поводов к беспокойству: Монте-Кристо обещал
ему, что Валентина будет жить, и до сих пор это обещание не было наруше-
но. Каждый вечер граф приносил ему хорошие вести, подтверждаемые на сле-
дующий день самим Нуартье.
Все же это безлюдье показалось ему странным; оп позвал еще раз, в
третий раз; та же тишина.
Тогда он решил подняться.
Дверь Нуартье была открыта, как и остальные двери.
Первое, что бросилось ему в глаза, был старик, сидевший в кресле, на
своем обычном месте; он был очень бледен, и в его расширенных глазах
застыл испуг.
- Как вы поживаете, сударь? - спросил Моррель, не без замирания серд-
ца.
- Хорошо, - показал старик, - хорошо.
Но его лицо выражало все большую тревогу.
- Вы чем-то озабочены, - продолжал Моррель. - Позвать кого-нибудь из
слуг?
- Да, - показал Нуартье.
Моррель стал звонить изо всех сил; по, сколько он ни дергал за шнур,
никто не приходил.
Он повернулся к Нуартье; лицо старика становилось все бледнее и тре-
вожнее.
- Боже мой! - сказал Моррель. - Почему никто не идет? Еще кто-нибудь
заболел?
Глаза Нуартье, казалось, готовы были выскочить из орбит.
- Да что с вами? - продолжал Моррель. - Вы меня пугаете! Валентина?..
- Да! Да! - показал Нуартье.
Максимилиан открыл рот, по не мог вымолвить ни слова; он зашатался и
прислонился к стене.
Затем он указал рукой на дверь.
- Да! Да! Да! - показал старик.
Максимилиан бросился к маленькой лестнице и спустился по ней в два
прыжка, между тем как Нуартье, казалось, кричал ему глазами:
- Скорей, скорей!
Моррель в одну минуту пробежал несколько комнат, пустых, как и весь
дом, и достиг комнаты Валентины.
Ему не пришлось отворять дверь, она была раскрыта настежь.
Первое, что он услышал, было рыдание. Он увидел, как в тумане, черную
фигуру, стоявшую на коленях и зарывшуюся в беспорядочную груду белых
покрывал. Страх, смертельный страх пригвоздил его к порогу.
И тут он услышал голос, который говорил: - Валентина умерла, - и дру-
гой, который отозвался, как эхо:
- Умерла! Умерла!
VI. МАКСИМИЛИАН
Вильфор поднялся, почти стыдясь того, что его застали в припадке та-
кого отчаяния.
Должность грозного обвинителя, которую он занимал в течение двадцати
пяти лет, сделала из него нечто большее или, быть может, меньшее, чем
человек.
Его взгляд, в первый миг растерянный и блуждающий, остановился на
Максимилиане.
- Кто вы, сударь? - сказал он. - Откуда вы? Так не входят в дом, где
обитает смерть. Уйдите!
Моррель не двигался, он не мог оторвать глаз от ужасного зрелища: от
смятой постели и бледного лица на подушках.
- Уходите! Слышите? - крикнул Вильфор.
Д'Авриньи тоже подошел, чтобы заставить Максимилиана уйти.
Тот окинул безумным взором Валентину, обоих мужчин, комнату, хотел,
по-видимому, что-то сказать, - наконец, не находя ни слова, чтобы отве-
тить, несмотря на вихрь горестных мыслей, проносившихся в его мозгу, он
схватился за голову и бросился к выходу; Вильфор и д'Авриньи, на минуту
отвлеченные от своих дум, посмотрели ему вслед и обменялись взглядом,
который говорил:
"Это сумасшедший".
Но не прошло и пяти минут, как лестница заскрипела под тяжелыми шага-
ми, и появился Моррель, который, с нечеловеческой силой подняв кресло
Нуартье, внес старика на второй этаж.
Дойдя до площадки, Моррель опустил кресло на пол и быстро вкатил его
в комнату Валентины.
Все это он проделал с удесятеренной силой исступленного отчаяния.
Но страшнее всего было лицо Нуартье, когда Моррель подвез его к кро-
вати Валентины; на этом лице напряженно жили одни глаза, в них сосредо-
точились все силы и все чувства паралитика.
И при виде этого бледного лица с горящим взглядом Вильфор испугался.
Всю жизнь, всякий раз, как он сталкивался со своим отцом, происходило
что-нибудь ужасное.
- Смотрите, что они сделали! - крикнул Моррель, все еще опираясь од-
ной рукой на спинку кресла, которое он подкатил к кровати, а другой ука-
зывая на Валентину. - Смотрите, отец!
Вильфор отступил на шаг и с удивлением смотрел на молодого человека,
ему почти незнакомого, который называл Нуартье своим отцом.
Казалось, в этот миг вся душа старика перешла в его налившиеся кровью
глаза; жилы на лбу вздулись, синева, вроде той, которая заливает кожу
эпилептиков, покрыла шею, щеки и виски; этому внутреннему взрыву, потря-
сающему все его существо, не хватало только крика.
Этот крик словно выступал из всех пор, страшный в своей немоте, раз-
дирающий в своей беззвучности.
Д'Авриньи бросился к старику и дал ему понюхать спирту.
- Сударь, - крикнул тогда Моррель, схватив недвижную руку паралитика,
- меня спрашивают, кто я такой и по какому праву я здесь. Вы знаете,
скажите им, скажите!
Рыдания заглушили его голос.
Прерывистое дыхание сотрясало грудь старика. Этовозбуждение было по-
хоже на начало агонии.
Наконец слезы хлынули из глаз Нуартье, более счастливого, чем Мор-
рель, который рыдал без слез. Старик не мог наклонить голову и лишь зак-
рыл глаза.
- Скажите, что я был ее женихом, - продолжал Моррель. - Скажите, что
она была моим другом, моей единственной любовью на свете! Скажите ям,
что ее бездыханный труп принадлежит мне!
И он бросился на колени перед постелью, судорожно вцепившись в нее
руками.
Видеть этого большого, сильного человека, раздавленного горем, было
так мучительно, что Д'Авриньи отвернулся, чтобы скрытьволнение;
Вильфор, не требуя больше объяснений, покоренный притягательной силой,
которая влечет нас к людям, любившим тех, кого мы оплакиваем, протянул
Моррелю руку.
Но Максимилиан ничего не видел; он схватил ледяную руку Валентины и,
не умея плакать, глухо стонал, сжимая зубами край простыни.
Несколько минут в этой комнате слышались только рыдания, проклятия и
молитвы.
И все же один звук господствовал над всем: то было хриплое, страшное
дыхание Нуартье. Казалось, при каждом вдохе рвались жизненные пружины в
его груди.
Наконец Вильфор, владевший собой лучше других и как бы уступивший на
время свое место Максимилиану, решился заговорить.
- Сударь, - сказал он, - вы говорите, что вы любили Валентину, что вы
были ее женихом. Я не знал об этой любви, о вашем сговоре; и все же я,
ее отец, прощаю вам это; ибо, я вижу, ваше горе велико и неподдельно.
Ведь и мое горе слишком велико, чтобы в душе у меня оставалось место
для гнева.
Но вы видите, ангел, который сулил вам счастье, покинул землю; ей не
нужно больше земного поклонения, ныне она предстала перед творцом: прос-
титесь же с ее бренными останками, коснитесь в последний раз руки, кото-
рую вы ждали, и расстаньтесь с ней навсегда; Валентине нужен теперь
только священник, который ее благословит.
- Вы ошибаетесь, сударь, - воскликнул Моррель, подымаясь на одно ко-
лено, и его сердце пронзила такая боль, какой он никогда еще не испыты-
вал, - вы ошибаетесь. Валентина умерла, но она умерла такой смертью, что
нуждается не только в священнике, но и в мстителе! Посылайте за священ-
ником, господин де Вильфор, а мстителем буду я!
- Что вы хотите сказать, сударь! - пробормотал Вильфор; полубезумный
выкрик Морреля заставил его содрогнуться.
- Я хочу сказать, что в вас - два человека, сударь! - продолжал Мор-
рель. - Отец довольно плакал - пусть выступит королевский прокурор.
Глаза Нуартье сверкнули; Д'Авриньи подошел ближе.
- Я знаю, что говорю, сударь, - продолжал Моррель, читая по лицам
присутствующих все их чувства, - и вы знаете не хуже моего то, что я
скажу: Валентину убили!
Вильфор опустил голову; Д'Авриньи подошел еще на шаг; Нуартье утвер-
дительно опустил веки.
- В наше время, - продолжал Моррель, - живое существо, даже не такое
юное и прекрасное, как Валентина, не может умереть насильственной
смертью без того, чтобы не потребовали отчета в его гибели. Господин ко-
ролевский прокурор, - закончил Моррель с возрастающим жаром, - здесь нет
места жалости! Я вам указываю на преступление, ищите убийцу!
И его неумолимый взгляд вопрошал Вильфора, который в свою очередь ис-
кал взгляда то Нуартье, то Д'Авриньи.
Но вместо того чтобы поддержать Вильфора, отец и доктор ответили ему
таким же непреклонным взглядом.
- Да! - показал старик.
- Верно! - сказал д'Авриньи.
- Вы ошибаетесь, сударь, - проговорил Вильфор, пытаясь побороть волю
трех человек и свое собственное волнение, - в моем доме не совершается
преступлений; меня разит судьба, меня тяжко испытывет бог, - но у меня
никого не убивают!
Глаза Нуартье сверкнули; д'Авриньи открыл рот, чтобы возразить.
Моррель протянул руку, призывая к молчанию.
- А я вам говорю, что здесь убивают! - сказал он негромко, но грозно.
Я вам говорю, что это уже четвертая жертва за четыре месяца!
Я вам говорю, что четыре дня тому назад уже пытались отравить Вален-
тину, но это не удалось, благодаря предосторожности господина Нуартье!
Я вам говорю, что дозу удвоили или переменили яд, и на этот раз зло-
деяние удалось!
Я вам говорю, что вы это знаете так же хорошо, как и я, потому что
господин д'Авриньи вас об этом предупредил и как врач и как друг.
- Вы бредите, сударь, - сказал Вильфор, тщетно пытаясь освободиться
от захлестнувшей его петли.
- Я брежу? - воскликнул Моррель. - В таком случае я обращаюсь к само-
му господину д'Авриньи. Спросите у него, сударь, помнит ли он слова,
произнесенные им в вашем саду, перед этим домом в вечер смерти госпожи
де Сен-Меран; тогда вы оба, думая, что вы одни, говорили об этой траги-
ческой смерти; вы ссылаетесь на судьбу, вы несправедливо обвиняете бога,
но судьба и бог участвовали в этой смерти только тем, что создали убийцу
Валентины!
Вильфор и д'Авриньи переглянулись.
- Да, да, припомните, - сказал Моррель, - вы думали, что эти слова
были сказаны в тишине и одиночестве, затерялись во мраке, но они достиг-
ли моих ушей.
Конечно, после этого вечера, видя преступную снисходительность госпо-
дина де Вильфор к своим близким, я должен был все раскрыть властям. Я не
был бы тогда одним из виновников твоей смерти, Валентина, любимая! Но
виновник превратится в мстителя; это четвертое убийство очевидно для
всякого, и если отец твой покинет тебя, Валентина, клянусь тебе, я сам
буду преследовать убийцу!
И словно природа сжалилась, наконец, над этим сильным человеком, го-
товым сломиться под натиском собственной силы, - последние слова Морреля
замерли в его гортани, из груди его вырвалось рыдание, непокорные слезы
хлынули из глаз, он покачнулся и с плачем вновь упал на колени у кровати
Валентины.
Тогда настала очередь д'Авриньи.
- Я разделяю чувства господина Морреля и тоже требую правосудия, -
сказал он громко. - У меня сердце разрывается от мысли, что моя малодуш-
ная снисходительность поощрила убийцу!
- Боже мой! - еле слышно прошептал Вильфор.
Моррель поднял голову и, читая в глазах старика, горящих нечеловечес-
ким пламенем, сказал:
- Смотрите, господин Нуартье хочет говорить.
- Да, - показал Нуартье, с выражением особенно ужасным, потому что
все способности этого несчастного, беспомощного старика были сосредото-
чены в его взгляде.
- Вы знаете убийцу? - спросил Моррель.
- Да, - ответил Нуартье.
- И вы нам укажете его? - воскликнул Максимилиан, - Мы слушаем! Гос-
подин д'Авриньи, слушайте!
Глаза Нуартье улыбнулись несчастному Моррелю грустно и нежно, одной
из тех улыбок, которые так часто радовали Валентину.
Затем, как бы приковав глаза собеседника к своим, он перевел взгляд
на дверь.
- Вы хотите, чтобы я вышел? - горестно воскликнул Моррель.
- Да, - показал Нуартье.
- Пожалейте меня!
Глаза старика оставались неумолимо устремленными на дверь.
- Но потом мне можно будет вернуться? - спросил Максимилиан.
- Да.
- Я должен выйти один?
- Нет.
- Кого же я должен увести? Господина де Вильфор?
- Нет.
- Доктора?
- Да.
- Вы хотите остаться один с господином де Вильфор?
- Да.
- А он поймет вас?
- Да.
- Будьте спокойны, - сказал Вильфор, радуясь, что следствие будет
вестись с глазу на глаз, - я отлично понимаю отца.
Хотя он говорил это с почти радостным выражением, зубы его громко
стучали.
Д'Авриньи взял Максимилиана под руку и увел его в соседнюю комнату.
Тогда во всем доме воцарилось молчание, более глубокое, чем молчание
смерти.
Наконец через четверть часа послышались нетвердые шаги, и Вильфор по-
явился на пороге гостиной, где находились д'Авриньи и Моррель, один, -
погруженный в задумчивость, другой - задыхающийся от горя.
- Идемте, - сказал Вильфор.
И он подвел их к Нуартье.
Моррель внимательно посмотрел на Вильфора.
Лицо королевского прокурора было мертвенно бледно; багровые пятна
выступили у него на лбу; его пальцы судорожно теребили перо, ломая его
на мелкие куски.
- Господа, - сдавленным голосом сказал он д'Авриньи и Моррелю, - дай-
те мне честное слово, что эта ужасная тайна останется погребенной в на-
ших сердцах!
У тех вырвалось невольное движение.
- Умоляю вас!.. - продолжал Вильфор.
- А что же виновник!.. - сказал Моррель. - Убийца!.. Отравитель!..
- Будьте спокойны, сударь, правосудие совершится, - сказал Вильфор. -
Мой отец открыл мне имя виновного; мой отец жаждет мщения, как и вы; но
он, как и я, заклинает вас хранить преступление в тайне. Правда, отец?
- Да, - твердо показал Нуартье.
Моррель невольно отшатнулся с жестом ужаса и недоверия.
- Сударь, - воскликнул Вильфор, удерживая Морреля за руку, - вы знае-
те, мой отец непреклонный человек, и если он обращается к вам с такой
просьбой, значит, он верит, что Валентина будет страшно отомщена. Прав-
да, отец?
Старик сделал знак, что да.
Вильфор продолжал:
- Он меня знает, а я дал ему слово. Можете быть спокойны, господа; я
прошу у вас три дня, это меньше, чем у вас попросил бы суд; и через три
дня мщение, которое постигнет убийцу моей дочери, заставит содрогнуться
самое бесчувственное сердце. Правда, отец?
При этих словах он скрипнул зубами и потряс мертвую руку старика.
- Обещание будет исполнено, господин Нуартье? - спросил Моррель;
д'Авриньи взглядом спросил о том же.
- Да! - показал Нуартье с мрачной радостью в глазах.
- Так поклянитесь, господа, - сказал Вильфор, соединяя руки д'Авриньи
и Морреля, - поклянитесь, что вы пощадите честь моего дома и предостави-
те мщение мне.
Д'Авриньи отвернулся и неохотно прошептал "да", но Моррель вырвал ру-
ку из рук Вильфора, бросился к постели, прижался губами к холодным губам
Валентины и выбежал вон с протяжным стоном отчаяния.
Как мы уже сказали, все слуги исчезли.
Поэтому Вильфору пришлось просить д'Авриньи взять на себя все те мно-
гочисленные и сложные хлопоты, которые влечет за собой смерть в наших
больших городах, особенно смерть при таких подозрительных обстоя-
тельствах.
Что касается Нуартье, то было страшно смотреть на это недвижимое го-
ре, это окаменелое отчаяние, эти беззвучные слезы.
Вильфор заперся в своем кабинете; д'Авриньи пошел за городским вра-
чом, обязанность которого - свидетельствовать смерть и которого вырази-
тельно именуют "доктором мертвых".
Нуартье не захотел расставаться с внучкой.
Через полчаса д'Авриньи вернулся со своим собратом; дверь с улицы бы-
ла заперта, и, так как привратник исчез вместе с остальными слугами,
Вильфор сам пошел отворить.
Но у комнаты Валентины он остановился; у него не было сил снова войти
туда.
Оба доктора вошли одни.
Нуартье сидел у кровати, бледный, как сама покойница, недвижимый и
безмолвный, как она.
Доктор мертвых подошел к постели с равнодушием человека, который пол-
жизни проводит с трупами, откинул с лица девушки простыню и приоткрыл ей
губы.
- Да, - сказал д'Авриньи со вздохом, - бедная девушка мертва, сомне-
ний нет.
- Да, - коротко ответил доктор мертвых, снова закрывая простыней лицо
Валентины.
Нуартье глухо захрипел.
Д'Авриньи обернулся; глаза старика сверкали.
Д'Авриньи понял, что он хочет видеть свою внучку; он подошел к крова-
ти, и, пока второй врач полоскал в хлористой воде пальцы, которые косну-
лись губ умершей, он открыл это спокойное и бледное лицо, похожее на ли-
цо спящего ангела.
Слезы, выступившие на глазах Нуартье, сказали Д'Авриньи, как глубоко
благодарен ему несчастный старик.
Доктор мертвых написал свидетельство тут же в комнате Валентины, на
краю стола, и, совершив эту последнюю формальность, вышел, провожаемый
Д'Авриньи.
Вильфор услышал, как они спускались с лестницы, и вышел из своего ка-
бинета.
Сказав несколько слов благодарности доктору, он обратился к Д'Ав-
риньи.
- Теперь нужен священник, - сказал он.
- Есть какой-нибудь священник, которого вы хотели бы пригласить? -
спросил Д'Авриньи.
- Нет, - отвечал Вильфор, - обратитесь к ближайшему.
- Ближайший, - сказал городской врач, - это итальянский аббат, посе-
лившийся в доме рядом с вами. Хотите, проходя мимо, я его попрошу?
- Будьте добры, Д'Авриньи, - сказал Вильфор, - пойдите с господином
доктором. Вот ключ, чтобы вы могли входить и выходить, когда вам нужно.
Приведите священника и устройте его в комнате моей бедной девочки.
- Вы хотите с ним поговорить?
- Я хочу побыть один. Вы меня простите, правда? Священник должен по-
нимать все страдания, тем более страдания отца.
Вильфор вручил д'Авриньи ключ, поклонился еще раз городскому врачу и,
вернувшись к себе в кабинет, принялся за работу.
Есть люди, для которых работа служит лекарством от всех зол.
Выйдя на улицу, оба врача заметили человека в черной сутане, стоящего
на пороге соседнего дома.
- Вот тот, о.ком я вам говорил, - сказал доктор мертвых.
Д'Авриньи подошел к священнику:
- Сударь, не согласитесь ли вы оказать услугу несчастному отцу, поте-
рявшему только что дочь, королевскому прокурору де Вильфор?
- Да, сударь, - отвечал священник с сильным итальянским акцентом, - я
знаю, смерть поселилась в его доме.
- Тогда мне незачем говорить вам, какого рода помощи он от вас ожида-
ет.
- Я шел предложить свои услуги, сударь, - сказал священник, - наше
назначение - идти навстречу нашим обязанностям.
- Это молодая девушка.
- Да, знаю; мне сказали слуги, я видел, как они бежали из дома. Я уз-
нал, что ее имя Валентина, и я уже молился за нее.
- Благодарю вас, - сказал Д'Авриньи, - и раз вы уже приступили к ва-
шему святому служению, благоволите его продолжить. Будьте возле усопшей,
и вам скажет спасибо безутешная семья.
- Иду, сударь, - отвечал аббат, - и смею сказать, что не будет молит-
вы горячей, чем моя.
Д'Авриньи взял аббата за руку и, не встретив Вильфора, затворившегося
у себя в кабинете, проводил его к покойнице, которую должны были облечь
в саван только ночью.
Когда они входили в комнату, глаза Нуартье встретились с глазами аб-
бата; вероятно, Нуартье увидел в них что-то необычайное, потому что
взгляд его больше не отрывался от лица священника.
Д'Авриньи поручил попечению аббата не только усопшую, но и живого, и
тот обещал Д'Авриньи помолиться о Валентине и позаботиться о Нуартье.
Обещание аббата звучало торжественно; и для того, должно быть, чтобы
ему не мешали в его молитве и не беспокоили Нуартье в его горе, он, едва
Д'Авриньи удалился, запер на задвижку не только дверь, в которую вышел
доктор, но и ту, которая вела к г-же де Вильфор.
VII. ПОДПИСЬ ДАНГЛАРА
Утро настало пасмурное и унылое.
Ночью гробовщики исполнили свою печальную обязанность и зашили лежа-
щее на кровати тело в саван - скорбную одежду усопших, которая, чтобы ни
говорили о всеобщем равенстве перед смертью, служит последним напомина-
нием о роскоши, любимой ими при жизни.
Этот саван был не что иное как кусок тончайшего батиста, купленный
Валентиной две недели тому назад.
Нуартье еще вечером перенесли из комнаты Валентины в его комнату;
против всяких ожиданий, старик не противился тому, что его разлучают с
телом внучки.
Аббат Бузони пробыл до утра и на рассвете ушел, никому не сказав ни
слова.
В восемь часов приехал д'Авриньи; он встретил Вильфора, который шел к
Нуартье, и отправился вместе с ним, чтобы узнать, как старик провел
ночь.
Они застали его в большом кресле, служившем ему кроватью; старик спал
спокойным, почти безмятежным сном.
Удивленные, они остановились на пороге.
- Посмотрите, - сказал д'Авриньи Вильфору, - природа умеет успокоить
самое сильное горе; конечно, никто не скажет, что господин Нуартье не
любил своей внучки, и, однако, он спит.
- Да, вы правы, - с недоумением сказал Вильфор, - он спит, и это
очень странно: ведь из-за малейшей неприятности он способен не спать це-
лыми ночами.
- Горе сломило его, - отвечал д'Авриньи.
И оба, погруженные в раздумье, вернулись в кабинет королевского про-
курора.
- А вот я не спал, - сказал Вильфор, указывая д'Авриньи на нетронутую
постель, - меня горе не может сломить; уже две ночи я не ложился; но за-
то посмотрите на мой стол: сколько я написал в эти два дня и две ночи!..
Сколько рылся в этом деле, сколько заметок сделал на обвинительном акте
убийцы Бенедетто!.. О работа, моя страсть, мое счастье, мое безумие, ты
одна можешь победить все мои страдания!
И он судорожно сжал руку д'Авриньи.
- Я вам нужен? - спросил доктор.
- Нет, - сказал Вильфор, - только возвращайтесь, пожалуйста, к один-
надцати часам, в двенадцать часов состоится... вынос... Боже мой, моя
девочка, моя бедная девочка!
И королевский прокурор, снова становясь человеком, поднял глаза к не-
бу и вздохнул.
- Вы будете принимать соболезнования?
- Нет, один мой родственник берет на себя эту тягостную обязанность.
Я буду работать, доктор; когда я работаю, все исчезает.
И не успел доктор дойти до дверей, как королевский прокурор снова
принялся за свои бумаги.
На крыльце д'Авриньи встретил родственника, о котором ему говорил
Вильфор, личность незначительную как в этой повести, так и в семье, одно
из тех существ, которые от рождения предназначены играть в жизни роль
статиста.
Одетый в черное, с крепом на рукаве, он явился в дом Вильфора с подо-
бающим случаю выражением лица, намереваясь его сохранить, пока требует-
ся, и немедленно сбросить после церемонии.
В одиннадцать часов траурные кареты застучали по мощеному Двору, и
предместье Сент-Оноре огласилось гулом толпы, которая одинаково жадно
смотрит и на радости и на печали богачей и бежит на пышные похороны с
той же торопливостью, что и на свадьбу герцогини.
Понемногу гостиная, где стоял гроб, наполнилась посетителями; сначала
явились некоторые наши старые знакомые - Дебрэ, Шато-Рено, Бошан, потом
все знаменитости судебного, литературного и военного мира; ибо г-н де
Вильфор, не столько даже по своему общественному положению, сколько в
силу личных достоинств, занимал одно из первых мест в парижском свете.
Родственник стоял у дверей, встречая прибывающих, и для равнодушных
людей, надо сознаться, было большим облегчением увидеть равнодушное ли-
цо, не требовавшее лицемерной печали, притворных слез, как это полага-
лось бы в присутствии отца, брата или жениха.
Те, кто были знакомы между собой, подзывали друг друга взглядом и со-
бирались группами. Одна такая группа состояла из Дебрэ, Шато-Рено и Бо-
шана.
- Бедняжка, - сказал Дебрэ, невольно, как, впрочем, и все, платя дань
печальному событию, - такая богатая! Такая красивая! Могли бы вы поду-
мать об этом, Шато-Рено, когда мы пришли... давно ли?.. да три недели,
месяц тому назад самое большое... подписывать ее брачный договор, кото-
рый так и не был подписан?
- Нет, признаться, - сказал Шато-Рено.
- Вы ее знали?
- Я говорил с ней раза два на балу у госпожи де Морсер; она мне пока-
залась очаровательной, только немного меланхоличной. А где мачеха, вы не
знаете?
- Она проведет весь день у жены этого почтенного господина, который
нас встречал.
- Кто он такой?
- Это вы о ком?
- Да господин, который нас встречал. Он депутат?
- Нет, - сказал Бошан, - я осужден видеть наших законодателей каждый
день, и эта физиономия мне незнакома.
- Вы упомянули об этой смерти в своей газете?
- Заметка не моя, но она наделала шуму, и я сомневаюсь, чтобы она бы-
ла приятна Вильфору. Насколько я знаю, в ней сказано, что если бы четыре
смерти последовали одна за другой в каком-нибудь другом доме, а не в до-
ме королевского прокурора, то королевский прокурор был бы, наверное, бо-
лее взволнован.
- Но доктор д'Авриньи, который лечит и мою мать, говорит, что Вильфор
в большом горе, - заметил ШатоРено.
- Кого вы ищете, Дебрэ?
- Графа Монте-Кристо.
- Я встретил его на Бульваре, когда шел сюда. Он, по-видимому, соби-
рается уезжать; он ехал к своему банкиру, - сказал Бошан.
- Его банкир - Данглар? - спросил Шато-Рено у Дебрэ.
- Как будто да, - отвечал личный секретарь с некоторым смущением, -
но здесь не хватает не только МонтеКристо. Я не вижу Морреля.
- Морреля? А разве он с ними знаком? - спросил Шато-Рено.
- Мне кажется, он был представлен только госпоже де Вильфор.
- Все равно, ему бы следовало прийти, - сказал Дебрэ, - о чем он бу-
дет говорить вечером? Эти похороны - злоба дня. Но тише, помолчим; вот
министр юстиции и исповеданий; он почтет себя обязанным обратиться с ма-
леньким спичем к опечаленному родственнику.
И молодые люди подошли к дверям, чтобы услышать "спич" министра юсти-
ции и исповеданий.
Бошан сказал правду; идя на похороны, он встретил Монте-Кристо, кото-
рый ехал к Данглару, на улицу Шоссед'Антен.
Банкир из окна увидел коляску графа, въезжающую во двор, и вышел ему
навстречу с грустным, но приветливым лицом.
- Я вижу, граф, - сказал он, протягивая руку МонтеКристо, - вы заеха-
ли выразить мне сочувствие. Да, такое несчастье посетило мой дом, что,
увидав вас, я даже задал себе вопрос, не пожелал ли я несчастья этим
бедным Морсерам, - это оправдало бы пословицу: "Не рой другому яму, сам
в нее попадешь". Но нет, честное слово, я не желал Морсеру зла; быть мо-
жет, он был немного спесив для человека, начавшего с пустыми руками, как
и я, обязанного всем самому себе, как и я; но у всякого свои недостатки.
Будьте осторожны, граф: людям нашего поколения... впрочем, простите, вы
не нашего поколения, вы - человек молодой... Людям моего поколения не
везет в этом году: свидетель тому - наш пуританин, королевский прокурор,
который только что потерял дочь. Вы посмотрите: у Вильфора странным об-
разом погибает вся семья; Морсер опозорен и кончает самоубийством; я
стал посмешищем из-за этого негодяя Бенедетто и вдобавок...
- Что вдобавок? - спросил граф.
- Увы, разве вы не знаете?
- Какое-нибудь новое несчастье?
- Моя дочь...
- Мадемуазель Данглар?
- Эжени нас покидает.
- Да что вы!
- Да, дорогой граф. Ваше счастье, что у вас нет ни жены, ни детей!
- Вы находите?
- Еще бы!
- И вы говорите, что мадемуазель Эжени...
- Она не могла перенести позора, которым нас покрыл этот негодяй, и
попросила меня отпустить ее путешествовать.
- И она уехала?
- В прошлую ночь.
- С госпожой Данглар?
- Нет, с одной нашей родственницей... Но как-никак мы потеряли нашу
дорогую Эжени: сомневаюсь, чтобы с ее характером она согласилась ког-
да-либо вернуться во Францию!
- Что поделаешь, дорогой барон, - сказал Монте-Кристо. - Все эти се-
мейные горести - катастрофа для какогонибудь бедняка, у которого ребенок
- единственное богатство, но они не так страшны для миллионера. Что бы
ни говорили философы, деловые люди всегда докажут им противное; деньги
утешают во многих бедах, а вы должны утешиться скорее, чем кто бы то ни
было, если вы верите в целительную силу этого бальзама; вы - король фи-
нансов, точка пересечения всех могущественных сил.
Данглар искоса взглянул на графа, стараясь понять, смеется ли он, или
говорит серьезно.
- Да, - сказал он, - если богатство утешает, я должен быть утешен: я
богат.
- Так богаты, дорогой барон, что ваше богатство подобно пирамидам;
если бы хотели их разрушить, то не посмели бы; а если бы посмели, то не
смогли бы.
Данглар улыбнулся доверчивому простодушию графа.
- Кстати, когда вы вошли, я как раз выписывал пять бумажек; две из
них я уже подписал; разрешите мне подписать три остальные?
- Пожалуйста, дорогой барон, пожалуйста.
Наступило молчание, слышно было, как скрипело перо банкира; Мон-
те-Кристо разглядывал раззолоченную лепку потолка.
- Испанские? - сказал Монте-Кристо. - Или гаитийские, или неаполи-
танские?
- Нет, - отвечал Данглар, самодовольно посмеиваясь, - чеки на
предъявителя, чеки на Французский банк. Вот, граф, - прибавил он, - вы -
император - финансов, если я - король; часто вам случалось видеть такие
вот клочки бумаги стоимостью по миллиону?
Монте-Кристо взял в руку, словно желая их взвесить, пять клочков бу-
маги, горделиво переданных ему Дангларом, и прочел:
"Господин директор банка, благоволите уплатить предъявителю сего за
мой счет один миллион франков. Барон Данглар".
- Один, два, три, четыре, пять, - сказал Монте-Кристо, - пять миллио-
нов! Черт возьми, вот так размах, господин Крез!
- Вот как я делаю дела! - сказал Данглар.
- Это удивительно, особенно, если эта сумма, в чем я, впрочем, не
сомневаюсь, будет уплачена наличными.
- Так оно и будет, - сказал Данглар.
- Хорошо иметь такой кредит; в самом деле, только во Франции видишь
такие вещи; пять клочков бумаги, которые стоять пять миллионов; нужно
видеть это, чтобы поверить.
- А вы сомневаетесь?
- Нет.
- Вы это говорите таким тоном... Хотите, доставьте себе удовольствие:
пойдите с моим доверенным в банк, и вы увидите, как он выйдет оттуда с
облигациями казначейства на ту же сумму.
- Нет, право, это слишком любопытно, - сказал Монте-Кристо, складывая
все пять чеков, - я сам произведу опыт. Мой кредит у вас был на шесть
миллионов; я взял девятьсот тысяч франков, за вами остается пять миллио-
нов сто тысяч. Я беру ваши клочки бумаги, которые я принимаю за валюту
при одном взгляде на вашу подпись, и вот вам общая расписка на шесть
миллионов, которая уравнивает наши счеты. Я приготовил ее заранее, так
как должен сознаться, что мне очень нужны деньги сегодня.
И, кладя чеки в карман, он другой рукой протянул банкиру расписку.
Молния, упавшая у ног Данглара, не поразила бы его большим ужасом.
- Как же так? - пролепетал он. - Вы берете эти деньги, граф? Но,
простите, эти деньги я должен приютам, это вклад, и я обещал уплатить
сегодня.
- А, это другое дело, - сказал Монте-Кристо. - Мне не нужны непремен-
но эти чеки, заплатите мне какими-нибудь другими ценностями; я их взял
просто из любопытства, чтобы иметь возможность рассказывать повсюду, что
без всякого предупреждения, не попросив у меня и пяти минут отсрочки,
банк Данглара выплатил мне пять миллионов наличными. Это было бы велико-
лепно! Но вот ваши чеки; повторяю, дайте мне что-нибудь другое.
Он подал чеки Данглару, и тот, смертельно бледный, протянул было ру-
ку, как коршун протягивает когти сквозь прутья клетки, чтобы вцепиться в
мясо, которое у него отнимают.
Но вдруг он спохватился, сделал над собой усилие и сдержался. Затем
он улыбнулся, и его искаженное лицо смягчилось.
- Впрочем, - сказал он, - ваша расписка это те же деньги.
- Ну, конечно! Будь вы в Риме, Томсон и Френч платили бы вам по моей
расписке с той же легкостью, с какой вы сами сделали это сейчас.
- Извините меня, граф, извините.
- Так я могу оставить эти деньги себе?
- Да, да, оставьте, - сказал Данглар, отирая вспотевший лоб.
Монте-Кристо положил чеки обратно в карман, причем лицо его ясно го-
ворило:
"Что ж, подумайте; если вы раскаиваетесь, еще не поздно".
- Нет, пет, - сказал Данглар, оставьте эти чеки себе. Но, вы знаете,
мы, финансисты, очень щепетильны. Я предназначал эти деньги приютам, и
мне казалось, что я их обкрадываю, если не плачу именно этими чеками,
как будто деньги не все одинаковы. Простите меня!
И он громко, но нервически рассмеялся.
- Прощаю, - любезно отвечал Монте-Кристо, - и кладу деньги в карман.
И он вложил чеки в свой бумажник.
- Но у вас остается еще сто тысяч франков? - сказал Данглар.
- О, пустяки! - сказал Монте-Кристо. - Лаж, вероятно, составляет
приблизительно ту же сумму; оставьте ее себе, и мы будем квиты.
- Вы говорите серьезно, граф?
- Я никогда не шучу с банкирами, - отвечал МонтеКристо с серьез-
ностью, граничащей с дерзостью.
И он направился к двери как раз в ту минуту, когда лакей докладывал:
- Господин де Бовиль, главный казначей Управления приютов.
- Вот видите, - сказал Монте-Кристо, - я пришел как раз вовремя, что-
бы воспользоваться вашими чеками; их берут нарасхват.
Данглар снова побледнел и поспешил проститься с графом.
Монте-Кристо обменялся церемонным поклоном с г-ном де Бовиль, который
дожидался в приемной и был тотчас же после ухода графа введен в кабинет
Данглара.
На лице графа, всегда таком серьезном, мелькнула мимолетная улыбка,
когда в руке у казначея приютов оп увидел бумажник.
У дверей ею ждала коляска, и он велел тотчас же ехать в банк.
Тем временем Данглар, подавляя волнение, шел навстречу своему посети-
телю.
Нечего и говорить, что на его губах застыла приветливая улыбка.
- Здравствуйте, дорогой кредитор, - сказал он, - потому что я бьюсь
об заклад, что ко мне является именно кредитор.
- Вы угадали, барон, - отвечал Бовиль, - в моем лице к вам являются
приюты: вдовы и сироты моей рукой просят у вас подаяния в пять миллио-
нов.
- А еще говорят, что сироты достойны сожаления! - сказал Данглар,
продолжая шутку. - Бедные дети!
- Вот я и пришел от их имени, - сказал Бовиль. - Вы должны были полу-
чить мое письмо вчера...
- Да.
- Вот и я, с распиской в получении.
- Дорогой де Бовиль, - сказал Данглар, - ваши вдовы и сироты, если вы
ничего не имеете против, будут добры подождать двадцать четыре часа, по-
тому что граф Монте-Кристо, который только что отсюда вышел... ведь вы с
ним встретились, правда?
- Да, так что же?
- Так вот, Монте-Кристо унес их пять миллионов!
- Как так?
- Граф имел у меня неограниченный кредит, открытый римским домом Том-
сон и Френч. Он попросил у меня сразу пять миллионов, и я дал ему чек на
банк; там я держу свои деньги; вы понимаете, я боюсь, что если я потре-
бую у управляющего банком десять миллионов в один день, это может ему
показаться весьма странным. В два дня - другое дело, - добавил Данглар с
улыбкой.
- Да что вы! - недоверчиво воскликнул Бовиль. - Пять миллионов этому
господину, который только что вышел отсюда и еще раскланялся со мной,
как будто я с ним знаком?
- Быть может, он вас знает, хотя вы с ним и не знакомы. Граф Мон-
те-Кристо знает всех.
- Пять миллионов!
- Вот его расписка. Поступите, как апостол Фома: посмотрите и потро-
гайте.
Бовиль взял бумагу, которую ему протягивал Данглар, и прочел:
"Получил от барона Данглара пять миллионов сто тысяч франков, кото-
рые, по его желанию, будут ему возмещены банкирским домом Томсон и Френч
в Риме".
- Все верно! - сказал он.
- Вам известен дом Томсон и Френч?
- Да, - сказал Бовиль, - у меня была с ним однажды сделка в двести
тысяч франков; но с тех пор я больше ничего о нем не слышал.
- Это один из лучших банкирских домов в Европе, - сказал Данглар,
небрежно бросая на стол взятую им из рук Бовиля расписку.
- И на его счету было пять миллионов только у вас? Да это какой-то
набоб, этот граф Монте-Кристо!
- Я уж, право, не знаю, кто он такой, но у него было три неограничен-
ных кредита: один у меня, другой у Ротшильда, третий у Лаффита; и, как
видите, - небрежно добавил Данглар, - он отдал предпочтение мне и оста-
вил сто тысяч франков на лаж.
Бовиль выказал все признаки величайшего восхищения.
- Нужно будет его навестить, - сказал он. - Я постараюсь, чтобы он
основал у нас какое-нибудь благотворительное заведение.
- И это дело верное; он одной милостыни раздает больше, чем на двад-
цать тысяч франков в месяц.
- Это замечательно! Притом, я ему поставлю в пример госпожу де Морсер
и ее сына.
- В каком отношении?
- Они пожертвовали все свое состояние приютам.
- Какое состояние?
- Да их собственное, состояние покойного генерала де Морсер.
- Но почему?
- Потому, что они не хотели пользоваться имуществом, приобретенным
такими низкими способами.
- Чем же они будут жить?
- Мать уезжает в провинцию, а сын поступает на военную службу.
- Скажите, какая щепетильность! - воскликнул Данглар.
- Я не далее как вчера зарегистрировал дарственный акт.
- И сколько у них было?
- Да не слишком много, миллион двести тысяч с чемто. Но вернемся к
нашим миллионам.
- Извольте, - сказал самым естественным тоном Данглар. - Так вам
очень спешно нужны эти деньги?
- Очень: завтра у нас кассовая ревизия.
- Завтра! Почему вы это сразу не сказали? До завтра еще целая веч-
ность! В котором часу ревизия?
- В два часа.
- Пришлите в полдень, - сказал с улыбкой Данглар.
Бовиль в ответ только кивнул головой, теребя свой бумажник.
- Или вот что, - сказал Данглар, - можно сделать лучше.
- Что именно?
- Расписка графа Монте-Кристо - это те же деньги; предъявите эту рас-
писку Ротшильду или Лаффиту; они тотчас же ее примут.
- Несмотря на то, что им придется рассчитываться с Римом?
- Разумеется; вы только потеряете тысяч пять-шесть на учете.
Казначей подскочил.
- Ну нет, знаете: я лучше подожду до завтра. Как вы это просто гово-
рите!
- Прошу прощения, - сказал Данглар с удивительной наглостью, - я было
подумал, что вам нужно покрыть небольшую недостачу.
- Что вы! - воскликнул казначей.
- Это бывает у нас, и тогда приходится идти на жертвы.
- Слава богу, нет, - сказал Бовиль.
- В таком случае до завтра; согласны, мой дорогой?
- Хорошо, до завтра; но уж наверное?
- Да вы шутите! Пришлите в полдень, банк будет предупрежден.
- Я приду сам.
- Тем лучше, я буду иметь удовольствие увидеться с вами.
Они пожали друг другу руки.
- Кстати, - сказал Бовиль, - разве вы не будете на похоронах бедной
мадемуазель де Вильфор? Я встретил процессию на Бульваре.
- Нет, - отвечал банкир, - я еще немного смешон после этой истории с
Бенедетто и прячусь.
- Напрасно; чем вы виноваты?
- Знаете, мой дорогой, когда носишь незапятнанное имя, как мое, ста-
новишься щепетилен.
- Все сочувствуют вам, поверьте, и все особенно жалеют вашу дочь.
- Бедная Эжени! - произнес Данглар с глубоким вздохом. - Вы знаете,
что она возвращается?
- Нет.
- Увы, к несчастью, это так. На следующий день после скандала она ре-
шила уехать с подругой-монахиней; она хочет поискать какой-нибудь стро-
гий монастырь в Италии или Испании.
- Это ужасно!
И господин де Бовиль удалился, выражая свои соболезнования несчастно-
му отцу.
Но едва он вышел, как Данглар с выразительным жестом, о котором могут
составить себе представление только те, кто видел, как Фредерик играет
Робер-Макера [61], воскликнул:
- Болван!!!
И, пряча расписку Монте-Кристо в маленький бумажник, добавил:
- Приходи в полдень! В полдень я буду далеко!
Затем он запер двери на ключ, опорожнил все ящики своей кассы, собрал
тысяч пятьдесят кредитными билетами, сжег кое-какие бумаги, другие поло-
жил на видное место и сел писать письмо; кончив его, он запечатал кон-
верт и надписал:
"Баронессе Данглар".
- Вечером я сам положу его к ней на туалетный столик, - пробормотал
он.
Затем он достал из ящика стола паспорт.
- Отлично, - сказал он, - действителен еще на два месяца.
VIII. КЛАДБИЩЕ ПЕР-ЛАШЕЗ
Бовиль в самом деле встретил похоронную процессию, провожавшую Вален-
тину к месту последнего упокоения.
Погода была хмурая и облачная: ветер, еще теплый, но уже гибельный
для желтых листьев, срывал их с оголяющихся ветвей и кружил над огромной
толпой, заполнявшей Бульвары.
Вильфор, истый парижанин, смотрел на кладбище Пер-Лашез как на
единственное, достойное принять прах одного из членов парижской семьи;
все остальные кладбища казались ему слитком провинциальными, какимито
меблированными комнатами смерти. Только на кладбище Пер-Лашез покойник
из хорошего общества был у себя дома.
Здесь, как мы видели, он купил в вечное владение место, на котором
возвышалась усыпальница, так быстро заселившаяся всеми членами его пер-
вой семьи.
Надпись на фронтоне мавзолея гласила: "Семья СенМеран и Вильфор", -
такова была последняя воля бедной Рене, матери Валентины.
Итак, пышный кортеж от предместья Сент-Оноре продвигался к Пер-Лашез.
Пересекли весь Париж, прошли по предместью Тампль, затем по наружным
Бульварам до кладбища. Более пятидесяти собственных экипажей следовало
за двадцатью траурными каретами, а за этими пятьюдесятью экипажами более
пятисот человек шло пешком.
Это были почти все молодые люди, которых, как громом, поразила смерть
Валентины; несмотря на ледяное веяние века, на прозаичность эпохи, они
поддавались поэтическому обаянию этой прекрасной, непорочной плени-
тельной девушки, погибшей в цвете лет.
Когда процессия приближалась к заставе, появился экипаж, запряженный
четырьмя резвыми лошадьми, которые сразу остановились; их нервные ноги
напряглись, как стальные пружины: приехал граф Монте-Кристо.
Граф вышел из коляски и смешался с толпой, провожавшей пешком похо-
ронную колесницу.
Шато-Рено заметил его; он тотчас же оставил свою карету и присоеди-
нился к нему. Бошан также покинул свой наемный кабриолет.
Граф внимательно осматривал толпу; он, видимо, искал кого-то. Наконец
он не выдержал.
- Где Моррель? - спросил он. - Кто-нибудь из вас, господа, знает, где
он?
- Мы задавали себе этот вопрос еще в доме покойной, - сказал Шато-Ре-
но, - никто из нас его не видел.
Граф замолчал, продолжая оглядываться.
Наконец пришли на кладбище.
Монте-Кристо зорко оглядел рощи тисов и сосен и вскоре перестал бес-
покоиться; среди темных грабин промелькнула тень, и Монте-Кристо, должно
быть, узнал того, кого искал.
Все знают, что такое похороны в этом великолепном некрополе: черные
группы людей, рассеянные по белым аллеям; безмолвие неба и земли, изред-
ка нарушаемое треском ломающихся веток или живой изгороди вокруг ка-
кой-нибудь могилы; скорбные голоса священников, которым вторит то там,
то здесь рыдание, вырвавшееся из-за груды цветов, где поникла женщина с
молитвенно сложенными руками.
Тень, которую заметил Монте-Кристо, быстро пересекла рощу за могилой
Элоизы и Абеляра, поравнялась с факельщиками, шедшими во главе процес-
сии, и вместе с ними подошла к месту погребения.
Все взгляды скользили с предмета на предмет.
Но Монте-Кристо смотрел только на эту тень, почти не замеченную окру-
жающими.
Два раза граф выходил из рядов, чтобы посмотреть, не ищет ли рука
этого человека оружия, спрятанного в складках одежды.
Когда кортеж остановился, в этой тени узнали Морреля; бледный, со
впалыми щеками, в наглухо застегнутом сюртуке, судорожно комкая шляпу в
руках, он стоял, прислонясь к дереву, на холме, возвышавшемся над мавзо-
леем, так что мог видеть все подробности предстоящего печального обряда.
Все совершилось согласно обычаям. Несколько человек, - как всегда,
наименее опечаленные, - произнесли речи. Одни оплакивали эту безвремен-
ную кончину; другие распространялись о скорби отца; нашлись и такие, ко-
торые уверяли, что Валентина не раз просила у г-на де Вильфор пощады ви-
новным, над чьей головой он заносил меч правосудия; словом, не жалели
цветистых метафор и прочувствованных оборотов, переиначивая на все лады
стансы Малерба к Дюперье.
Монте-Кристо ничего не слышал; он видел лишь Морреля, чье спокойствие
и неподвижность представляли страшное зрелище для того, кто знал, что
совершается в его душе.
- Посмотрите! - сказал вдруг Бошан, обращаясь Дебрэ. - Вот Моррель!
Куда это он залез?
И они показали на него Шато-Рено.
- Какой он бледный, - сказал тот, вздрогнув.
- Ему холодно, - возразил Дебрэ.
- Нет, - медленно произнес Шато-Рено, - по-моему, он потрясен. Макси-
милиан человек очень впечатлительный.
- Да нет же! - сказал Дебрэ. - Ведь он почти не был знаком с мадемуа-
зель де Вильфор. Вы сами говорили.
- Это верно. Все же, я помню, на балу у госпожи до Морсер он три раза
танцевал с ней; знаете, граф, на том балу, где вы произвели такое впе-
чатление.
- Нет, не знаю, - ответил Монте-Кристо, не замечая даже, на что и ко-
му он отвечает, до того он был занят Моррелем, у которого покраснели ще-
ки, как у человека, старающегося не дышать.
- Речи кончились, прощайте, господа, - вдруг сказал Монте-Кристо.
И он подал сигнал к разъезду, исчезнув сам, причем никто не заметил,
куда он направился.
Церемония похорон кончилась, присутствующие пустились в обратный
путь.
Один Шато-Рено поискал Морреля глазами; но пока он провожал взглядом
удаляющегося графа, Моррель покинул свое место, и Шато-Рено, так и не
найдя его, последовал за Дебрэ и Бошаном.
Монте-Кристо вошел в кусты, и спрятавшись за широкой могилой, следил
за каждым движением Морреля, который приближался к мавзолею, покинутому
любопытными, а потом и могильщиками.
Моррель медленно посмотрел вокруг себя; в то время как его взгляд был
обращен в противоположную сторону, Монте-Кристо незаметно подошел еще на
десять шагов.
Максимилиан опустился на колени.
Граф, пригнувшись, с расширенными, остановившимися глазами, весь в
напряжении готовый броситься по первому знаку, продолжал приближаться к
нему.
Моррель коснулся лбом каменной ограды, обеими руками ухватился за ре-
шетку и прошептал:
- Валентина!
Сердце графа не выдержало звука его голоса; он сделал еще шаг и тро-
нул Морреля за плечо:
- Вы здесь, мой друг, - сказал он, - Я вас искал.
Монте-Кристо ожидал жалоб, упреков, - он ошибался.
Моррель взглянул на него и, с наружным спокойствием, ответил:
- Вы видите, я молился!
Монте-Кристо испытующим взглядом окинул Максимилиана с ног до головы.
Этот осмотр, казалось, успокоил его.
- Хотите, я вас отвезу в город? - предложил он Моррелю.
- Нет, спасибо.
- Не нужно ли вам чего-нибудь?
- Дайте мне молиться.
Граф молча отошел, но лишь для того, чтобы укрыться на новом месте,
откуда он по-прежнему не терял Морреля из виду; наконец тот встал, от-
ряхнул пыль с колен и пошел по дороге в Париж, ни разу не обернувшись.
Он медленно прошел улицу Ла-Рокет.
Граф, отослав свой экипаж, дожидавшийся у ворот кладбища, шел в ста
шагах позади Максимилиана.
Максимилиан пересек канал и по Бульварам достиг улицы Меле.
Через пять минут после того, как калитка закрылась за Моррелем, она
открылась для Монте-Кристо.
Жюли была в саду и внимательно наблюдала, как Пенелон, очень серьезно
относившийся к своей профессии садовника, нарезал черенки бенгальских
роз.
- Граф Монте-Кристо, - воскликнула она с искренней радостью, которую
выражал обычно каждый член семьи, когда Монте-Кристо появлялся на улице
Меле.
- Максимилиан только что вернулся, правда? - спросил граф.
- Да, он, кажется, пришел, - сказала Жюли, - но, прошу вас, позовите
Эмманюеля.
- Простите, сударыня, но мне необходимо сейчас же пройти к Максимили-
ану, - возразил Монте-Кристо, - у меня к нему чрезвычайно важное дело.
- Тогда идите, - сказала она, провожая его своей милой улыбкой, пока
он не исчез на лестнице.
Монте-Кристо быстро поднялся на третий этаж, где жил Максимилиан, ос-
тановившись на площадке, он прислушался: все было тихо.
Как в большинстве старинных домов, занимаемых самим хозяином, на пло-
щадку выходила всего лишь одна застекленная дверь.
Но только в этой застекленной двери не было ключа.
Максимилиан заперся изнутри; а через дверь ничего нельзя было уви-
деть, потому что стекла были затянуты красной шелковой занавеской.
Беспокойство графа выразилось ярким румянцем, - признак необычайного
волнения у этого бесстрастного человека.
- Что делать? - прошептал он.
На минуту он задумался.
- Позвонить? - продолжал он - Нет! Иной раз звонок, чей-нибудь при-
ход, ускоряет решение человека, который находится в таком состоянии, как
Максимилиан, и тогда в ответ на звонок раздается другой звук.
Монте-Кристо вздрогнул с головы до ног, и так как его решения всегда
бывали молниеносны, то он ударил локтем в дверное стекло, и оно разлете-
лось вдребезги, он поднял занавеску и увидел Морреля, который сидел у
письменного стола с пером в руке и резко обернулся при звоне разбитого
стекла.
- Это ничего, - сказал граф, - простите, ради бога, дорогой друг, я
поскользнулся и попал локтем в ваше стекло; раз уж оно разбилось, я этим
воспользуюсь и войду к вам; не беспокойтесь, не беспокойтесь.
И, протянув руку в разбитое стекло, граф открыл дверь.
Моррель встал, явно раздосадованный, и пошел навстречу Монте-Кристо,
не столько, чтобы принять его, сколько чтобы загородить ему дорогу.
- Право же, в этом виноваты ваши слуги, - сказал Монте-Кристо, поти-
рая локоть, - у вас в доме паркет натерт, как зеркало.
- Вы не поранили себя? - холодно спросил Моррель.
- Не знаю. Но что это вы делали? Писали?
- Я?
- У вас пальцы в чернилах.
- Да, я писал, - отвечал Моррель, - это со мной иногда случается,
хоть я и военный.
Монте-Кристо сделал несколько шагов по комнате. Максимилиан не мог не
впустить его; но он шел за ним.
- Вы писали? - продолжал Монте-Кристо, глядя на него пытливо-прис-
тальным взглядом.
- Я уже имел честь сказать вам, что да - отвечал Моррель.
Граф бросил взгляд кругом.
- Положив пистолеты возле чернильницы? - сказал он, указывая Моррелю
на оружие, лежавшее на столе.
- Я отправляюсь путешествовать, - отвечал Максимилиан.
- Друг мой! - сказал Монте-Кристо с бесконечной нежностью.
- Сударь!
- Дорогой Максимилиан, не надо крайних решений, умоляю вас!
- У меня крайние решения? - сказал Моррель, пожимая плечами. - Почему
путешествие - это крайнее решение, скажите, пожалуйста?
- Сбросим маски, Максимилиан, - сказал МонтеКристо. - Вы меня не об-
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145
146
147
148
149
150
151
152
153
154
155
156
157
158
159
160
161
162
163
164
165
166
167
168
169
170
171
172
173
174
175
176
177
178
179
180
181
182
183
184
185
186
187
188
189
190
191
192
193
194
195
196
197
198
199
200
201
202
203
204
205
206
207
208
209
210
211
212
213
214
215
216
217
218
219
220
221
222
223
224
225
226
227
228
229
230
231
232
233
234
235
236
237
238
239
240
241
242
243
244
245
246
247
248
249
250
251
252
253
254
255
256
257
258
259
260
261
262
263
264
265
266
267
268
269
270
271
272
273
274
275
276
277
278
279
280
281
282
283
284
285
286
287
288
289
290
291
292
293
294
295
296
297
298
299
300
301
302
303
304
305
306
307
308
309
310
311
312
313
314
315
316
317
318
319
320
321
322
323
324
325
326
327
328
329
330
331
332
333
334
335
336
337
338
339
340
341
342
343
344
345
346
347
348
349
350
351
352
353
354
355
356
357
358
359
360
361
362
363
364
365
366
367
368
369
370
371
372
373
374
375
376
377
378
379
380
381
382
383
384
385
386
387
388
389
390
391
392
393
394
395
396
397
398
399
400
401
402
403
404
405
406
407
408
409
410
411
412
413
414
415
416
417
418
419
420
421
422
423
424
425
426
427
428
429
430
431
432
433
434
435
436
437
438
439
440
441
442
443
444
445
446
447
448
449
450
451
452
453
454
455
456
457
458
459
460
461
462
463
464
465
466
467
468
469
470
471
472
473
474
475
476
477
478
479
480
481
482
483
484
485
486
487
488
489
490
491
492
493
494
495
496
497
498
499
500
501
502
503
504
505
506
507
508
509
510
511
512
513
514
515
516
517
518
519
520
521
522
523
524
525
526
527
528
529
530
531
532
533
534
535
536
537
538
539
540
541
542
543
544
545
546
547
548
549
550
551
552
553
554
555
556
557
558
559
560
561
562
563
564
565
566
567
568
569
570
571
572
573
574
575
576
577
578
579
580
581
582
583
584
585
586
587
588
589
590
591
592
593
594
595
596
597
598
599
600
601
602
603
604
605
606
607
608
609
610
611
612
613
614
615
616
617
618
619
620
621
622
623
624
625
626
627
628
629
630
631
632
633
634
635
636
637
638
639
640
641
642
643
644
645
646
647
648
649
650
651
652
653
654
655
656
657
658
659
660
661
662
663
664
665
666
667
668
669
670
671
672
673
674
675
676
677
678
679
680
681
682
683
684
685
686
687
688
689
690
691
692
693
694
695
696
697
698
699
700
701
702
703
704
705
706
707
708
709
710
711
712
713
714
715
716
717
718
719
720
721
722
723
724
725
726
727
728
729
730
731
732
733
734
735
736
737
738
739
740
741
742
743
744
745
746
747
748
749
750
751
752
753
754
755
756
757
758
759
760
761
762
763
764
765
766
767
768
769
770
771
772
773
774
775
776
777
778
779
780
781
782
783
784
785
786
787
788
789
790
791
792
793
794
795
796
797
798
799
800
801
802
803
804
805
806
807
808
809
810
811
812
813
814
815
816
817
818
819
820
821
822
823
824
825
826
827
828
829
830
831
832
833
834
835
836
837
838
839
840
841
842
843
844
845
846
847
848
849
850
851
852
853
854
855
856
857
858
859
860
861
862
863
864
865
866
867
868
869
870
871
872
873
874
875
876
877
878
879
880
881
882
883
884
885
886
887
888
889
890
891
892
893
894
895
896
897
898
899
900
901
902
903
904
905
906
907
908
909
910
911
912
913
914
915
916
917
918
919
920
921
922
923
924
925
926
927
928
929
930
931
932
933
934
935
936
937
938
939
940
941
942
943
944
945
946
947
948
949
950
951
952
953
954
955
956
957
958
959
960
961
962
963
964
965
966
967
968
969
970
971
972
973
974
975
976
977
978
979
980
981
982
983
984
985
986
987
988
989
990
991
992
993
994
995
996
997
998
999
1000