Но как-никак это был выход, а при данных обстоятельствах всякий выход
должен был стать предметом тщательного обследования. Поэтому жандарм ве-
лел принести хвороста и соломы, он сунул все это в трубу камина, словно
заряжая мортиру, и поджег.
Пламя загудело в трубе, густой дым рванулся в дымоход и столбом
взвился к небу, но преступник не свалился в камин, как того ожидал жан-
дарм.
Андреа, с юных лет воюя с обществом, стоил любого жандарма, будь этот
жандарм даже в почтенном чине унтер-офицера; предвидя испытание огнем,
он выбрался на крышу и прижался к трубе.
У него даже мелькнула надежда на спасение, когда он услышал, как ун-
тер-офицер громко крикнул обоим жандармам:
- Его там нет!
Но, осторожно вытянув шею, он увидел, что жандармы, вместо того чтобы
уйти, как это было бы естественно после такого заявления, напротив, уд-
воили внимание.
Он в свою очередь посмотрел вокруг: ратуша, внушительная постройка
XVI века, возвышалась вправо от него, как мрачная твердыня; и из ее окон
можно было рассмотреть все углы и закоулки крыши, на которой он притаил-
ся, как долину с высокой горы.
Андреа понял, что в одном из этих окон немедленно появится голова
жандарма.
Если его обнаружат, он погиб; бегство по крышам не сулило ему никакой
надежды на успех.
Тогда он решил спуститься, не тем путем, как поднялся, но путем сход-
ным.
Он поискал трубу, из которой не шел дым, дополз до нее и нырнул в от-
верстие, никем не замеченный.
В ту же минуту в ратуше отворилось окошко и показалась голова жандар-
ма.
С минуту голова оставалась неподвижной, подобно каменным изваяниям,
украшающим здание; потом с глубоким разочарованным вздохом скрылась.
Спокойный и величавый, как закон, который он представлял, унтер-офи-
цер прошел, не отвечая на вопросы, сквозь толпу и вернулся в гостиницу.
- Ну, что? - спросили оба жандарма.
- А то, ребята, - отвечал унтер-офицер, - что разбойник, видно, в са-
мом деле улизнул от нас рано утром; но мы пошлем людей в сторону Вил-
ле-Котре и к Нуайону, обшарим лес и настигнем его непременно.
Не успел почтенный блюститель закона произнести с чисто унтер-офи-
церской интонацией это энергичное слово, как крики ужаса и отчаянный
трезвон колокольчика огласили двор гостиницы.
- Ого, что это такое? - воскликнул жандарм.
- Видно, кто-то торопится не на шутку! - сказал хозяин. - Из какого
номера звонят?
- Из третьего.
- Беги, Жан.
В это время крики и трезвон возобновились с удвоенной силой.
Слуга кинулся к лестнице.
- Нет, нет, - сказал жандарм, останавливая его, - тому, кто звонил,
требуются, по-моему, не ваши услуги, и мы ему услужим сами. Кто стоит в
третьем номере?
- Молодой человек, который приехал с сестрой сегодня ночью на почто-
вых и потребовал помер с двумя кроватями.
В третий раз раздался тревожный звонок.
- Сюда, господин комиссар! - крикнул унтер-офицер - Следуйте за мной,
в ногу!
- Постойте, - сказал хозяин, - в третий номер ведут две лестницы: на-
ружная и внутренняя.
- Хорошо, - сказал унтер-офицер, - я пойду по внутренней, это по моей
части. Карабины заряжены?
- Так точно.
- А вы наблюдайте за наружной лестницей и, если он вздумает бежать,
стреляйте, это важный преступник, судя по телеграмме.
Унтер-офицер вместе с комиссаром тотчас же исчез на внутренней лест-
нице, провожаемый гудением толпы, взволнованной его словами.
Вот что произошло.
Андреа очень ловко спустился по трубе на две трети, но здесь сорвался
и, несмотря на то, что упирался руками в стенки, спустился быстрее, а
главное - с большим шумом, чем хотел.
Это бы еще полбеды, будь комната пустая; но, к сожалению, она была
обитаема.
Две женщины спали в одной кровати. Шум разбудил их.
Они посмотрели в ту сторону, откуда послышался шум, и увидели, как в
отверстии камина показался молодой человек.
Страшный крик, отдавшийся по всему дому, испустила одна из этих жен-
щин, блондинка, в то время как другая, брюнетка, ухватилась за звонок и
подняла тревогу, дергая что было сил.
Злой рок явно преследовал Андреа.
- Ради бога! - воскликнул он, бледный растерянный, - даже не видя, к
кому обращается. - Не зовите, не губите меня! Я не сделаю вам ничего
дурного.
- Андреа, убийца! - крикнула одна из молодых женщин.
- Эжени! Мадемуазель Данглар! - прошептал Андреа, переходя от ужаса к
изумлению.
- На помощь! На помощь! - закричала мадемуазель д'Армильи и, выхватив
звонок из опустившихся рук Эжени зазвонила еще отчаяннее.
- Спасите меня, за мной гонятся, - взмолился Андреа. - Сжальтесь, не
выдавайте меня!
- Поздно, они уже на лестнице, - ответила Эжени.
- Так спрячьте меня. Скажите, что испугались без причины. Вы отведете
подозрение и спасете мне жизнь.
Обе девушки, прижавшись друг к другу и закутавшись в одеяло, молча,
со страхом и отвращением внимали этому молящему голосу.
- Хорошо, - сказала Эжени, - уходите той же дорогой, которой пришли;
уходите, несчастный, мы ничего не скажем.
- Вот он! Вот он! Я его вижу! - крикнул голос за дверью.
Голос принадлежал унтер-офицеру, который заглянул в замочную скважину
и увидел Андреа с умоляюще сложенными руками.
Сильный удар прикладом выбил замок, два других сорвали петли; выло-
манная дверь упала в комнату.
Андреа бросился к другой двери, выходившей на внутреннюю галерею, и
открыл ее.
Стоявшие на галерее жандармы вскинули свои карабины.
Андреа замер на месте; бледный, слегка откинувшись назад, он судорож-
но сжимал в руке бесполезный нож.
- Бегите же! - крикнула мадемуазель д'Армильи, в сердце которой возв-
ращалась жалость, по мере того как проходил страх. - Бегите!
- Или убейте себя! - сказала Эжени, с видом весталки, подающей в цир-
ке знак гладиатору прикончить поверженного противника.
Андреа вздрогнул и взглянул на девушку с улыбкой презрения, говорящей
о том, что его низкой душе непонятны величайшие жертвы, которых требует
неумолимый голос чести.
- Убить себя? - сказал он, бросая нож. - Зачем?
- Но вы же сами сказали, - воскликнула Эжени Данглар, - вас пригово-
рят к смерти, вас казнят, как последнего преступника!
- Пустяки, - ответил Кавальканти, скрестив руки, - на то имеются
друзья!
Унтер-офицер подошел к нему с саблей в руке.
- Ну, ну, - сказал Кавальканти, - спрячьте саблю, приятель, к чему
столько шуму, раз я сдаюсь!
И он протянул руки. На него тотчас же надели наручники. Девушки с
ужасом смотрели на это отвратительное превращение: у них на глазах чело-
век сбрасывал личину светскости и снова становился каторжником.
Андреа обернулся к ним с наглой улыбкой.
- Не будет ли каких поручений к вашему отцу, мадемуазель Эжени? -
сказал он. - Как видно, я возвращаюсь в Париж.
Эжени закрыла лицо руками.
- Не смущайтесь, - сказал Андреа, - я на вас не в обиде, что вы пом-
чались за мной вдогонку... Ведь я был почти что вашим мужем.
И с. этими словами Андреа вышел, оставив беглянок, сгоравших от сты-
да, подавленных пересудами присутствующих.
Час спустя, обе в женском платье, они садились в свою дорожную каре-
ту.
Чтобы оградить их от посторонних взглядов, ворота гостиницы заперли,
но когда ворота открылись, им все-таки пришлось проехать сквозь строй
любопытных, которые, перешептываясь, провожали их насмешливыми взгляда-
ми.
Эжени опустила шторы, но, если она ничего не видела, она все же слы-
шала, и насмешки долетали до ее ушей.
- Отчего мир не пустыня! - вскричала она, бросаясь в объятья подруги;
ее глаза сверкали той яростью, которая Заставляла Нерона жалеть, что у
римского народа не о дня голова и что нельзя ее отсечь одним ударом.
На следующий день они прибыли в Брюссель и остановились в Отель де
Фландр.
Андреа еще накануне был заключен в тюрьму Консьержери.
II. ЗАКОН
Мы видели, как благополучно мадемуазель Данглар и мадемуазель д'Ар-
мильи совершили свой побег; все были слишком заняты своими собственными
делами, чтобы думать о них.
Пока банкир, с каплями холодного пота на лбу, видя перед собой приз-
рак близкого банкротства, выводит огромные столбцы своего пассива, мы
последуем за баронессой, которая, едва придя в себя после сразившего ее
удара, поспешила к своему постоянному советчику, Люсьену Дебрэ.
Баронесса с нетерпением ждала брака дочери, чтобы освободиться, нако-
нец, от обязанности опекать ее, что, при характере Эжени, было весьма
обременительно; по молчаливому соглашению, на котором держится семейная
иерархия, мать может надеяться на беспрекословное послушание дочери лишь
в том случае, если она неизменно служит ей примером благоразумия и об-
разцом совершенства.
Надо сказать, что г-жа Данглар побаивалась проницательности Эжени и
советов мадемуазель д'Армильи от нее не ускользали презрительные взгля-
ды, которыми ее дочь награждала Дебрэ Эти взгляды, казалось ей, свиде-
тельствовали о том, что Эжени известна тайна ее любовных и денежных от-
ношений с личным секретарем министра Однако, будь баронесса более прони-
цательна, она поняла бы, что Эжени ненавидит Дебрэ вовсе не за то, что в
доме ее отца он служит камнем преткновения и поводом для сплетен; просто
она причисляла его к категории двуногих, которых Диоген не соглашался
называть людьми, а Платон иносказательно именовал животными о двух ногах
и без перьев.
Таким образом, с точки зрения г-жи Данглар, - а к сожалению, на этом
свете каждый имеет свою точку зрения, мешающую ему видеть точку зрения
другого, - было весьма печально, что свадьба дочери не состоялась, - не
потому, что этот брак был подходящим, удачным и мог составить счастье
Эжени, но потому, что этот брак дал бы г-же Данглар полную свободу.
Итак, как мы уже сказали, она бросилась к Дебрэ; Люсьен, как и весь
Париж, присутствовал на торжестве у Дангларов и был свидетелем скандала.
Он поспешно ретировался в клуб, где его друзья уже беседовали о событии,
составлявшем в этот вечер предмет обсуждения для трех четвертей горо-
да-сплетника, именуемого столицей мира.
В то время как г-жа Данглар, в черном платье, под густой вуалью, под-
нималась по лестнице, ведущей в квартиру Дебрэ, несмотря на уверения
швейцара, что его нет дома, Люсьен спорил с приятелем, старавшимся дока-
зать ему, что после разразившегося скандала он, как друг дома, обязан
жениться на мадемуазель Эжени Данглар и на ее двух миллионах.
Дебрэ слабо защищался, как человек, который вполне готов дать себя
убедить; эта мысль не раз приходила в голову ему самому, но, зная Эжени,
зная ее независимый и надменный нрав, он время от времени восставал, ут-
верждая, что этот брак невозможен, и вместе с тем невольно дразнил себя
грешной мыслью, которая, если верить мора листам, вечно обитает даже в
самом честном и непорочном человеке, прячась в глубине его души, как са-
тана за крестом. Чаепитие, игра, беседа, - как мы видим, занимательная,
потому что она касалась столь важных вопросов, - продолжались до часу
ночи.
Тем временем г-жа Данглар, проведенная лакеем Люсьена в маленькую зе-
леную гостиную, ожидала, трепещущая, не снимая вуали, среди цветов, ко-
торые она прислала утром и которые Дебрэ, к чести его будь скачано, раз-
местил и расправил с такой заботливостью, что бедная женщина простила
ему его отсутствие.
Без двадцати двенадцать г-жа Данглар, устав напрасно ждать, взяла фи-
акр и поехала домой.
Дамы известного круга имеют то общее с солидно устроившимися гризет-
ками, что они никогда не возвращаются домой позже полуночи.
Баронесса вернулась к себе с такими же предосторожностями, с какими
Эжени только что покинула отцовский дом; с бьющимся сердцем она неслышно
поднялась в свою комнату, смежную, как мы знаем, с комнатой Эжени.
Она так боялась всяких пересудов Она так твердо верила, - и по край-
ней мере за это она была достойна уважения, - в чистоту дочери и в ее
верность родительскому дому!
Вернувшись к себе, она подошла к дверям Эжени и прислушалась, но не
уловив ни малейшего звука, попыталась войти; дверь была заперта.
Госпожа Данглар решила, что Эжени, устав от тягостных волнений этого
вечера, легла в постель и заснула.
Она позвала горничную и расспросила ее.
- Мадемуазель Эжени, - отвечала горничная, - вернулась в свою комнату
с мадемуазель д'Армильи; они вместе пили чай, а затем отпустили меня,
сказав, что я им больше не нужна.
С тех пор горничная не выходила из буфетной и думала, как и все, что
обе девушки у себя в комнате.
Таким образом, г-жа Данглар легла без тени какого-либо подозрения;
слова горничной рассеяли ее тревогу о дочери.
Чем больше она думала, тем яснее для нее становились размеры катаст-
рофы; это был уже не скандал, но разгром; не позор, но бесчестие.
Тогда г-жа Данглар невольно вспомнила, как она была безжалостна к
Мерседес, которую из-за мужа и сына недавно постигло такое же несчастье.
"Эжени погибла, - сказала она себе, - и мы тоже. Эта история в том
виде, как ее будут преподносить, погубит нас, потому что в нашем общест-
ве смех наносит страшные, неизлечимые раны".
- Какое счастье, - прошептала она, - что бог наделил Эжени таким
странным характером, который всегда так пугал меня!
И она подняла глаза к небу, благодаря провидение, которое неисповеди-
мо направляет грядущее и недостаток, даже порок, обращает на благо чело-
веку.
Затем ее мысль преодолела пространство, как птица, распластав крылья,
перелетает пропасть, и остановилась на Кавальканти.
Этот Андреа оказался негодяем, вором, убийцей; и все же чувствова-
лось, что он недурно воспитан; он появился в свете как обладатель круп-
ного состояния, покровительствуемый уважаемыми людьми.
Как разобраться в этой путанице? Кто поможет найти выход из этого
ужасного положения?
Дебрэ, к которому она бросилась в первом порыве как женщина, ищущая
поддержки у человека, которого она любит, мог только дать ей совет; нуж-
но было обратиться к кому-то более могущественному.
Тогда баронесса вспомнила о Вильфоре.
Вильфор распорядился арестовать Кавальканти; Вильфор безжалостно внес
смятение в ее семью, словно он был ей совсем чужой.
- Нет, - поправила она себя, - королевский прокурор не бессердечный
человек - он представитель правосудия, раб своего долга; честный и стой-
кий друг, который, хотя и безжалостной, но уверенной рукой нанес
скальпелем удар по гнойнику; он не палач, а хирург; он сделал все, чтобы
честь Дангларов не пострадала от позора, которым покрыл себя этот погиб-
ший юноша, представленный ими обществу в качестве будущего зятя.
Раз Вильфор, друг семьи Данглар, действовал так, то нельзя было пред-
положить, чтоб он мог что-либо знать заранее и потворствовать проискам
Андреа.
Таким образом, поведение Вильфора начало представляться баронессе в
новом свете, и она его истолковала в желательном для себя смысле.
Но на этом королевский прокурор должен остановиться; завтра она пое-
дет к нему и добьется от него, если не нарушения служебного долга, то во
всяком случае всей возможной снисходительности.
Баронесса воззовет к прошлому; она воскресит его воспоминания; она
будет умолять во имя грешной, но счастливой поры их жизни; Вильфор зам-
нет дело или хотя бы даст Кавальканти возможность бежать, - для этого
ему достаточно обратить взор в другую сторону: карая преступление, он
поразит только тень преступника заочным приговором.
Успокоившись на этом, она заснула.
На следующий день, в десять часов утра, она встала и, не вызывая гор-
ничной, никому не показываясь, оделась с той же простотой, что и накану-
не, вышла из дому, дошла до улицы Прованс, наняла фиакр и велела везти
себя к дому Вильфора.
Уже целый месяц этот проклятый дом имел зловещий вид чумного барака;
часть комнат была закрыта снаружи и изнутри, ставни открывались лишь на
короткое время, чтобы впустить свежий воздух, и тогда в окне появлялась
испуганная голова лакея; потом окно захлопывалось, как могильная плита,
и соседи перешептывались!
- Неужели сегодня опять вынесут гроб из дома королевского прокурора?
Госпожа Данглар содрогнулась при виде этого мрачного дома; она вышла
из фиакра; колени ее подгибались, когда она позвонила у запертых ворот.
Только после того как она в третий раз дернула колокольчик, чей зло-
вещий звук словно вторил всеобщей печали, появился привратники
чуть-чуть приоткрыл калитку.
Он увидел женщину, светскую даму, элегантно одетую, и, несмотря на
это, ворота оставались едва приотворенными.
- Да откройте же! - сказала баронесса.
- Раньше скажите, кто вы, сударыня? - спросил привратник.
- Кто я? Да вы меня отлично знаете.
- Мы теперь никого не знаем, сударыня.
- Да вы с ума сошли, любезный! - воскликнула баронесса.
- От кого вы?
- Нет, это уж слишком!
- Сударыня, простите, но так приказано; ваше имя?
- Баронесса Данглар. Вы меня сто раз видели.
- Возможно, сударыня; а теперь скажите, что вам угодно?
- Какая дерзость! Я пожалуюсь господину де Вильфор!
- Сударыня, это не дерзость, это осторожность: сюда входят только по
записке господина д'Авриньи или после доклада господину королевскому
прокурору.
- Так вот, у меня как раз дело к королевскому прокурору.
- Спешное дело?
- Очевидно, раз я все еще здесь. Но довольно: вот моя карточка, пере-
дайте ее вашему хозяину.
- Вы подождете, пока я вернусь?
- Да, идите.
Привратник закрыл ворота, оставив г-жу Данглар на улице.
Правда, баронесса ждала недолго; вскоре ворота открылись настолько,
что она могла войти; как только она вошла, ворота за ней захлопнулись.
Войдя во двор, привратник, не спуская глаз с ворот, вынул из кармана
свисток и свистнул.
На крыльце показался лакей Вильфора.
- Сударыня, извините этого честного малого, - сказал он, идя навстре-
чу баронессе, - но так ему приказано, и господин де Вильфор поручил мне
сказать вам, что он не мог поступить иначе.
Во дворе стоял впущенный с теми же предосторожностями поставщик, и
один из слуг осматривал его товары.
Баронесса взошла на крыльцо; она чувствовала себя глубоко потрясенной
этой скорбью, которая усугубляла ее собственную печаль, и в сопровожде-
нии лакея, ни на миг не терявшего ее из виду, вошла в кабинет королевс-
кого прокурора.
Как ни была озабочена г-жа Данглар тем, что привело ее сюда, но
встреча, оказанная ей всей этой челядью, показалась ей до того возмути-
тельной, что она начала с жалоб.
Но Вильфор медленно поднял голову и посмотрел на нее с такой грустной
улыбкой, что жалобы замерли у нее на устах.
- Простите моим слугам страх, который я не могу поставить им в вину;
заподозренные, они сами стали подозрительными.
Госпожа Данглар часто слышала в обществе разговоры о паническом стра-
хе, царившем в доме Вильфора, но она никогда не поверила бы, что это
чувство могло дойти до такой крайности, если бы не убедилась в этом воо-
чию.
- Так вы тоже несчастны? - сказала она.
- Да, сударыня, - ответил королевский прокурор.
- И вам жаль меня?
- Искренно жаль, сударыня.
- Вы понимаете, почему я пришла?
- Вы пришли поговорить со мной о том, что случилось в вашем доме?
- Это ужасное несчастье, сударь.
- То есть неприятность.
- Неприятность! - воскликнула баронесса.
- Сударыня, - отвечал королевский прокурор с невозмутимым своим спо-
койствием, - я теперь называю несчастьем только то, что непоправимо.
- Неужели вы думаете, что это забудется?
- Все забывается, сударыня; ваша дочь выйдет замуж завтра, если не
сегодня, через неделю, если не завтра. А что касается жениха мадемуазель
Эжени, то я не думаю, чтобы вы о нем жалели.
Госпожа Данглар посмотрела на Вильфора, изумленная этим почти насмеш-
ливым спокойствием.
- К другу ли я пришла? - спросила она со скорбным достоинством.
- Вы же знаете, что да, - ответил Вильфор, и щеки его покрылись лег-
ким румянцем.
Ведь это заверение напоминало об иных событиях, чем те, которые вол-
новали обоих в эту минуту.
- Тогда будьте сердечнее, дорогой Вильфор, - сказала баронесса, - об-
ращайтесь со мной, как друг, а не как судья, я глубоко несчастна, не го-
ворите мне, что я должна быть веселой.
Вильфор поклонился.
- За последние три месяца у меня создалась эгоистическая привычка,
сударыня, - сказал он. - Когда я слышу о несчастьях, я вспоминаю свои
собственные несчастья, это сравнение приходит мне на ум даже помимо моей
воли. Вот почему рядом с моими несчастьями ваши несчастья кажутся мне
простыми неприятностями; вот почему рядом с моим трагическим положением
ваше положение представляется мне завидным; но вас это сердит, оставим
это. Итак, вы говорили, сударыня?..
- Я пришла узнать у вас, мой друг, - продолжала баронесса, - что ждет
этого самозванца.
- Самозванца? - повторил Вильфор. - Я вижу, сударыня, вы, как нароч-
но, то преуменьшаете, то преувеличиваете. Андреа Кавальканти, или, вер-
нее, Бенедетто - самозванец? Вы ошибаетесь, сударыня: Бенедетто самый
настоящий убийца.
- Сударь, я не спорю против вашей поправки; но чем суровее вы покара-
ете этого несчастного, тем тяжелее это отзовется на нашей семье. За-
будьте о нем ненадолго, не преследуйте его, дайте ему бежать.
- Поздно, сударыня; я уже отдал приказ.
- В таком случае, если его арестуют... Вы думаете, его арестуют?
- Я надеюсь.
- Если его арестуют (а я слышу со всех сторон, что тюрьмы переполне-
ны), оставьте его в тюрьме.
Королевский прокурор покачал головой.
- Хотя бы до тех пор, пока моя дочь не выйдет замуж! - добавила баро-
несса.
- Невозможно, сударыня; правосудие имеет свой порядок.
- Даже для меня? - сказала баронесса полушутя, полусерьезно.
- Для всех, - отвечал Вильфор, - и для меня, как для других.
- Да... - сказала баронесса, не поясняя словами той мысли, которая
вызвала это восклицание.
Вильфор посмотрел на нее своим испытующим взглядом.
- Я знаю, что вы хотите сказать, - продолжал он, - вы намекаете на
распространившиеся по городу ужасные слухи, что смерть, которая БОТ уже
третий месяц облекает в траур мой дом, смерть, от которой чудом спаслась
Валентина, - не случайная смерть.
- Я совсем об этом не думала, - поспешно сказала г-жа Данглар.
- Нет, вы об этом думали, сударыня, и это справедливо, потому что вы
не могли не подумать об этом и не сказать себе: ты, карающий преступле-
ния, отвечай: почему вокруг тебя преступления совершаются безнаказанно?
Баронесса побледнела.
- Вы себе это говорили, не правда ли, сударыня?
- Да, сознаюсь.
- Я вам отвечу.
Вильфор пододвинул свое кресло к стулу г-жи Данглар; затем, опершись
обеими руками о письменный стол, голосом, глуше обычного, заговорил:
- Есть преступления, которые остаются безнаказанными, потому что
преступники неизвестны, и вместо виновного мог бы пострадать невинный;
но как только эти преступники будут обнаружены (и Вильфор протянул руку
к большому распятию, висевшему против его стола), как только они будут
обнаружены, - повторил он, - богом живым клянусь, кто бы они ни были,
они умрут! Теперь, после клятвы, которую я дал и которую я сдержу, ос-
мельтесь просить у меня пощады этому негодяю!
- Но уверены ли вы, сударь, - возразила г-жа Данглар, - что он такой
уж преступник, как это говорят?
- Вот его дело: Бенедетто приговорен к пяти годам каторги за подлог в
шестнадцать лет, - как видите, молодой человек подавал надежды, - потом
побег, потом убийство.
- Да кто он... этот несчастный?
- Кто знает! Бродяга, корсиканец.
- Никто его не признал?
- Никто; его родители неизвестны.
- А этот человек, который приезжал из Лукки?
- Такой же мошенник, как и он; его сообщник, быть может.
Баронесса умоляюще сложила руки.
- Вильфор! - сказала она своим самым нежным и вкрадчивым голосом.
- Ради бога, сударыня, - отвечал королевский прокурор с твердостью,
даже несколько сухо, - никогда не просите у меня пощады виновному!
Кто я? Закон. Разве у закона есть глаза, чтобы видеть вашу печаль?
Разве у закона есть уши, чтобы слышать ваш нежный голос? Разве у закона
есть память, чтобы отозваться на ваши кроткие мысли? Нет, сударыня, за-
кон повелевает. И когда закон повелел, он разит.
Вы мне скажете, что я живое существо, а не кодекс; человек, а не кни-
га. Посмотрите на меня, сударыня, посмотрите вокруг меня; разве люди ви-
дели во мне брата? Они меня любили? Щадили меня? Просил ли кто-нибудь
пощады Вильфору и даровал ли ему кто-нибудь пощаду? Нет, еще раз нет!
Гонимый, вечно гонимый!
А вы, женщина, сирена, смотрите на меня своим чарующим взором, кото-
рый напоминает мне то, из-за чего я должен краснеть. Да, краснеть за то,
о чем вы знаете, и, быть может, не только за это.
Но с тех пор как сам я пал, ниже, чем другие, быть может, - с тех пор
я срываю с людей одежды, чтобы найти гнойник, и нахожу его всегда; скажу
больше: я нахожу его с радостью, с восторгом, этот знак человеческой
слабости или человеческой злобы!
Ибо каждый человек и каждый преступник, которого я караю, кажется мне
живым доказательством, лишним доказательством того, что я не гнусное
исключение! Увы! Все люди злы, сударыня; докажем это и поразим злодея.
Вильфор произнес последние слова с исступленной яростью, почти свире-
по.
- Но вы говорите, - возразила г-жа Данглар, делая последнюю попытку,
- что этот молодой человек - бродяга, сирота, всеми брошенный?
- Тем хуже; вернее, тем лучше. Провидение сделало его таким, чтобы
некому было оплакивать его.
- Вы нападаете на слабого, сударь!
- Убийца - слабый?
- Его позор запятнает мой дом.
- А разве мой дом не отмечен смертью?
- Вы безжалостны к другим, - воскликнула баронесса. - Так запомните
мои слова: к вам тоже будут безжалостны.
- Пусть так! - сказал Вильфор, угрожающим жестом простирая руки к не-
бу.
- Хотя бы отложите дело этого несчастного, если его арестуют, до сле-
дующей сессии; пройдет полгода, и все забудется.
- Нет, - сказал Вильфор, - у меня еще пять дней впереди; следствие
закончено; пяти дней для меня больше чем достаточно; и разве вы не пони-
маете, сударыня, что и мне тоже надо забыться? Когда я работаю, а я ра-
ботаю день и ночь, бывают минуты, что я ничего не помню, а когда я ниче-
го не помню, я счастлив, как счастливы мертвецы; но все же это лучше,
чем страдание.
- Но ведь он скрылся; дайте ему убежать; бездействие - самый легкий
способ проявить милосердие.
- Ведь я вам сказал, что уже поздно; телеграф уже на рассвете передал
приказ, и теперь...
- Сударь, - сказал входя камердинер, - депеша из министерства внут-
ренних дел.
Вильфор схватил конверт и торопливо его вскрыл.
Госпожа Данглар содрогнулась от ужаса, Вильфор затрепетал от радости.
- Арестован! - воскликнул Вильфор. - Его задержали в Компьене; все
кончено.
Госпожа Данглар встала; лицо ее было бледно.
- Прощайте, сударь, - холодно сказала она.
- Прощайте, сударыня, - отвечал королевский прокурор, почти радостно
провожая ее до дверей.
Потом он вернулся к письменному столу.
- Так! - сказал он, ударяя рукой по депеше. - У меня есть подлог, три
кражи, два поджога, мне не хватало только убийства, вот и оно; сессия
будет отличная.
III. ВИДЕНИЕ
Как говорил королевский прокурор г-же Данглар, Валентина все еще была
больна.
Обессиленная, она не вставала с постели; о бегстве Эжени, об аресте
Андреа Кавальканти, вернее - Бенедетто, и о предъявленном ему обвинении
в убийстве она узнала у себя в комнате, из уст г-жи де Вильфор.
Но Валентина была так слаба, что рассказ этот не произвел на нее того
впечатления, которое, вероятно, произвел бы, будь она здорова.
К странным мыслям и мимолетным призракам, рождавшимся в ее больном
мозгу или проносившимся перед ее глазами, только прибавилось еще нес-
колько неясных мыслей, несколько смутных образов, да и те вскоре изгла-
дились, вытесненные собственными ощущениями.
Днем Валентину еще связывало с действительностью присутствие Нуартье,
который требовал, чтобы его кресло переносили в комнату внучки, и там
проводил весь день, не спуская с больной отеческого взора; Вильфор, вер-
нувшись из суда, проводил час или два с отцом и дочерью.
В шесть часов Вильфор удалялся к себе в кабинет; в восемь часов при-
ходил д'Авриньи, приносил сам микстуру, приготовленную для Валентины на
ночь, затем уносили Нуартье.
Сиделка, приглашенная доктором, заменяла всех и уходила лишь в десять
или одиннадцать часов, когда Валентина засыпала.
Уходя, она отдавала ключ от комнаты Валентины самому Вильфору, так
что в комнату больной можно было пройти только из спальни г-жи де
Вильфор, через комнату маленького Эдуарда.
Каждое утро Моррель приходил к Нуартье справиться о здоровье Валенти-
ны; как ни странно, с каждым днем он казался все спокойнее.
Прежде всего Валентина, хотя она все еще была в сильном нервном воз-
буждении, чувствовала себя с каждым днем лучше; а потом, разве Мон-
те-Кристо не сказал ему, когда он прибежал к нему сам не свой, что если
через два часа Валентина не умрет, то она спасена?
И вот, Валентина жива, и уже прошло четыре дня.
Нервное возбуждение, о котором мы говорили, не покидало Валентину да-
же во сне, или, вернее, в той дремоте, которая вечером овладевала ею;
тогда, в ночной тишине, при тусклом свете ночника, который теплился на
камине, под алебастровым колпачком, перед нею проходили тени, населяющие
комнаты больных и колеблемые порывистыми взмахами незримых крыльев лихо-
радки.
Тогда ей чудились то мачеха с грозно сверкающим взором, то Моррель,
простирающий к ней руки, то люди, почти чужие ей, как граф Монте-Кристо;
даже мебель казалось ей в бреду, оживала и двигалась по комнате; и так
продолжалось часов до трех ночи, когда ею овладевал свинцовый сон, не
покидавший ее уже до утра.
Вечером того дня, когда Валентина узнала о бегстве Эжени и об аресте
Бенедетто, после ухода Вильфора, д'Авриньи и Нуартье, как только на
церкви св. Филиппа Рульского пробило одиннадцать, сиделка поставила воз-
ле больной приготовленное питье и, затворив дверь, направилась в буфет-
ную, где, содрогаясь, слушала рассказы о мрачных событиях, третий месяц
волновавших умы прислуги королевского прокурора. И в это самое время в
тщательно запертой комнате Валентины разыгралась неожиданная сцена.
После ухода сиделки прошло около десяти минут.
Валентина уже час лежала в лихорадке, возвращавшейся к ней каждую
ночь, и в ее мозгу, независимо от ее воли, продолжалась упорная, однооб-
разная и неумолимая работа, беспрестанно и бесплодно воспроизводя все те
же мысли и порождая все те же образы.
И вдруг в таинственном, неверном свете ночника Валентине почудилось,
что книжный шкаф, стоявший в углублении стены у камина, медленно и бес-
шумно открылся.
В другое время Валентина схватилась бы за звонок и позвала бы на по-
мощь, но она была в полузабытье, и ничто ее не удивляло.
Она Понимала, что видения, окружавшие ее, - порождение ее бреда: ведь
утром от всех этих ночных призраков, исчезавших с первыми лучами солнца,
не оставалось и следа.
Из шкафа вышел человек.
Валентина так привыкла к лихорадочным видениям, что не испугалась;
она только широко раскрыла глаза, надеясь увидеть Морреля.
Видение приблизилось к кровати, затем остановилось, - словно прислу-
шиваясь.
В этот миг луч ночника скользнул по лицу ночного посетителя.
- Нет, не он, - прошептала она.
И, уверенная в том, что это сон, она стала ждать, чтобы этот человек,
как бывает во сне, исчез или принял другой облик.
Она пощупала себе пульс и, слыша его частые удары, вспомнила, что эти
назойливые видения исчезают, если выпить немного микстуры; освежающий
напиток, приготовленный доктором, которому Валентина жаловалась на лихо-
радку, понижал жар и прояснял сознание; всякий раз, когда она его пила,
ей на некоторое время становилось легче.
Валентина протянула дрожащую от слабости руку, чтобы взять стакан с
хрустального блюдца; но видение быстро шагнуло к кровати и остановилось
так близко от Валентины, что она услышала его дыхание и даже почувство-
вала прикосновение его руки.
Никогда еще призраки, посещавшие Валентину, не были столь похожи на
действительность; она начала понимать, что все это наяву, что рассудок
ее не помрачен, и содрогнулась.
Прикосновение, которое она почувствовала, остановило ее протянутую
руку.
Валентина медленно отняла ее.
Тогда видение, от которого она не могла отвести глаз и которое, впро-
чем, внушало ей скорее доверие, чем страх, взяло стакан, подошло к ноч-
нику и посмотрело на питье, словно определяя его прозрачность и чистоту.
Но этого беглого исследования, по-видимому, оказалось недостаточно.
Этот человек, или, вернее, призрак, ибо он ступал так легко, что ко-
вер совершенно заглушал его шаги, зачерпнул ложкой немного напитка и
проглотил.
Валентина смотрела на происходящее с глубочайшим изумлением.
Она все еще надеялась, что видение сейчас исчезнет и уступит место
другому; но таинственный гость, вместо того чтобы рассеяться, как тень,
подошел к ней и, подавая ей стакан, сказал взволнованным голосом:
- Теперь можете пить!..
Валентина вздрогнула.
В первый раз призрак говорил с ней, как живой человек.
Она хотела крикнуть.
Человек приложил палец к губам.
- Граф Монте-Кристо! - прошептала она.
По испугу, отразившемуся в глазах девушки, по дрожи ее рук, по тому,
как она поспешно натянула на себя одеяло, видно было, что последние сом-
нения готовы отступить перед очевидностью; вместе с тем присутствие Мон-
те-Кристо у нее в комнате, в такой час, его таинственное, фантастичес-
кое, необъяснимое появление через стену казалось невозможным ее потря-
сенному рассудку.
- Не пугайтесь, не зовите, - сказал граф, - пусть в сердце вашем не
остается ни тени подозрения, ни искры беспокойства: человек, которого вы
видите перед собой (вы правы, Валентина, на сей раз это не призрак), -
самый нежный отец и самый почтительный друг, о каком вы могли бы меч-
тать.
Валентина не отвечала на этот голос, подтверждавший, что перед ней не
призрак, а живой человек, внушал ей такой страх, что она боялась присое-
динить к нему свой голос; но ее испуганный взгляд говорил: если ваши на-
мерения чисты, зачем вы здесь?
Со своей необычайной проницательностью Монте-Кристо мгновенно понял
все, что происходило в сердце девушки.
- Послушайте меня, - сказал он, - вернее, посмотрите на меня, на мои
воспаленные глаза, на мое лицо, еще более бледное, чем всегда: четыре
ночи я ни на миг не сомкнул глаз, четыре ночи я вас сторожу, оберегаю,
охраняю для нашего Максимилиана.
Радостный румянец залил щеки больной; имя, произнесенное графом,
уничтожало последнюю тень недоверия.
- Максимилиан!.. - повторила Валентина, так сладостно ей было поизно-
сить это имя. - Максимилиан! Так он вам во всем признался?
- Во всем. Он сказал мне, что ваша жизнь - его жизнь, и я обещал ему,
что вы будете жить.
- Вы ему обещали, что я буду жить?
- Да.
- Вы говорили, что охраняете, оберегаете меня. Разве вы доктор?
- Да, и поверьте, лучшего вам не могло бы послать небо.
- Вы говорите, что не спали ночей, - сказала Валентина. - Где же вы
были? Я вас не видела.
Граф указал рукой на книжный шкаф.
- За этой дверью, - сказал он, - она выходит в соседний дом, который
я нанял.
Валентина отвернулась, вся вспыхнув от стыда и негодования.
- Сударь, - сказала она с неподдельным ужасом, - ваш поступок - бесп-
римерное безумие, и ваше покровительство весьма похоже на оскорбление.
- Валентина, - сказал он, - в эти долгие бессонные ночи единственное,
что я видел, это - кто к вам входит, какую пищу вам готовят, какое питье
вам подают; и когда питье казалось мне опасным, я входил, как вошел сей-
час, опорожнял ваш стакан и заменял яд благотворным напитком, который
вместо смерти, вам уготованной, вливал в вас жизнь.
- Яд! Смерть! - воскликнула Валентина, думая, что она опять во власти
лихорадочного бреда. - О чем вы говорите, сударь?
- Тише, дитя мое, - сказал Монте-Кристо, снова приложив палец к гу-
бам, - да, я сказал: яд; да, я сказал: смерть; и я повторяю: смерть. Но
выпейте это. (Граф вынул из кармана флакон с красной жидкостью и налил
несколько капель в стакан.) Выпейте это и потом ничего уже больше не
пейте всю ночь.
Валентина протянула руку; но, едва коснувшись стакана, испуганно от-
дернула ее.
Монте-Кристо взял стакан и, отпив половину, подал его Валентине, ко-
торая, улыбнувшись, проглотила остальное.
- Я узнаю вкус моего ночного напитка, - сказала она. - Он всегда ос-
вежает мне грудь и успокаивает ум. Благодарю вас, сударь.
- Вот как вы прожили четыре ночи, Валентина, - сказал граф. - А как
жил я? Какие жестокие часы я здесь провел! Какие ужасные муки я испыты-
вал, когда видел, как наливают в ваш стакан смертоносный яд! Как я дро-
жал, что вы его выпьете прежде, чем я успею выплеснуть его в камин!
- Вы говорите, сударь, - продолжала Валентина в невыразимом ужасе, -
что вы пережили тысячу мук, видя, как наливают в мой стакан смертоносный
яд? Но тогда, значит, вы видели и того, кто его наливал?
- Да.
Валентина приподнялась на постели; и, прикрывая грудь, бледнее снега,
вышитой сорочкой, еще влажной от холодного пота лихорадки, спросила:
- Вы видели?
- Да, - повторил граф.
- Это ужасно, сударь; вы хотите заставить меня поверить в какие-то
адские измышления. Как, в доме моего отца, в моей комнате, на ложе стра-
даний, меня продолжают убивать? Уйдите, сударь, вы смущаете мою совесть,
вы клевещете на божественное милосердие, это немыслимо, этого быть не
может!
- Разве вы первая, кого разит эта рука, Валентина? Разве вы не виде-
ли, как погибли маркиз де Сен-Меран, маркиза де Сен-Меран, Барруа? Разве
не погиб бы и господин Нуартье, если бы то лекарство, которым его
пользуют уже три года, не предохраняло его, побеждая яд привычкой к яду?
- Боже мой, - сказала Валентина, - так вот почему дедушка последнее
время требует, чтобы я пила все то, что он пьет?
- И у этих напитков горький вкус, как у сушеной апельсинной корки?
- Да, да!
- Теперь мне все понятной - сказал Монте-Кристо. - Он знает, что
здесь отравляют, и, может быть, даже знает, кто. Он начал вас приучать -
вас, свое любимое дитя, - к убийственному снадобью, и действие этого
снадобья было ослаблено. Вот почему вы еще живы, - чего я никак не мог
себе объяснить, - после того как четыре дня тому назад вас отравили
ядом, который обычно беспощаден.
- Но кто же убийца, кто отравитель?
- Теперь я вас спрошу: видели вы, чтобы кто-нибудь входил ночью в ва-
шу комнату?
- Да. Часто мне казалось, что я вижу какие-то тени; вижу, как тени
подходят, удаляются, исчезают; но я их принимала за видения, и сегодня,
когда вы вошли, мне долго казалось, что я брежу или вижу сон.
- Так вы не знаете, кто посягает на вашу жизнь?
- Нет, - сказала Валентина, - кто может желать моей смерти?
- Сейчас узнаете, - сказал Монте-Кристо, прислушиваясь.
- Каким образом? - спросила Валентина, со страхом озираясь по сторо-
нам.
- Потому что сейчас у вас нет лихорадки, нет бреда, потому что созна-
ние ваше прояснилось, потому что бьет полночь, а это час убийц.
- Господи! - сказала Валентина, проводя рукой по влажному лбу.
Медленно и уныло пробило полночь, и каждый удар молотом падал на
сердце девушки.
- Валентина, - продолжал граф, - соберите все свои силы, подавите в
груди биение сердца, сдержите крик в груди, притворитесь спящей, и вы
увидите.
Валентина схватила графа за руку.
- Я слышу шум, - сказала она, - уходите!
- Прощайте, или, вернее, до свидания, - отвечал граф.
И с грустной, отеческой улыбкой, от которой сердце девушки преиспол-
нилось благодарности, граф неслышными шагами направился к нише, где сто-
ял шкаф.
Но прежде чем закрыть за собой дверцу, он обернулся к Валентине.
- Ни движения, ни слова, - сказал он, - пусть думают, что вы спите,
иначе вас могут убить раньше, чем я подоспею.
И, произнеся это страшное наставление, граф исчез за дверью, бесшумно
закрывшейся за ним.
IV. ЛОКУСТА
Валентина осталась одна, двое других часов, отстававших от часов Фи-
липпа Рульского, тоже друг за другом пробили полночь Потом все затихло,
и только изредка доносился далекий стук колес.
Все внимание Валентины сосредоточилось на часах в ее комнате, маятник
которых отбивал секунды.
Она принялась считать секунды и заметила, что ее сердце бьется вдвое
скорее.
Но она все еще сомневалась, кроткая Валентина не могла поверить, что
кто-то желает ее смерти За что? С какой целью? Что она сделала дурного,
чтобы нажить себе врагов?
Она не могла и думать о сне.
Единственная страшная мысль терзала ее: на свете есть человек, кото-
рый пытался ее убить и опять попытается это сделать.
Что, если на этот раз, видя, что яд бессилен, убийца, как сказал Мон-
те-Кристо, прибегнет к стали? Что, если граф не успеет помешать ему?
Что, если это ее последние минуты, и она больше не увидит Морреля?
При этой мысли Валентина похолодела от ужаса и была готова позвонить
и позвать на помощь.
Но ей казалось, что сквозь дверь книжного шкафа она видит глаза Мон-
те-Кристо; она не могла не думать об этих глазах и не знала, поможет ли
ей когда-нибудь чувство благодарности забыть о тягостном стыде, вызван-
ном нескромной заботливостью графа.
Так прошло двадцать минут, двадцать вечностей; потом еще десять ми-
нут; наконец, часы зашипели и громко ударили один раз.
В этот миг еле слышное поскрипывание ногтем о дверцу шкафа дало знать
Валентине, что граф бодрствует и советует ей бодрствовать тоже.
И сейчас же с противоположной стороны, где была комната Эдуарда,
скрипнул паркет; Валентина насторожилась и замерла, затаив дыхание,
щелкнула ручка, и дверь отворилась Валентина едва успела откинуться на
подушку и прикрыть локтем лицо.
Она вся дрожала, сердце ее сжималось от невыразимого ужаса. Она жда-
ла.
Кто-то подошел к кровати и коснулся полога.
Валентина собрала все свое мужество и начала дышать ровно, как спя-
щая.
- Валентина! - тихо позвал чей-то голос.
Девушка вся затрепетала, но не ответила.
- Валентина! - повторил голос.
Молчание. Валентина обещала графу не просыпаться.
И Валентина услышала почти неуловимый звук жидкости, льющейся в ста-
кан, из которого она недавно пила.
Тогда она осмелилась приоткрыть веки и взглянуть изпод руки.
Женщина в белом пеньюаре наливала в ее стакан какую-то жидкость из
флакона.
В это короткое мгновение Валентина, вероятно, задержала дыхание или
шевельнулась; женщина испуганно остановилась и нагнулась к постели, про-
веряя, спит ли она Это была г-жа де Вильфор.
Валентина, узнав мачеху, так сильно задрожала, что дрожь передалась
кровати.
Госпожа де Вильфор прижалась к стене и, спрятавшись за полог, молча,
внимательно следила за малейшим движением Валентины.
Девушка вспомнила предостережение Монте-Кристо; ей показалось, что в
руке мачехи блеснуло лезвие длинного, острого ножа.
Тогда Валентина огромным усилием воли заставила себя закрыть глаза; и
это движение, такое несмелое и обычно столь нетрудное, оказалось почти
непосильным; любопытство, жажда узнать правду не давали векам сомк-
нуться.
Между тем г-жа де Вильфор, успокоенная тишиной, в которой опять слы-
шалось ровное дыхание Валентины, решила, что девушка спит. Она снова
протянула руку и, полускрытая пологом, сдвинутым к изголовью кровати,
вылила в стакан Валентины остаток жидкости из флакона.
Затем она удалилась так тихо, что Валентина не слышала ее движений.
Она только видела, как исчезла рука, изящная округлая рука красивой
двадцатипятилетней женщины, льющая смерть.
Невозможно выразить, что пережила Валентина за те полторы минуты, ко-
торые провела в ее комнате г-жа де Вильфор.
Слабое царапанье по шкафу вывело девушку из оцепенения.
Она с усилием приподняла голову.
Дверца бесшумно отворилась, и снова появился граф Монте-Кристо.
- Что же, - спросил он, - вы еще сомневаетесь?
- Боже мой! - прошептала Валентина.
- Вы видели?
- Да!
- Вы узнали?
Валентина застонала.
- Да, - сказала она, - но я не могу поверить.
- Вы предпочитаете умереть и тем убить Максимилиана!..
- Боже мой, боже мой! - повторяла Валентина; ей казалось, что она
сходит с ума. - Но разве я не могу уйти из дому, убежать?..
- Валентина, рука, которая вас преследует, настигнет вас повсюду; зо-
лото купит ваших слуг, и смерть будет ждать вас во всех обличиях: в
глотке воды из ручья, в плоде, сорванном с дерева.
- Но ведь вы сами сказали, что дедушка приучил меня к яду.
- Да, к одному яду, и притом в малой дозе; но яд переменят или усилят
дозу.
Он взял стакан и омочил губы.
- Так и есть! - сказал он. - Вас хотят отравить уже не бруцином, а
простым наркотиком. Я узнаю вкус спирта, в котором его растворили. Если
бы вы выпили то, что госпожа де Вильфор налила сейчас в этот стакан, Ва-
лентина, вы бы погибли!
- Господи! - воскликнула девушка. - Но за что она меня преследует?
- Неужели вы так чисты сердцем, так далеки от всякого зла, что еще не
поняли?
- Нет, - сказала Валентина, - я ей ничего не сделала.
- Да ведь вы богаты, Валентина, у вас двести тысяч ливров годового
дохода, и эти двести тысяч вы отнимаете у ее сына.
- Но как же это? Ведь это не ее деньги, они достались мне от моих
родных.
- Разумеется. Вот почему и умерли маркиз и маркиза де Сен-Меран: нуж-
но было, чтобы вы получили после них наследство; вот почему, в тот день,
когда господин Нуартье сделал вас своей наследницей, он был приговорен;
вот почему и вы в свою очередь должны умереть, Валентина; тогда ваш отец
наследует после вас, а ваш брат, став единственным сыном, наследует пос-
ле отца.
- Эдуард, бедный мальчик! И все эти преступления совершаются из-за
него!
- Наконец вы поняли!
- Боже, только бы все это не пало на него!
- Вы ангел, Валентина.
- А дедушку, значит, пощадили?
- Решили, что после вашей смерти его имущество все равно перейдет к
вашему брату, если только дед не лишит его наследства, и что в конце
концов преступление это было бы бесполезно, а потому особенно опасно.
- И в уме женщины мог зародиться такой план! Боже, боже мой!
- Вспомните Перуджу, виноградную беседку в Почтовой гостинице и чело-
века в коричневом плаще, которого ваша мачеха расспрашивала об аква-то-
фана. Уже тогда этот адский замысел зрел в ее мозгу.
- Ах, граф, - воскликнула девушка, заливаясь слезами, - если так, я
обречена!
- Нет, Валентина, нет. Я все предвидел, и ваш враг побежден, ибо он
разгадан; нет, вы будете жить. Валентина, жить - чтобы любить и быть лю-
бимой; чтобы стать счастливой и дать счастье благородному сердцу, но для
этого вы должны всецело довериться мне.
- Приказывайте, граф, что мне делать?
- Принять то, что я вам дам.
- Видит бог, - воскликнула Валентина, - будь я одинока, я предпочла
бы умереть.
- Вы не скажете никому ни слова, даже вашему отцу.
- Но мой отец непричастен к этому злодеянию, правда, граф? - сказала
Валентина, умоляюще сложив руки.
- Нет; но ваш отец, человек, искушенный в изобличении преступников,
должен был предполагать, что все эти смерти у вас в доме неестественны.
Ваш отец сам должен бы вас охранять, он должен был быть в этот час на
моем месте; он сам должен был выплеснуть эту жидкость; сам должен был
уже подняться против убийцы. Призрак против призрака, - прошептал он,
заканчивая свою мысль.
- Я сделаю все, чтобы жить, граф, - сказала Валентина, - потому что
есть два человека на свете, которые так меня любят, что умрут, если я
умру: дедушка и Максимилиан.
- Я буду их охранять, как охранял вас.
- Скажите, что я должна делать, - спросила Валентина. - Господи, что
со мной будет? - шепотом прибавила она.
- Что бы с вами ни произошло, Валентина, не пугайтесь; если вы будете
страдать, если вы потеряете зрение, слух, осязание, не страшитесь ниче-
го; если вы очнетесь и не будете знать, где вы, не бойтесь, хотя бы вы
проснулись в могильном склепе, в гробу; соберитесь с мыслями и скажите
себе: в эту минуту меня охраняет друг, отец, человек, который хочет
счастья мне и Максимилиану.
- Боже, неужели так нужно?
- Может быть, вы предпочитаете выдать вашу мачеху?
- Нет, нет, лучше умереть!
- Вы не умрете, Валентина. Что бы с вами ни произошло, обещайте мне
не роптать и надеяться!
- Я буду думать о Максимилиане.
- Я люблю вас, как родную дочь, Валентина; я один могу вас спасти, и
я вас спасу.
Валентина молитвенно сложила руки, - она чувствовала, что только бог
может поддержать ее в этот страшный час. Она шептала бессвязные слова,
забыв о том, что ее плечи прикрыты только длинными волосами и что сквозь
тонкое кружево пеньюара видно, как бьется ее сердце.
Граф осторожно дотронулся до ее руки, натянул ей на плечи бархатное
одеяло и сказал с отеческой улыбкой:
- Дитя мое, верьте моей преданности, как вы верите в милость божью и
в любовь Максимилиана.
Валентина взглянула на него благодарно и кротко, словно послушный ре-
бенок.
Тогда граф вынул из жилетного кармана изумрудную бонбоньерку, открыл
золотую крышечку и положил на ладонь Валентины пилюлю величиною с горо-
шину.
Валентина взяла ее и внимательно посмотрела на графа, на лице ее не-
устрашимого защитника сиял отблеск божественного могущества и величия.
Взгляд Валентины вопрошал.
- Да, - сказал Монте-Кристо.
Валентина поднесла пилюлю к губам и проглотила ее.
- До свидания, дитя мое, - сказал он - Теперь я попытаюсь уснуть, ибо
вы спасены.
- Идите, - сказала Валентина, - я вам обещаю не бояться, что бы со
мной ни случилось.
Монте-Кристо долго смотрел на девушку, которая понемногу засыпала,
побежденная действием наркотика.
Затем он взял стакан, отлил три четверти в камин, чтобы можно было
подумать, что Валентина пила из него, поставил его опять на ночной сто-
лик, потом подошел к книжному шкафу и исчез, бросив последний взгляд на
Валентину; она засыпала безмятежно, как ангел, покоящийся у ног создате-
ля.
V. ВАЛЕНТИНА
Ночник продолжал гореть на камине, поглощая последние капли масла,
еще плававшие на поверхности воды, уже краснеющий круг окрашивал але-
бастровый колпачок, уже потрескивающий огонек вспыхивал последними иск-
рами, ибо и у неживых предметов бывают предсмертные судороги, которые
можно сравнить с человеческой агонией, тусклый, зловещий свет бросал
опаловые отблески на белый полог постели Валентины.
Уличный шум затих и воцарилось жуткое безмолвие.
И вот дверь из комнаты Эдуарда отворилась, и лицо, которое мы уже ви-
дели, отразилось в зеркале, висевшем напротив, то была г-жа де Вильфор,
пришедшая посмотреть на действие напитка.
Она остановилась на пороге, прислушалась к треску ночника, единствен-
ному звуку в этой комнате, которая казалась необитаемой, и затем тихо
подошла к ночному столу, чтобы взглянуть, пуст ли стакан.
Он был еще на четверть полон, как мы уже сказали.
Госпожа де Вильфор взяла его, вылила остатки в камин и помешала золу,
чтобы жидкость лучше впиталась; затем старательно выполоскала стакан,
вытерла своим платком и поставила не прежнее место.
Она долго не решалась подойти к кровати и посмотреть на Валентину.
Этот мрачный свет, безмолвие, темные чары ночи, должно быть, нашли
отклик в кромешных глубинах ее души: отравительница страшилась своего
деяния.
Наконец она собралась с духом, откинула полог, склонилась над изго-
ловьем и посмотрела на Валентину.
Девушка не дышала; легчайшая пушинка не заколебалась бы на ее полу-
открытых, неподвижных губах, ее веки подернулись лиловой тенью и слегка
припухли, и ее длинные темные ресницы осеняли уже пожелтевшую, как воск,
кожу.
Госпожа де Вильфор долго смотрела на это красноречивое в своей непод-
вижности лицо; наконец отважилась и, приподняв одеяло, приложила руку к
сердцу девушки.
Оно не билось.
Трепет, который она ощутила в пальцах, был биением ее собственного
пульса; она вздрогнула и отняла руку.
Рука Валентины свесилась с кровати; рука эта, от плеча до запястья,
казалась изваянной Жерменом Пилоном; но кисть была слегка искажена судо-
рогой, и тонкие пальцы, оцепенев, застыли на красном дереве кровати.
Лунки ногтей посинели.
У госпожи де Вильфор не оставалось сомнений: все было кончено; страш-
ное дело, последнее из задуманных ею, наконец свершилось.
Отравительнице нечего было больше делать в этой комнате; она, не вы-
пуская полога из рук, осторожно попятилась, видимо, страшась шума
собственных шагов по ковру; она была заворожена зрелищем смерти, которое
таит в себе неодолимое обаяние, пока смерть еще не разложение, а только
неподвижность, пока она еще таинство, а не тлен.
Минуты проходили, а г-жа де Вильфор все не могла выпустить полог, ко-
торый она простерла, как саван, над головой Валентины. Она платила дань
раздумью, а раздумье преступника - муки совести.
Ночник затрещал громче.
Госпожа де Вильфор вздрогнула и выпустила полог.
В ту же секунду ночник погас, и комната погрузилась в непроглядный
мрак.
И в этом мраке вдруг ожили часы и пробили половину пятого.
Преступница, затрепетав, ощупью добралась до двери и вернулась к себе
с каплями холодного пота на лбу.
Еще два часа комната оставалась погруженной во тьму.
Затем понемногу ее залил бледный свет, проникая сквозь ставни; он
стал ярче и вернул предметам, краски и очертания.
Вскоре на лестнице раздалось покашливание, и в комнату Валентины вош-
ла сиделка с чашкой в руках.
Отцу, возлюбленному первый взгляд сказал бы: Валентина умерла; но для
этой наемницы Валентина только спала.
- Так, - сказала она, подходя к ночному столику, - она выпила часть
микстуры, стакан на две трети пуст.
Затем она подошла к камину, развела огонь, села в кресло и, хотя она
только что встала с постели, воспользовалась сном Валентины, чтобы еще
немного подремать.
Она проснулась, когда часы били восемь.
Тогда, удивленная непробудным сном больной, испуганная свесившейся
рукой, которой спящая так и не шевельнула, сиделка подошла к кровати и
только тогда заметила похолодевшие губы и остывшую грудь.
Она хотела поднять руку Валентины, но закоченевшая рука была так не-
податлива, что сиделка поняла все.
Она в ужасе вскрикнула и бросилась к двери.
- Помогите! - закричала она. - Помогите!
- Что случилось? - ответил снизу голос д'Авриньи. Это был час его
ежедневного визита.
- Что случилось? - послышался голос Вильфора, быстро выходящего из
кабинета. - Доктор, вы слышите, зовут на помощь?
- Да, да, - отвечал д'Авриньи, - идем, идем скорее к Валентине.
Но прежде чем подоспели отец и доктор, слуги, находившиеся в комнатах
и коридорах того же этажа, уже вошли и, увидав Валентину, бледную и не-
подвижную на кровати, в отчаянии ломали руки.
- Позовите госпожу де Вильфор, разбудите госпожу де Вильфор, - кричал
королевский прокурор, стоя на пороге, которого он, казалось, не смел пе-
реступить.
Но слуги, не отвечая, смотрели на д'Авриньи, который вошел в комнату,
бросился к Валентине и приподнял ее.
- И эта! - прошептал он, опуская ее - О господи, когда же конец!
Вильфор вбежал в комнату.
- Боже мой, что вы сказали, - отчаянно крикнул он. - Доктор! Док-
тор!..
- Я сказал, что Валентина умерла, - торжественно и сурово ответил
д'Авриньи.
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145
146
147
148
149
150
151
152
153
154
155
156
157
158
159
160
161
162
163
164
165
166
167
168
169
170
171
172
173
174
175
176
177
178
179
180
181
182
183
184
185
186
187
188
189
190
191
192
193
194
195
196
197
198
199
200
201
202
203
204
205
206
207
208
209
210
211
212
213
214
215
216
217
218
219
220
221
222
223
224
225
226
227
228
229
230
231
232
233
234
235
236
237
238
239
240
241
242
243
244
245
246
247
248
249
250
251
252
253
254
255
256
257
258
259
260
261
262
263
264
265
266
267
268
269
270
271
272
273
274
275
276
277
278
279
280
281
282
283
284
285
286
287
288
289
290
291
292
293
294
295
296
297
298
299
300
301
302
303
304
305
306
307
308
309
310
311
312
313
314
315
316
317
318
319
320
321
322
323
324
325
326
327
328
329
330
331
332
333
334
335
336
337
338
339
340
341
342
343
344
345
346
347
348
349
350
351
352
353
354
355
356
357
358
359
360
361
362
363
364
365
366
367
368
369
370
371
372
373
374
375
376
377
378
379
380
381
382
383
384
385
386
387
388
389
390
391
392
393
394
395
396
397
398
399
400
401
402
403
404
405
406
407
408
409
410
411
412
413
414
415
416
417
418
419
420
421
422
423
424
425
426
427
428
429
430
431
432
433
434
435
436
437
438
439
440
441
442
443
444
445
446
447
448
449
450
451
452
453
454
455
456
457
458
459
460
461
462
463
464
465
466
467
468
469
470
471
472
473
474
475
476
477
478
479
480
481
482
483
484
485
486
487
488
489
490
491
492
493
494
495
496
497
498
499
500
501
502
503
504
505
506
507
508
509
510
511
512
513
514
515
516
517
518
519
520
521
522
523
524
525
526
527
528
529
530
531
532
533
534
535
536
537
538
539
540
541
542
543
544
545
546
547
548
549
550
551
552
553
554
555
556
557
558
559
560
561
562
563
564
565
566
567
568
569
570
571
572
573
574
575
576
577
578
579
580
581
582
583
584
585
586
587
588
589
590
591
592
593
594
595
596
597
598
599
600
601
602
603
604
605
606
607
608
609
610
611
612
613
614
615
616
617
618
619
620
621
622
623
624
625
626
627
628
629
630
631
632
633
634
635
636
637
638
639
640
641
642
643
644
645
646
647
648
649
650
651
652
653
654
655
656
657
658
659
660
661
662
663
664
665
666
667
668
669
670
671
672
673
674
675
676
677
678
679
680
681
682
683
684
685
686
687
688
689
690
691
692
693
694
695
696
697
698
699
700
701
702
703
704
705
706
707
708
709
710
711
712
713
714
715
716
717
718
719
720
721
722
723
724
725
726
727
728
729
730
731
732
733
734
735
736
737
738
739
740
741
742
743
744
745
746
747
748
749
750
751
752
753
754
755
756
757
758
759
760
761
762
763
764
765
766
767
768
769
770
771
772
773
774
775
776
777
778
779
780
781
782
783
784
785
786
787
788
789
790
791
792
793
794
795
796
797
798
799
800
801
802
803
804
805
806
807
808
809
810
811
812
813
814
815
816
817
818
819
820
821
822
823
824
825
826
827
828
829
830
831
832
833
834
835
836
837
838
839
840
841
842
843
844
845
846
847
848
849
850
851
852
853
854
855
856
857
858
859
860
861
862
863
864
865
866
867
868
869
870
871
872
873
874
875
876
877
878
879
880
881
882
883
884
885
886
887
888
889
890
891
892
893
894
895
896
897
898
899
900
901
902
903
904
905
906
907
908
909
910
911
912
913
914
915
916
917
918
919
920
921
922
923
924
925
926
927
928
929
930
931
932
933
934
935
936
937
938
939
940
941
942
943
944
945
946
947
948
949
950
951
952
953
954
955
956
957
958
959
960
961
962
963
964
965
966
967
968
969
970
971
972
973
974
975
976
977
978
979
980
981
982
983
984
985
986
987
988
989
990
991
992
993
994
995
996
997
998
999
1000