но почему, отомстив за честь отца, сын не пришел и не бросился в его
объятия?
Тогда-то граф, не имея возможности повидать Альбера, послал за его
камердинером. Мы знаем, что Альбер велел камердинеру ничего не скрывать
от графа.
Десять минут спустя на крыльце появился граф де Морсер, в черном сюр-
туке с воротником военного образца, в черных панталонах, в черных пер-
чатках. Очевидно, он уже заранее отдал распоряжения, потому что не успел
он спуститься с крыльца, как ему подали карету.
Камердинер сейчас же положил в карету плащ, в который были завернуты
две шпаги, затем захлопнул дверцу и сел рядом с кучером.
Кучер ждал приказаний.
- На Елисейские Поля, - сказал генерал, - к графу Монте-Кристо. Живо!
Лошади рванулись под ударом бича; пять минут спустя они остановились
у дома графа.
Морсер сам открыл дверцу и, еще на ходу, как юноша, выпрыгнул на ал-
лею, позвонил и вошел вместе со своим камердинером в широко распахнутую
дверь.
Через секунду Батистен докладывал Монте-Кристо о графе де Морсер, и
Монте-Кристо, проводив Гайде, велел провести Морсера в гостиную.
Генерал уже третий раз отмеривал шагами длину гостипой, когда, обер-
нувшись, он увидел на пороге МонтеКристо.
- А, это господин де Морсер! - спокойно сказал Монте-Кристо. - Мне
казалось, я ослышался.
- Да, это я, - сказал граф; губы его дрожали, он с трудом выговаривал
слова.
- Мне остается узнать, - сказал Монте-Кристо, - чему я обязан удо-
вольствием видеть графа де Морсер в такой ранний час.
- У вас сегодня утром была дуэль с моим сыном, сударь? - спросил ге-
нерал.
- Вам это известно? - спросил граф.
- Да, и мне известно также, что у моего сына были веские причины
драться с вами и постараться убить вас.
- Действительно, сударь, у него были на это веские причины. Но все
же, как видите, он меня не убил и даже не дрался.
- Однако вы в его глазах виновник бесчестья, постигшего его отца, ви-
новник страшного несчастья, которое обрушилось на мой дом.
- Это верно, сударь, - сказал Монте-Кристо с тем же ужасающим спо-
койствием, - виновник, впрочем, второстепенный, а не главный.
- Вы, очевидно, извинились перед ним или дали какие-нибудь объясне-
ния?
- Я не дал ему никаких объяснений, и извинился не я, а он.
- Но что же, по-вашему, означает его поведение?
- Скорее всего он убедился, что кто-то другой виновнее меня.
- Кто же?
- Его отец.
- Допустим, - сказал Морсер, бледнея, - но вы должны знать, что ви-
новный не любит, когда ему указывают на его вину.
- Я это знаю... Потому я ждал того, что произошло.
- Вы ждали, что мой сын окажется трусом?! - воскликнул граф.
- Альбер де Морсер далеко не трус, - сказал МонтеКристо.
- Если человек держит в руке шпагу, если перед ним стоит его смер-
тельный враг и он не дерется - значит, он трус! Будь он здесь, я бы ска-
зал ему это в лицо!
- Сударь, - холодно ответил Монте-Кристо, - я не думаю, чтобы вы яви-
лись ко мне обсуждать ваши семейные дела. Скажите все это своему сыну,
может быть он найдет, что вам ответить.
- Нет, нет, - возразил генерал с мимолетной улыбкой, - вы совершенно
правы, я приехал не для этого! Я приехал вам сказать, что я тоже считаю
вас своим врагом! Я инстинктивно ненавижу вас! У меня такое чувство,
будто я вас всегда знал и всегда ненавидел! И раз нынешние молодые люди
отказываются драться, то драться надлежит нам... Вы согласны со мной,
сударь?
- Вполне; поэтому, когда я сказал вам, что я ждал того, что должно
произойти, я имел и виду и ваше посещение.
- Тем лучше... Следовательно, вы готовы?
- Я всегда готов.
- Мы будем биться до тех пор, пока один из нас не умрет, понимаете? -
с яростью сказал генерал, стиснув зубы.
- Пока один из нас не умрет, - повторил граф МонтеКристо, слегка кив-
нув головой.
- Так едем, секунданты нам не нужны.
- Разумеется, не нужны, - сказал Монте-Кристо, - мы слишком хорошо
знаем друг друга!
- Напротив, - сказал граф, - мы совершенно друг друга не знаем.
- Полноте, - сказал Монте-Кристо с тем же убийственным хладнокровием,
- что вы говорите! Разве вы не тот самый солдат Фернан, который дезерти-
ровал накануне сражения при Ватерлоо? Разве вы не тот самый поручик Фер-
нан, который служил проводником и шпионом французской армии в Испании?
Разве вы не тот самый полковник Фернан, который предал, продал, убил
своего благодетеля Али? И разве все эти Фернаны, вместе взятые, не обра-
тились в генерал-лейтенанта графа де Морсер, пэра Франции?
- Негодяй, - воскликнул генерал, которого эти слова жгли, как раска-
ленное железо, - ты коришь меня моим позором перед тем, быть может, как
убить меня! Нет, я не хотел сказать, что ты не знаешь меня; я отлично
знаю, дьявол, что ты проник в мрак моего прошлого, что ты перечел - но
знаю, при свете какого факела, - каждую страницу моей жизни; но, быть
может, в моем позоре все-таки больше чести, чем в твоем показном блеске!
Да, ты меня знаешь, не сомневаюсь, но я не знаю тебя, авантюрист, купаю-
щийся в золоте и драгоценных камнях! В Париже ты называешь себя графом
Монте-Кристо; в Италии - Синдбадом-Мореходом; на Мальте - еще как-то, уж
не помню. Но я требую, я хочу знать твое настоящее имя, среди этой сотни
имен, чтобы выкрикнуть его в ту минуту, когда я всажу шпагу в твое серд-
це!
Граф Монте-Кристо смертельно побледнел; его глаза вспыхнули грозным
огнем; он стремительно бросился в соседнюю комнату, сорвал с себя галс-
тук, сюртук и жилет, накинул матросскую куртку и надел матросскую шапоч-
ку, из-под которой ниспадали его длинные черные волосы.
И он вернулся, страшный, неумолимый, и, скрестив руки, направился к
генералу. Морсер, удивленный его внезапным уходом, ждал. При виде преоб-
разившегося МонтеКристо ноги у него подкосились и зубы застучали; он
стал медленно отступать и, натолкнувшись на какой-то стол, остановился.
- Фернан, - крикнул ему Монте-Кристо, - из сотни моих имен мне доста-
точно назвать тебе лишь одно, чтобы сразить тебя; ты отгадал это имя,
правда? Ты вспомнил его? Ибо, невзирая на все мои несчастья, на все мои
мучения, я стою перед тобой сегодня помолодевший от радости мщения, та-
кой, каким ты, должно быть, не раз видел меня во сне, с тех пор как же-
нился... на Мерседес, моей невесте!
Генерал, запрокинув голову, протянув руки вперед, остановившимся
взглядом безмолвно смотрел на это страшное видение; затем, держась за
стену, чтобы не упасть, он медленно добрел до двери и вышел, пятясь, ис-
пустив один лишь отчаянный, душераздирающий крик:
- Эдмон Дантес!
Затем с нечеловеческими усилиями он дотащился до крыльца, походкой
пьяного пересек двор и повалился на руки своему камердинеру, невнятно
бормоча:
- Домой, домой!
По дороге свежий воздух и стыд перед слугами помогли ему собраться с
мыслями; но расстояние было невелико, и по мере того как граф приближал-
ся к дому, отчаяние снова овладевало им.
За несколько шагов от дома граф велел остановиться и вышел из экипа-
жа.
Ворота были раскрыты настежь; кучер фиакра, изумленный, что его поз-
вали к такому богатому особняку, ждал посреди двора; граф испуганно
взглянул на него, но не посмел никого расспрашивать и бросился к себе.
По лестнице спускались двое; он едва успел скрыться в боковую комна-
ту, чтобы не столкнуться с ними.
Это была Мерседес, опиравшаяся на руку сына; они вместе покидали дом.
Они прошли совсем близко от несчастного, который, спрятавшись за
штофную портьеру, едва не почувствовал прикосновение шелкового платья
Мерседес и ощутил на своем лице теплое дыхание сына, говорившего:
- Будьте мужественны, матушка! Идем, идем скорей, мы здесь больше не
у себя.
Слова замерли, шаги удалились.
Граф выпрямился, вцепившись руками в штофную занавесь; он старался
подавить самое отчаянное рыдание, когда-либо вырывавшееся из груди отца,
которого одновременно покинули жена и сын...
Вскоре он услышал, как хлопнула дверца фиакра, затем крикнул кучер,
задрожали стекла от грохота тяжелого экипажа; тогда он бросился к себе в
спальню, чтобы еще раз взглянуть на все, что он любил в этом мире; но
фиакр уехал, и ни Мерседес, ни Альбер не выглянули из его окошка, чтобы
послать опустелому дому, покидаемому отцу и мужу последний взгляд проща-
ния и сожаления.
И вот, в ту самую минуту, когда колеса экипажа застучали по камням
мостовой, раздался выстрел, и темный дымок вырвался из окна спальни,
разлетевшегося от сотрясения.
XVI. ВАЛЕНТИНА
Читатели, конечно, догадываются, куда спешил Моррель и с кем у него
было назначено свидание.
Расставшись с Монте-Кристо, он медленно шел по направлению к дому
Вильфора.
Мы сказали - медленно: дело в том, что у Морреля было еще более полу-
часа времени, а пройти ему надо было шагов пятьсот; но хоть у него и бы-
ло времени более чем достаточно, он все же поспешил расстаться с Мон-
те-Кристо, потому что ему не терпелось остаться наедине со своими мысля-
ми.
Он твердо помнил назначенный ему час: тот самый, когда Валентина кор-
мила завтраком Нуартье и потому могла быть уверена, что никто не потре-
вожит ее при исполнении этого благочестивого долга. Нуартье и Валентина
разрешили ему посещать их два раза в неделю, и он собирался воспользо-
ваться своим правом.
Когда Моррель вошел, поджидавшая его Валентина схватила его за руку и
подвела к своему деду. Она была бледна и сильно взволнована.
Ее волнение было вызвано скандалом в Опере: все уже знали (свет всег-
да все знает) о ссоре между Альбером и Монте-Кристо. В доме Вильфоров
никто не сомневался в том, что неизбежным последствием случившегося бу-
дет дуэль: Валентина женским чутьем поняла, что Моррель будет секундан-
том Монте-Кристо, и, зная храбрость Максимилиана, его глубокую привязан-
ность к графу, боялась, что он не ограничится пассивной ролью свидетеля.
Поэтому легко понять, с каким нетерпением спрашивала она о подробнос-
тях и выслушивала ответы, и Моррель прочел в глазах своей возлюбленной
бесконечную радость, когда она услышала о неожиданно счастливом исходе
дуэли.
- А теперь, - сказала Валентина, делая знак Моррелю сесть рядом со
стариком и сама усаживаясь на скамеечку, на которой покоились его ноги,
- мы можем поговорить и о собственных делах. Вы ведь знаете, Максимили-
ан, что дедушка одно время хотел уехать из дома господина де Вильфор и
поселиться отдельно.
- Да, конечно, - сказал Максимилиан, - я помню этот план, я весьма
одобрял его.
- Так я могу вас обрадовать, Максимилиан, - сказала Валентина, - по-
тому что дедушка опять вернулся к этой мысли.
- Отлично! - воскликнул Максимилиан.
- А знаете, - продолжала Валентина, - почему дедушка хочет покинуть
этот дом?
Нуартье многозначительно посмотрел на внучку, взглядом приказывая ей
замолчать; но Валентина не смотрела на него: ее взоры и ее улыбка при-
надлежали Моррелю.
- Чем бы ни объяснялось желание господина Нуартье, я присоединяюсь к
нему, - воскликнул Моррель.
- Я тоже, от всей души, - сказала Валентина. - Он утверждает, что
воздух предместья Сент-Оноре вреден для моего здоровья.
- А вы знаете, Валентина, - сказал Моррель, - я нахожу, что господин
Нуартье совершенно прав; вот уже недели две, как вы, по-моему, не совсем
здоровы.
- Да, я нехорошо себя чувствую, - отвечала Валентина, - поэтому де-
душка решил сам полечить меня; он все знает, и я вполне ому доверяю.
- Но, значит, вы в самом деле больны? - быстро спросил Моррель.
- Это не болезнь. Мне просто не по себе, вот и все; я потеряла аппе-
тит, и у меня такое ощущение, будто мой организм борется с чем-то.
Нуартье не пропускал ни одного слова Валентины.
- А чем вы лечитесь от этой неведомой болезни?
- Просто я каждое утро пью по чайной ложке того лекарства, которое
принимает дедушка; я хочу сказать, что я начала с одной ложки, а теперь
пью по четыре. Додушка уверяет, что это средство от всех болезней.
Валентина улыбнулась; но ее улыбка была грустной и страдальческой.
Максимилиан, опьяненный любовью, молча смотрел на нее; она была очень
хороша собой, но ее бледность стала какой-то прозрачной, глаза блестели
сильнее обыкновенного, а руки, обычно белые, как перламутр, казались вы-
лепленными из воска, слегка пожелтевшего от времени.
С Валентины Максимилиан перевел взгляд на Нуартье; тот смотрел своим
загадочным, вдумчивым взглядом на внучку, поглощенную своей любовью; но
и он, как Моррель, видел эти признаки затаенного страдания, настолько,
впрочем, неуловимые, что никто их не замечал, кроме деда и возлюбленно-
го.
- Но ведь это лекарство прописано господину Нуартье? - спросил Мор-
рель.
- Да, оно очень горькое на вкус, - отвечала Валентина, - такое
горькое, что после него я во всем, что пью, чувствую горечь.
Нуартье вопросительно взглянул на внучку.
- Правда, дедушка, - сказала Валентина, - только что, идя к вам, я
выпила сахарной воды и даже не могла допить стакана, до того мне показа-
лось горько.
Нуартье побледнел и показал, что он хочет что-то сказать.
Валентина встала, чтобы принести словарь.
Нуартье с явной тревогой следил за ней глазами.
Кровь прилила к лицу девушки, и щеки ее покраснели.
- Как странно, - весело воскликнула она, - у меня закружилась голова!
Неужели от солнца?
И она схватилась за край стола.
- Да ведь нет никакого солнца, - сказал Моррель, которого сильнее
обеспокоило выражение лица Нуартье, чем недомогание Валентины.
Он подбежал к ней. Валентина улыбнулась.
- Успокойся, дедушка, - сказала она Нуартье, - успокойтесь, Максими-
лиан. Ничего, все уже прошло; но слушайте, кажется, кто-то въехал во
двор?
Она открыла дверь, подбежала к окну в коридоре и сейчас же вернулась.
- Да, - сказала она, - приехала госпожа Данглар с дочерью. Прощайте,
я убегу, иначе за мной придут сюда; вернее, до свидания; посидите с де-
душкой, Максимилиан, я обещаю вам не удерживать их.
Моррель проводил ее глазами, видел, как за ней закрылась дверь, и
слышал, как она стала подниматься по маленькой лестнице, которая вела в
комнату г-жи де Вильфор и в ее собственную.
Как только она ушла, Нуартье сделал знак Моррелю взять словарь.
Моррель исполнил его желание; он под руководством Валентины быстро
научился понимать старика.
Однако, так как приходилось всякий раз перебирать алфавит и отыски-
вать в словаре каждое слово, прошло целых десять минут, пока мысль ста-
рика выразилась в следующих словах:
"Достаньте стакан с водой и графин из комнаты Валентины".
Моррель немедленно позвонил лакею, заменившему Барруа, и от имени Ну-
артье передал ему это приказание.
Через минуту лакей вернулся.
Графин и стакан были совершенно пусты.
Нуартье показал, что желает что-то сказать.
- Почему графин и стакан пусты? - спросил он. - Ведь Валентина сказа-
ла, что не допила стакана.
Передача этой мысли словами потребовала новых пяти минут.
- Не знаю, - ответил лакей, - но в комнату мадемуазель Валентины
прошла горничная; может быть, это она выплеснула.
- Спросите у нее об этом, - сказал Моррель, по взгляду поняв мысль
Нуартье.
Лакей вышел и тотчас же вернулся.
- Мадемуазель Валентина заходила сейчас в свою комнату, - сказал он,
- и допила все, что осталось в стакане; а из графина все вылил господин
Эдуард, чтобы устроить пруд для своих уток.
Нуартье поднял глаза к небу, словно игрок, поставивший на карту все
свое состояние.
Затем глаза старика обратились к двери и уже не отрывались от нее.
Валентина не ошиблась, говоря, что приехала г-жа Данглар с дочерью;
их провели в комнату г-жи де Вильфор, которая сказала, что примет их у
себя; вот почему Валентина и прошла через свою комнату; эта комната была
в одном этаже с комнатой мачехи, и их разделяла только комната Эдуарда.
Гостьи вошли в будуар с несколько официальным видом, очевидно, гото-
вясь сообщить важную новость.
Люди одного круга легко улавливают всякие оттенки в обращении. Г-жа
де Вильфор в ответ на торжественность обеих дам также приняла торжест-
венный вид.
В эту минуту вошла Валентина, и приветствия возобновились.
- Дорогой друг, - сказала баронесса, меж тем как девушки взялись за
руки, - я приехала к вам вместе с Эжени, чтобы первой сообщить вам о
предстоящей в ближайшем будущем свадьбе моей дочери с князем Кавалькан-
ти.
Данглар настаивал на титуле князя. Банкир-демократ находил, что это
звучит лучше, чем граф.
- В таком случае разрешите вас искренно поздравить, - ответила г-жа
де Вильфор. - Я нахожу, что князь Кавальканти - молодой человек, полный
редких достоинств.
- Если говорить по-дружески, - сказала, улыбаясь, баронесса, - то я
скажу, что князь еще не тот человек, кем обещает стать впоследствии. В
нем еще много тех странностей, по которым мы, французы, с первого взгля-
да узнаем итальянского или немецкого аристократа. Все же у него, по-ви-
димому, доброе сердце, тонкий ум, а что касается практической стороны,
то господин Данглар утверждает, что состояние у него грандиозное; он так
и выразился.
- А кроме того, - сказала Эжени, перелистывая альбом г-жи де Вильфор,
- прибавьте, сударыня, что вы питаете к этому молодому человеку особую
благосклонность.
- Мне незачем спрашивать вас, - заметила г-жа де Вильфор, - разделяе-
те ли вы эту благосклонность?
- Ни в малейшей степени, сударыня, - отвечала Эжени с обычной своей
самоуверенностью. - Я не чувствую никакой склонности связывать себя хо-
зяйственными заботами или исполнением мужских прихотей, кто бы этот муж-
чина ни был. Мое призвание быть артисткой и, следовательно, свободно
распоряжаться своим сердцем, своей особой и своими мыслями.
Эжени произнесла эти слова таким решительным и твердым тоном, что Ва-
лентина вспыхнула. Робкая девушка не могла понять этой сильной натуры, в
которой не чувствовалось и тени женской застенчивости.
- Впрочем, - продолжала та, - раз уж мне суждено выйти замуж, я долж-
на благодарить провидение, избавившее меня по крайней мере от притязаний
господина де Морсер; не вмешайся провидение, я была бы теперь женой
обесчещенного человека.
- А ведь правда, - сказала баронесса с той странной наивностью, кото-
рой иногда отличаются аристократки и от которой их не может отучить даже
общение с плебеями, - правда, если бы Морсеры не колебались, моя дочь
уже была бы замужем за Альбером; генерал очень хотел этого брака, он да-
же сам приезжал к господину Данглару, чтобы вырвать его согласие; мы
счастливо отделались.
- Но разве позор отца бросает тень на сына? - робко заметила Валенти-
на. - Мне кажется, что виконт нисколько не повинен в предательстве гене-
рала.
- Простите, дорогая, - сказала неумолимая Эжени, - виконт недалеко от
этого ушел; говорят, что, вызвав вчера в Опере графа Монте-Кристо на ду-
эль, он сегодня утром принес ему свои извинения у барьера.
- Не может быть! - сказала г-жа де Вильфор.
- Ах, дорогая, - отвечала г-жа Данглар с той же наивностью, которую
мы только что отметили, - это наверное так; я это знаю от господина Деб-
рэ, который присутствовал при объяснении.
Валентина тоже знала все, но промолчала. От дуэли мысль ее перенес-
лась в комнату Нуартье, где ее ждал Моррель.
Погруженная в задумчивость, Валентина уже несколько минут не принима-
ла участия в разговоре; она даже не могла бы сказать, о чем шла речь,
как вдруг г-жа Данглар дотронулась до ее руки.
- Что вам угодно, сударыня? - сказала Валентина, вздрогнув от этого
прикосновения, словно от электрического разряда.
- Вы больны, дорогая Валентина? - спросила баронесса.
- Больна? - удивилась девушка, проводя рукой по своему горячему лбу.
- Да; посмотрите на себя в зеркало; за последнюю минуту вы раза четы-
ре менялись в лице.
- В самом деле, - воскликнула Эжени, - ты страшно бледна!
- Не беспокойся, Эжени; со мной это уже несколько дней.
И, несмотря на все свое простодушие, Валентина поняла, что может вос-
пользоваться этим предлогом, чтобы уйти. Впрочем, г-жа де Вильфор сама
пришла ей на помощь.
- Идите к себе, Валентина, - сказала она, - вы в самом деле нездоро-
вы; наши гостьи извинят вас; выпейте стакан холодной воды, вам станет
легче.
Валентина поцеловала Эжени, поклонилась г-же Данглар, которая уже
поднялась с места и начала прощаться, и вышла из комнаты.
- Бедная девочка, - сказала г-жа де Вильфор, когда дверь за Валенти-
ной закрылась, - она не на шутку меня беспокоит, и я боюсь, что она
серьезно заболеет.
Между тем Валентина в каком-то безотчетном возбуждении прошла через
комнату Эдуарда, не ответив на злую выходку, которой он ее встретил, и,
миновав свою спальню, вышла на маленькую лестницу. Ей оставалось спус-
титься только три ступени, она уже слышала голос Морреля, как вдруг ту-
ман застлал ей глаза, ее онемевшая нога оступилась, перила выскользнули
из-под руки, и, припав к стене, она уже не сошла, а скатилась по ступе-
ням.
Моррель стремительно открыл дверь и увидел Валентину, лежащую на пло-
щадке.
Он подхватил ее на руки и усадил в кресло.
Валентина открыла глаза.
- Какая я неловкая! - сказала она с лихорадочной живостью. - Я, ка-
жется, разучилась держаться на ногах. Как я могла забыть, что до площад-
ки оставалось еще три ступеньки.
- Вы не ушиблись, Валентина? - воскликнул Моррель.
Валентина окинула взглядом комнату; в глазах Нуартье она прочла вели-
чайший испуг.
- Успокойся, дедушка, - сказала она, пытаясь улыбнуться, - это пустя-
ки... у меня просто закружилась голова.
- Опять головокружение! - сказал Моррель, в отчаянии сжимая руки. -
Поберегите себя, Валентина, умоляю вас!
- Да ведь все уже прошло, - сказала Валентина, - говорю же я вам, что
это пустяки. А теперь послушайте, я скажу вам новость: через педелю Эже-
ни выходит замуж, а через три дня назначено большое пиршество в честь
обручения. Мы все приглашены - мой отец, госпожа де Вильфор и я... Так я
по крайней мере поняла.
- Когда же, наконец, настанет наша очередь? Ах, Валентина, вы имеете
такое влияние на своего дедушку, постарайтесь, чтобы он ответил вам:
скоро!
- Так вы рассчитываете на меня, чтобы торопить дедушку и напоминать
ему? - отвечала Валентина.
- Да, - воскликнул Моррель. - Ради бога поспешите. Пока вы не будете
моей, Валентина, мне всегда будет казаться, что я вас потеряю.
- Право, Максимилиан, - отвечала Валентина, судорожно вздрогнув, - вы
слишком боязливы. Вы же офицер, про которого говорят, что он не знает
страха. Ха-ха-ха!
И она разразилась резким, болезненным смехом; руки ее напряглись, го-
лова запрокинулась, и она осталась недвижима.
Крик ужаса, который не мог сорваться с уст Нуартье, застыл в его
взгляде.
Моррель понял: нужно звать на помощь.
Он изо всех сил дернул звонок; горничная, находившаяся в комнате Ва-
лентины, и лакей, заступивший место Барруа, вместе вбежали в комнату.
Валентина была так бледна, так холодна и неподвижна, что, не слушая
того, что им говорят, они поддались царившему в этом проклятом доме
страху и с воплями бросились бежать по коридорам.
Госпожа Данглар и Эжени как раз в эту минуту уезжали; они еще успели
узнать причину переполоха.
- Я вам говорила! - воскликнула г-жа де Вильфор. - Бедняжка!
XVII. ПРИЗНАНИЕ
В эту минуту послышался голос Вильфора, кричавшего из своего кабине-
та:
- Что случилось?
Моррель взглянул на Нуартье, к которому вернулось все его хладнокро-
вие, и тот глазами указал ему на пишу, где однажды, при сходных обстоя-
тельствах, он уже скрывался.
Он едва успел схватить шляпу и спрятаться за портьерой. В коридоре
уже раздавались шаги королевского прокурора.
Вильфор вбежал в комнату, бросился к Валентине и схватил ее в
объятья.
- Доктора! Доктора!.. Д'Авриньи! - крикнул Вильфор. - Нет, я лучше
сам поеду за ним.
И он стремглав выбежал из комнаты.
В другую дверь выбежал Моррель.
Его поразило в самое сердце ужасное воспоминание: ему вспомнился раз-
говор между Вильфором и доктором, который он случайно подслушал той
ночью, когда умерла г-жа де Сен-Меран; симптомы, хоть и более слабые,
были такие же, какие предшествовали смерти Барруа.
И ему почудилось, будто в ушах у него звучит голос Монте-Кристо, ска-
завшего ему не далее как два часа тому назад:
"Что бы вам ни понадобилось, Моррель, приходите ко мне, я многое могу
сделать".
Он стрелой помчался по предместью Сент-Оноре к улице Матиньон, а с
улицы Матиньон на Елисейские Поля.
Тем временем Вильфор подъехал в наемном кабриолете к дому Д'Авриньи;
он так резко позвонил, что швейцар открыл ему с перепуганным лицом.
Вильфор бросился па лестницу, не в силах вымолвить ни слова. Швейцар
знал его и только крикнул ему вслед:
- Доктор в кабинете, господин королевский прокурор!
Вильфор уже вошел, или, вернее, ворвался к доктору.
- Ах, это вы! - сказал Д'Авриньи.
- Да, доктор, - отвечал Вильфор, закрывая за собой дверь, - и на этот
раз я вас спрашиваю, одни ли мы здесь? Доктор, мой дом проклят богом.
- Что случилось? - спросил тот внешне холодно, но с глубоким внутрен-
ним волнением. - У вас опять кто-нибудь заболел?
- Да, доктор, - воскликнул Вильфор, хватаясь за голову, - да!
Взгляд Д'Авриньи говорил:
"Я это предсказывал".
Он медленно и с ударением произнес:
- Кто же умирает на этот раз? Кто эта новая жертва, которая предста-
нет перед богом, обвиняя нас в преступной слабости?
Мучительное рыдание вырвалось из груди Вильфора; он схватил доктора
за руку.
- Валентина! - сказал он. - Теперь очередь Валентины!
- Ваша дочь! - с ужасом и изумлением воскликнул д'Авриньи.
- Теперь вы видите, что вы ошибались, - прошептал Вильфор, - помогите
ей и попросите у страдалицы прощения за то, что вы подозревали ее.
- Всякий раз, когда вы посылали за мной, - сказал д'Авриньи, - бывало
уже поздно, но все равно, я иду; только поспешим, с вашими врагами мед-
лить нельзя.
- На этот раз, доктор, вам уже не придется упрекать меня в слабости.
На этот раз я узнаю, кто убийца, и не пощажу его.
- Прежде чем думать о мщении, сделаем все возможное, чтобы спасти
жертву, - сказал д'Авриньи. - Едем.
И кабриолет, доставивший Вильфора, рысью домчал его обратно вместе с
д'Авриньи в то самое время, как Моррель стучался в дверь Монте-Кристо.
Граф был у себя в кабинете и, очень озабоченный, читал записку, кото-
рую ему только что спешно прислал Бертуччо.
Услышав, что ему докладывают о Морреле, который расстался с ним за
каких-нибудь два часа перед этим, граф с удивлением поднял голову.
Для Морреля, как и для графа, за эти два часа изменилось, по-видимо-
му, многое: он покинул графа с улыбкой, а теперь стоял перед ним, как
потерянный.
Граф вскочил и бросился к нему.
- Что случилось, Максимилиан? - спросил он. - Вы бледны, задыхаетесь!
Моррель почти упал в кресло.
- Да, - сказал он, - я бежал, мне нужно с вами поговорить.
- У вас дома все здоровы? - спросил граф самым сердечным тоном, не
оставлявшим сомнений в его искренности.
- Благодарю вас, граф, - отвечал Моррель, видимо, не зная, как прис-
тупить к разговору, - да, дома у меня все здоровы.
- Я очень рад; но вы хотели мне что-то сказать? - заметил граф с воз-
растающей тревогой.
- Да, - сказал Моррель, - я бежал к вам из дома, куда вошла смерть.
- Так вы от Морсеров? - спросил Монте-Кристо.
- Нет, - отвечал Моррель, - а разве у Морсеров ктонибудь умер?
- Генерал пустил себе пулю в лоб, - отвечал МонтеКристо.
- Какое ужасное несчастье! - воскликнул Максимилиан.
- Не для графини, не для Альбера, - сказал Монте-Кристо, - лучше по-
терять отца и мужа, чем видеть его бесчестие; кровь смоет позор.
- Несчастная графиня! - сказал Максимилиан. - Больше всего мне жаль
эту благородную женщину!
- Пожалейте и Альбера, Максимилиан; поверьте, он достойный сын графи-
ни. Но вернемся к вам; вы хотели меня видеть; я очень рад, если могу
быть вам полезен.
- Да, я пришел к вам в безумной надежде, что вы можете помочь мне в
таком деле, где один бог может помочь.
- Говорите же!
- Я даже не знаю, - сказал Моррель, - имею ли я право хоть одному че-
ловеку на свете открыть такую тайну; но меня вынуждает рок, я не могу
иначе.
И он замолчал в нерешительности.
- Вы знаете, что я вас люблю, - сказал Монте-Кристо, сжимая руку Мор-
реля.
- Ваши слова придают мне смелости, и сердце говорит мне, что я не
должен иметь тайн от вас.
- Да, Моррель, сам бог внушил вам это. Скажите же мне все, как вам
велит сердце.
- Граф, разрешите мне послать Батистена справиться от вашего имени о
здоровье одной особы, которую вы знаете.
- Я сам в вашем распоряжении, что же говорить о моих слугах?
- Я должен узнать, что ей лучше, не то я с ума сойду.
- Хотите, чтобы я позвонил Батистену?
- Нет, я сам ему скажу.
Моррель вышел, позвал Батистена и вполголоса сказал ему несколько
слов. Камердинер спешно вышел.
- Ну, что? Послали? - спросил Монте-Кристо возвратившегося Морреля.
- Да, теперь я буду немного спокойнее.
- Я жду вашего рассказа, - сказал, улыбаясь, МонтеКристо.
- Да, я все скажу вам. Слушайте. Однажды вечером я очутился в одном
саду; меня скрывали кусты, никто не подозревал о моем присутствии. Мимо
меня прошли двое; разрешите мне пока не называть их; они разговаривали
тихо, но мне было так важно знать, о чем они говорят, что я напряг слух
и не пропустил ни слова.
- Начало довольно зловещее, если судить по вашей бледности.
- Да, мой друг, все это ужасно! В этом доме кто-то только что умер;
один из собеседников был хозяин, другой - врач. И первый поверял второму
свои опасения и горести, потому что уже второй раз за этот месяц смерть,
быстрая и неожиданная, поражала его дом, словно ангел мщения призвал на
него божий гнев.
- Вот что! - сказал Монте-Кристо, пристально глядя на Морреля и неу-
ловимым движением поворачивая свое кресло так, чтобы оказаться в тени, в
то время как свет падал прямо на лицо гостя.
- Да, - продолжал Максимилиан, - смерть дважды за один месяц посетила
этот дом.
- А что отвечал доктор? - спросил Монте-Кристо.
- Он отвечал... он отвечал, что смерть эта кажется ему неестественной
и что ее можно объяснить только одним...
- Чем?
- Ядом!
- В самом деле? - сказал Монте-Кристо с тем легким покашливанием, ко-
торое в минуты сильного волнения помогало ему скрыть румянец, или блед-
ность, или просто то внимание, с каким он слушал собеседника. - В самом
деле, Максимилиан? И вы все это слышали?
- Да, дорогой граф, я все это слышал, и доктор даже прибавил, что,
если что-либо подобное повторится, он будет считать себя обязанным обра-
титься к правосудию.
Монте-Кристо слушал с величайшим спокойствием, быть может, притвор-
ным.
- Потом, - продолжал Максимилиан, - смерть нагрянула в третий раз, но
ни хозяин дома, ни доктор никому ничего не сказали; теперь смерть, может
быть, нагрянет в четвертый раз. Скажите, граф, к чему меня обязывает
знание этой тайны?
- Дорогой друг, - сказал Монте-Кристо, - вы рассказываете о случае, о
котором знают решительно все. Дом, где вы все это слышали, мне знаком,
или по крайней мере я знаю точь-в-точь такой же; там имеется сад, отец
семейства, доктор, там одна за другой случились три странных и неожидан-
ных смерти. Взгляните на меня: я не слышал ничьих признаний и тем не ме-
нее знаю все это не хуже вас. Но разве меня мучает совесть? Нет, меня
это ничуть не касается. Вы говорите: словно ангел мщения призвал божий
гнев на этот дом; а кто вам сказал, что это не так? Закройте глаза на
преступления, которых не хотят видеть те, кому надлежало бы их видеть.
Если в этом доме бог творит свой суд, Максимилиан, то отвернитесь и не
мешайте божьему правосудию.
Моррель вздрогнул. Голос графа звучал мрачно, грозно и торжественно.
- Впрочем, - продолжал граф, так резко меняя тон, что казалось, будто
заговорил совсем другой человек, - откуда вы знаете, что это должно пов-
ториться?
- Это повторилось, граф! - воскликнул Моррель. - Вот почему я здесь.
- Что же я могу сделать, Моррель? Может быть, вы хотите, чтобы я пре-
дупредил королевского прокурора?
Монте-Кристо произнес последние слова так выразительно, с такой нед-
вусмысленной интонацией, что Моррель вскочил.
- Граф, - воскликнул он, - вы знаете, о ком я говорю!
- Да, разумеется, мой друг, и я докажу вам это, поставив точки над и,
то есть назову всех действующих лиц. Вы гуляли в саду Вильфора; из ваших
слов я заключаю, что это было в вечер смерти маркизы де Сен-Меран. Вы
слышали, как Вильфор и д'Авриньи беседовали о смерти маркиза де Сен-Ме-
ран и о не менее удивительной смерти маркизы. Д'Авриньи говорил, что
предполагает отравление и даже два отравления; и вот вы, на редкость по-
рядочный человек, с тех пор терзаете свое сердце, пытаете совесть, не
зная, следует ли вам открыть эту тайну или промолчать. Мы живем не в
средние века, дорогой друг, теперь уже нет ни святой инквизиции, ни
вольных судей; что вы с ними сделаете? "Совесть, чего ты хочешь от ме-
ня?" - сказал Стерн. Полно, друг мой, пусть они спят, если им спится,
пусть чахнут от бессонницы, если она их мучит, а сами бога ради спите
спокойно, благо у вас совесть чиста.
Лицо Морреля страдальчески исказилось; он схватил Монте-Кристо за ру-
ку.
- Но ведь это повторилось! Вы слышите?
- Так что же? Пусть, - сказал граф и, удивленный этой непонятной ему
настойчивостью, испытующе посмотрел на Максимилиана. - Это семья Атри-
дов; бог осудил их, и они несут свою кару; они сгинут все, как бумажные
человечки, которых вырезают дети и которые валятся один за другим, хотя
бы их было двести, от дуновения их создателя. Три месяца тому назад умер
маркиз де СенМеран; спустя несколько дней - маркиза; на днях - Барруа;
сегодня - старик Нуартье или юная Валентина.
- Вы знали об этом? - воскликнул Моррель с таким ужасом, что Мон-
те-Кристо вздрогнул, - он, который не шевельнулся бы, если бы обрушилась
твердь небесная. - Вы знали об этом и молчали?
- Что мне до этого? - возразил, пожав плечами Монте-Кристо. - Что мне
эти люди, и зачем мне губить одного, чтобы спасти другого? Право, я не
отдаю предпочтения ни жертве, ни убийце.
- Но я, я! - в исступлении крикнул Моррель. - Ведь я люблю ее!
- Любите? Кого? - воскликнул Монте-Кристо, вскакивая с места и хватая
Морреля за руки.
- Я люблю страстно, безумно, я отдал бы всю свою кровь, чтобы осушить
одну ее слезу. Вы слышите! Я люблю Валентину де Вильфор, а ее убивают! Я
люблю ее, и я молю бога и вас научить меня, как ее спасти!
Монте-Кристо вскрикнул, и этот дикий крик был подобен рычанию ранено-
го льва.
- Несчастный! - воскликнул он, ломая руки. - Ты любишь Валентину! Ты
любишь дочь этого проклятого рода!
Никогда в своей жизни Моррель не видел такого лица, такого страшного
взора. Никогда еще Ужас, чей лик не раз являлся ему и на полях сражения,
и в смертоубийственные ночи Алжира, не опалял его глаз столь зловещими
молниями.
Он отступил в страхе.
После этой страстной вспышки Монте-Кристо на миг закрыл глаза, словно
ослепленный внутренним пламенем; он сделал нечеловеческое усилие, чтобы
овладеть собой; и понемногу буря в его груди утихла, подобно тому как
после грозы смиряются под лучами солнца разъяренные, вспененные волны.
Это напряженное молчание, эта борьба с самим собой длилась не более
двадцати секунд.
Граф поднял свое побледневшее лицо.
- Вы видите, друг мой, - сказал он почти не изменившимся голосом, -
как господь карает кичливых и равнодушных людей, безучастно взирающих на
ужасные бедствия, которые он им являет. С бесстрастным любопытством наб-
людал я, как разыгрывается на моих глазах эта мрачная трагедия; подобно
падшему ангелу, я смеялся над злом, которое совершают люди под покровом
тайны (а богатым и могущественным легко сохранить тайну); и вот теперь и
меня ужалила эта змея, за извилистым путем которой я следил, ужалила в
самое сердце!
Моррель глухо застонал.
- Довольно жалоб, - сказал граф, - мужайтесь, соберитесь с силами,
надейтесь, ибо я с вами, и я охраняю вас.
Моррель грустно покачал головой.
- Я вам сказал - надейтесь! - воскликнул МонтеКристо. - Знайте, я ни-
когда не лгу, никогда не ошибаюсь. Сейчас полдень, Максимилиан; благода-
рите небо, что вы пришли ко мне сегодня в полдень, а не вечером или
завтра утром. Слушайте меня, Максимилиан, сейчас полдень: если Валентина
еще жива, она не умрет.
- Боже мой! - воскликнул Моррель. - И я оставил ее умирающей!
Монте-Кристо прикрыл глаза рукой.
Что происходило в этом мозгу, отягченном страшными тайнами? Что шеп-
нули этому разуму, неумолимому и человечному, светлый ангел или ангел
тьмы?
Только богу это ведомо!
Монте-Кристо снова поднял голову; на этот раз лицо его было безмятеж-
но, как у младенца, пробудившегося от сна.
- Максимилиан, - сказал он, - идите спокойно домой; я приказываю вам
ничего не предпринимать, не делать никаких попыток и ничем не выдавать
своей тревоги. Ждите вестей от меня; ступайте.
- Ваше хладнокровие меня пугает, граф, - сказал Моррель. - Вы имеете
власть над смертью? Человек ли вы? Или вы ангел? бог?
И молодой офицер, никогда не отступавший перед опасностью, отступил
перед Монте-Кристо, объятый невыразимым ужасом.
Но Монте-Кристо взглянул на него с такой печальной и ласковой улыб-
кой, что слезы увлажнили глаза Максимилиана.
- Многое в моей власти, друг мой, - отвечал граф. - Идите, мне нужно
побыть одному.
Моррель, покоренный той непостижимой силой, которой Монте-Кристо под-
чинял себе всех окружающих, даже не пытался ей противиться. Он пожал ру-
ку графа и вышел.
Но, дойдя до ворот, он остановился, чтобы подождать Батистена, кото-
рый показался на углу улицы Матиньон.
Тем временем Вильфор и д'Авриньи спешно прибыли в дом королевского
прокурора. Они нашли Валентину все еще без чувств, и доктор осмотрел
больную со всей тщательностью, которой требовали обстоятельства от вра-
ча, посвященного в страшную тайну.
Вильфор, не отрывая глаз от лица д'Авриньи, ждал его приговора. Ну-
артье, еще более бледный, чем Валентина, еще нетерпеливее жаждущий отве-
та, чем Вильфор, тоже ждал, и все силы его души и разума сосредоточились
в его взгляде.
Наконец д'Авриньи медленно проговорил:
- Она еще жива.
- Еще! - воскликнул Вильфор... - Какое страшное слово, доктор!
- Да, я повторяю: она еще жива, и это очень меня удивляет.
- Но она спасена? - спросил отец.
- Да, раз она жива.
В эту минуту глаза д'Авриньи встретились с глазами Нуартье; в них
светилась такая бесконечная радость, такая глубокая и всепроникающая
мысль, что доктор был поражен.
Он снова опустил в кресло больную, чьи бескровные губы едва выделя-
лись на бледном лице, и стоял неподвижно, глядя на Нуартье, который вни-
мательно следил за каждым его движением.
- Господин де Вильфор, - сказал, наконец, доктор, - позовите, пожа-
луйста, горничную мадемуазель Валентины.
Вильфор опустил голову дочери, которую поддерживал рукой, и сам пошел
за горничной.
Как только Вильфор закрыл за собой дверь, д'Авриньи подошел к Ну-
артье.
- Вы желаете мне что-то сказать? - спросил он.
Старик выразительно закрыл глаза; как нам известно, в его распоряже-
нии был только этот единственный утвердительный знак.
- Мне одному?
- Да, - показал Нуартье.
- Хорошо, я постараюсь остаться с вами наедине.
В эту минуту вернулся Вильфор в сопровождении горничной; следом за
горничной шла г-жа де Вильфор.
- Что случилось с бедной девочкой? - воскликнула она. - Она только
что была у меня; правда, она жаловалась на недомогание, но я не думала,
что это так серьезно.
И молодая женщина со слезами на глазах и с чисто материнской неж-
ностью подошла к Валентине и взяла ее за руку.
Д'Авриньи наблюдал за Нуартье; старик широко раскрыл глаза, его щеки
побледнели, а лоб покрылся испариной.
- Вот оно что! - невольно сказал себе д'Авриньи, следя за направлени-
ем взгляда Нуартье, - другими словами, взглянув на г-жу де Вильфор,
твердившую:
- Бедной девочке надо лечь в постель. Давайте, Фанни, мы с вами ее
уложим.
Д'Авриньи, которому это предложение давало возможность остаться нае-
дине с Нуартье, одобрительно кивнул головой, но строго запретил давать
больной что бы то ни было без его предписания.
Валентину унесли; она пришла в сознание, но не могла ни поше-
вельнуться, ни даже говорить, настолько она была разбита перенесенным
припадком. Все же у нее хватило сил взглядом проститься с дедушкой, ко-
торый смотрел ей вслед с таким отчаянием, словно у него вырывали душу из
тела.
Д'Авриньи проводил больную, написал рецепты и велел Вильфору самому
поехать в аптеку, лично присутствовать при изготовлении лекарств, при-
везти их и ждать его в комнате дочери.
Затем, снова повторив свое приказание ничего не давать Валентине, он
спустился к Нуартье, тщательно закрыл за собою дверь и, убедившись в
том, что никто их не подслушивает, сказал:
- Вы что-нибудь знаете о болезни вашей внучки?
- Да, - показал старик.
- Нам нельзя терять времени; я буду предлагать вам вопросы, а вы от-
вечайте.
Нуартье показал, что готов отвечать.
- Вы предвидели болезнь Валентины?
- Да.
Д'Авриньи на секунду задумался; затем подошел ближе к Нуартье.
- Простите меня за то, что я сейчас скажу, но ничто не должно быть
упущено в том страшном положении, в котором мы находимся. Вы видели, как
умирал несчастный Барруа?
Нуартье поднял глаза к небу.
- Вы знаете, от чего он умер? - спросил д'Авриньи, кладя руку на пле-
чо Нуартье.
- Да, - показал старик.
- Вы думаете, что это была естественная смерть?
Подобие улыбки мелькнуло на безжизненных губах Нуартье.
- Так вы подозревали, что Барруа был отравлен?
- Да.
- Вы думаете, что яд, от которого он погиб, предназначался ему?
- Нет.
- Думаете ли вы, что та же рука, которая по ошибке поразила Барруа,
сегодня поразила Валентину?
- Да.
- Значит, она тоже погибнет? - спросил д'Авриньи, не спуская с Ну-
артье пытливого взгляда.
Он ждал действия этих слов на старика.
- Нет! - показал тот с таким торжеством, что самый искусный отгадчик
был бы сбит с толку.
- Так у вас есть надежда? - сказал удивленный д'Авриньи.
- Да.
- На что вы надеетесь?
Старик показал глазами, что не может ответить.
- Ах, верно, - прошептал д'Авриньи.
Потом снова обратился к Нуартье:
- Вы надеетесь, что убийца, отступится?
- Нет.
- Значит, вы надеетесь, что яд не окажет действия на Валентину?
- Да.
- Вы, конечно, знаете не хуже меня, что ее пытались отравить, - про-
должал д'Авриньи.
Взгляд старика показал, что у него на этот счет нет никаких сомнений.
- Почему же вы надеетесь, что Валентина избежит опасности?
Нуартье упорно смотрел в одну точку; д'Авриньи проследил направление
его взгляда и увидел, что он устремлен на склянку с лекарством, которое
ему приносили каждое утро.
- Ах, вот оно что! - сказал д'Авриньи, осененный внезапной мыслью. -
Неужели вы...
Нуартье не дал ему кончить.
- Да, - показал он.
- Предохранили ее от действия яда...
- Да.
- Приучая ее мало-помалу...
- Да, да, да, - показал Нуартье, в восторге оттого, что его поняли.
- Вы, должно быть, слышали, как я говорил, что в лекарства, которые я
вам даю, входит бруцин?
- Да.
- И, приучая ее к этому яду, вы хотели нейтрализовать действие яда?
Глаза Нуартье сияли торжеством.
- И вы достигли этого! - воскликнул д'Авриньи. - Не прими вы этой
предосторожности, яд сегодня убил бы Валентину, убил мгновенно, безжа-
лостно, до того силен был удар; по дело кончилось потрясением, и во вся-
ком случае на этот раз Валентина не умрет.
Неземная радость светилась в глазах старика, возведенных к небу с вы-
ражением бесконечной благодарности.
В эту минуту вернулся Вильфор.
- Вот лекарство, которое вы прописали, доктор, - сказал он.
- Его приготовили при вас?
- Да, - отвечал королевский прокурор.
- Вы его не выпускали из рук?
- Нет.
Д'Авриньи взял склянку, отлил несколько капель жидкости на ладонь и
проглотил их.
- Хорошо, - сказал он, - пойдемте к Валентине, я дам предписания, и
вы сами проследите за тем, чтобы они никем не нарушались.
В то самое время, когда д'Авриньи в сопровождении Вильфора входил в
комнату Валентины, итальянский священник, с размеренной походкой, со
спокойной и уверенной речью, нанимал дом, примыкающий к особняку Вильфо-
ра.
Неизвестно, в чем заключалась сделка, в силу которой все жильцы этого
дома выехали два часа спустя; но прошел слух, будто фундамент этого дома
не особенно прочен и дому угрожает обвал, что не помешало новому жильцу
около пяти часов того же дня переехать в него со всей своей скромной
обстановкой.
Новый жилец взял его в аренду на три, шесть или девять лет и, как по-
лагается, заплатил за полгода вперед; этот новый жилец, как мы уже ска-
зали, был итальянец и звали его синьор Джакопо Бузони.
Немедленно были призваны рабочие, и в ту же ночь редкие прохожие, по-
являвшиеся в этом конце улицы, с изумлением наблюдали, как плотники и
каменщики подводили фундамент под ветхое здание.
XVIII. БАНКИР И ЕГО ДОЧЬ
Из предыдущей главы мы знаем, что г-жа Данглар приезжала официально
объявить г-же де Вильфор о предстоящей свадьбе мадемуазель Эжени Данглар
с Андреа Кавальканти.
Это официальное уведомление как будто доказывало, что все заинтересо-
ванные лица пришли к соглашению; однако ему предшествовала сцена, о ко-
торой мы должны рассказать нашим читателям.
Поэтому мы просим их вернуться немного назад и утром этого знамена-
тельного дня перенестись в ту пышную золоченую гостиную, которую мы уже
описывали и которой так гордился ее владелец, барон Данглар.
По этой гостиной, часов в десять утра, шагал взад и вперед, погружен-
ный в задумчивость и, видимо, чем-то обеспокоенный, сам барон, погляды-
вая на двери и останавливаясь при каждом шорохе.
Когда в конце концов его терпение истощилось, он позвал камердинера.
- Этьен, - сказал он, - пойдите узнайте, для чего мадемуазель Данглар
просила меня ждать ее в гостиной, и по какой причине она заставляет меня
ждать так долго.
Дав, таким образом, волю своему дурному настроению, барон немного ус-
покоился.
В самом деле мадемуазель Данглар, едва проснувшись, послала свою гор-
ничную испросить у барона аудиенцию и назначила местом ее золоченую гос-
тиную. Необычайность этой просьбы, а главное - ее официальность немало
удивили банкира, который не замедлил исполнить желание своей дочери и
первым явился в гостиную.
Этьен вскоре вернулся с ответом.
- Горничная мадемуазель Эжени, - сказал он, - сообщила мне, что маде-
муазель Эжени кончает одеваться и сейчас придет.
Данглар кивнул головой в знак того, что он удовлетворен ответом. В
глазах света и даже в глазах слуг Данглар слыл благодушным человеком и
снисходительным отцом; этого требовала роль демократического деятеля в
той комедии, которую он разыгрывал; ему казалось, что это ему подходит;
так в античном театре у масок отцов правый угол рта был приподнятый и
смеющийся, а левый - опущенный и плаксивый.
Поспешим добавить, что в интимном кругу смеющаяся губа опускалась до
уровня плаксивой; так что в большинстве случаев благодушный человек ис-
чезал, уступая место грубому мужу и деспотическому отцу.
- Почему эта сумасшедшая девчонка, если ей нужно со мной поговорить,
не придет просто ко мне в кабинет? - бормотал Данглар. - И о чем это ей
понадобилось со мной говорить?
Он в двадцатый раз возвращался к этой беспокоившей его мысли, как
вдруг дверь отворилась и вошла Эжени, в черном атласном платье, заткан-
ном черными же цветами, без шляпы, но в перчатках, как будто она собира-
лась занять свое кресло в Итальянской опере.
- В чем дело, Эжени? - воскликнул отец. - И к чему эта парадная гос-
тиная, когда можно так уютно посидеть у меня в кабинете?
- Вы совершенно правы, сударь, - отвечала Эжени, знаком приглашая от-
ца сесть, - вы задали мне два вопроса, которые исчерпывают предмет
предстоящей нам беседы. Поэтому я вам сейчас отвечу на оба; и, вопреки
обычаям, начну со второго, ибо он менее сложен. Я избрала местом нашей
встречи гостиную, чтобы избежать неприятных впечатлений и воздействий
кабинета банкира. Кассовые книги, как бы они ни были раззолочены, ящики,
запертые, как крепостные ворота, огромное количество кредитных билетов,
берущихся неведомо откуда, и груды писем, пришедших из Англии, Голлан-
дии, Испании, Индии, Китая и Перу, всегда как-то странно действуют на
мысли отца и заставляют его забывать, что в мире существуют более важные
и священные вещи, чем общественное положение и мнение его доверителей.
Вот почему я избрала эту гостиную, где на стенах висят в своих велико-
лепных рамах, счастливые и улыбающиеся, наши портреты - ваш, мой и моей
матери, и всевозможные идиллические пейзажи и умилительные пастушеские
сцены. Я очень верю в силу внешних впечатлений. Быть может, особенно в
отношении вас, я и ошибаюсь; но что поделать? Я не была бы артистической
натурой, если бы не сохраняла еще некоторых иллюзий.
- Отлично, - ответил Данглар, прослушавший эту тираду с невозмутимым
хладнокровием, но ни слова в ней не понявший, так как был занят
собственными мыслями и старался найти им отклик в мыслях своего собесед-
ника.
- Итак, мы более или менее разрешили второй вопрос, - сказала Эжени,
нимало не смущаясь и с той почти мужской самоуверенностью, которая отли-
чала ее речь и движения, - мне кажется, вы вполне удовлетворены моим
объяснением. Теперь вернемся к первому вопросу. Вы спрашиваете меня, для
чего я просила у вас аудиенции; я вам отвечу в двух словах: я не желаю
выходить замуж за графа Андреа Кавальканти.
Данглар подскочил на своем кресле.
- Да, сударь, - все так же спокойно продолжала Эжени. - Я вижу, вы
изумлены? Правда, за все время, что идут разговоры об этом браке, я не
противоречила ни словом, я была, как всегда, убеждена, что в нужную ми-
нуту сумею открыто и решительно воспротивиться воле людей, не спросивших
моего согласия. Однако на этот раз мое спокойствие, моя пассивность, как
говорят философы, имела другой источник; как любящая и послушная дочь...
(легкая улыбка мелькнула на румяных губах девушки), я старалась подчи-
ниться вашему желанию.
- И что же? - спросил Данглар.
- А то, сударь, - отвечала Эжени, - я старалась изо всех сил, но те-
перь, когда настало время, я чувствую, что, несмотря на все мои усилия,
я не в состоянии быть послушной.
- Однако, - сказал Данглар, который, как человек недалекий, был со-
вершенно ошеломлен неумолимой логикой дочери и ее хладнокровием - свиде-
тельством твердой воли и дальновидного ума, - в чем причина твоего отка-
за, Эжени?
- Причина? - отвечала Эжени. - Бог мой! Андреа Кавальканти не безоб-
разнее, не глупее и не противнее всякого другого. В глазах людей, кото-
рые судят о мужчине по его лицу и фигуре, он может даже сойти за до-
вольно привлекательный образец; я даже не скажу, что оп меньше мил моему
сердцу, чем любой другой, - так могла бы рассуждать институтка, но я вы-
ше этого. Я никого не люблю, сударь, вам это известно? И я не вижу, за-
чем мне, без крайней необходимости стеснять себя спутником на всю жизнь.
Разве не сказал один мудрец: "Ничего лишнего"; а другой: "Все мое несу с
собой"? Меня даже выучили этим двум афоризмам по-латыни и по-гречески;
один из них принадлежит, если не ошибаюсь, Федру, а другой Бианту. Так
вот, дорогой отец, в жизненном крушении, - ибо жизнь, это вечное круше-
ние наших надежд, - я просто выбрасываю за борт ненужный балласт, вот и
все. Я оставляю за собой право остаться в одиночестве и, следовательно,
сохранить свою свободу.
- Несчастная! - пробормотал Данглар, бледнея, ибо он знал по опыту,
как непреодолимо то препятствие, которое неожиданно встало на его пути.
- Несчастная? - возразила Эжени. - Вот уж нисколько! Ваше восклица-
ние, сударь, кажется мне театральным и напыщенным. Напротив, счастливая.
Скажите, чего мне недостает? Люди находят меня красивой, а это уже
кое-что: это обеспечивает мне повсюду благосклонный прием. А я люблю,
когда меня хорошо принимают, - приветливые лица не так уродливы. Я не
глупа, одарена известной восприимчивостью, благодаря чему я извлекаю для
себя из жизни все, что мне нравится, как делает обезьяна, когда она
разгрызает орех и вынимает ядро. Я богата, ибо вы обладаете одним из са-
мых крупных состояний во Франции, а я ваша единственная дочь, и вы не
столь упрямы, как театральные отцы, которые лишают дочерей наследства за
то, что те не желают подарить им внучат. К тому же предусмотрительный
закон отнял у вас право лишить меня наследства, по крайней мере пол-
ностью, так же как он отнял у вас право принудить меня выйти замуж. Та-
ким образом, красивая, умная, блещущая талантами, как выражаются в коми-
ческих операх, и богатая! Да ведь это счастье, сударь! А вы называете
меня несчастной.
Видя дерзкую, высокомерную улыбку дочери, Данглар не сдержался и по-
высил голос. Но под вопросительным взглядом Эжени, удивленно нахмурившей
красивые черные брови, он благоразумно отвернулся и тотчас же овладел
собой, укрощенный железной рукой осторожности.
- Все это верно, - улыбаясь, ответил он, - ты именно такая, какой се-
бя изображаешь, дочь моя, за исключением одного пункта: я не хочу прямо
назвать его; я предпочитаю, чтобы ты сама догадалась.
Эжени взглянула на Данглара, немало удивленная, что у нее оспаривают
право на одну из жемчужин венца, который она так гордо возложила на свою
голову.
- Ты превосходно объяснила мне, - продолжал банкир, - какие чувства
вынуждают такую дочь, как ты, отказаться от замужества. Теперь моя оче-
редь сказать тебе, какие побуждения заставили такого отца, как я, нас-
таивать на твоем замужестве.
Эжени поклонилась, не как покорная дочь, которая слушает своего отца,
но как противник, который готов возражать.
- Когда отец предлагает своей дочери выйти замуж, - продолжал Данг-
лар, - у него всегда имеется какое-нибудь основание желать этого брака.
Одни обуреваемы той навязчивой мыслью, о которой ты только что говорила,
- то есть хотят продолжать жить в своих внуках. Скажу сразу, что этой
слабостью я не страдаю; к семейным радостям я довольно равнодушен. Я мо-
гу в этом сознаться дочери, которая достаточно философски смотрит на ве-
щи, чтобы понять это равнодушие и не считать его преступлением.
- Прекрасно, - сказала Эжени, - будем говорить откровенно, так гораз-
до лучше.
- Ты сама видишь, - сказал Данглар, - что, не разделяя в целом твоего
пристрастия к излишней откровенности, я все же прибегаю к ней, когда
этого требуют обстоятельства. Итак, я продолжаю. Я предложил тебе мужа
не ради твоего счастья, потому что, по совести говоря, я меньше всего
думал в ту минуту о тебе. Ты любишь откровенность, - надеюсь, это доста-
точно откровенно. Просто мне было необходимо, чтобы ты как можно скорее
вышла замуж за этого человека ввиду некоторых коммерческих соображений.
Эжени подняла брови.
- Дело обстоит именно так, как я имею честь тебе докладывать; не
прогневайся, ты сама виновата. Поверь, я вовсе не по своей охоте вдаюсь
в эти финансовые расчеты в разговоре с такой артистической натурой, ко-
торая боится войти в кабинет банкира, чтобы не набраться неприятных и
непоэтических впечатлений.
- Но в этом кабинете банкира, - продолжал он, - в который позавчера
ты, однако, вошла, чтобы получить от меня тысячу франков, которую я еже-
месячно даю тебе на булавки, - да будет тебе это известно, моя дорогая,
можно научиться многому, что пригодилось бы даже молодым особам, не же-
лающим выходить замуж. Например, там можно узнать - и, щадя твои
чувствительные нервы, я охотно скажу тебе это здесь, в гостиной, - что
для банкира кредит - что душа для тела: кредит поддерживает его, как ды-
хание оживляет тело, и граф Монте-Кристо прочел мне однажды на этот счет
лекцию, которую я никогда не забуду. Там можно узнать, что, по мере того
как исчезает кредит, тело банкира превращается в труп, и в очень непро-
должительном будущем это произойдет с тем банкиром, который имеет честь
быть отцом столь логично рассуждающей дочери.
Но Эжени, вместо того чтобы согнуться под ударом, гордо выпрямилась.
- Вы разорились! - сказала она.
- Ты очень точно выразилась, дочь моя, - сказал Данглар, сжимая кула-
ки, но все же сохраняя на своем грубом лице улыбку бессердечного, но
неглупого человека. - Да, я разорен.
- Вот как! - сказала Эжени.
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145
146
147
148
149
150
151
152
153
154
155
156
157
158
159
160
161
162
163
164
165
166
167
168
169
170
171
172
173
174
175
176
177
178
179
180
181
182
183
184
185
186
187
188
189
190
191
192
193
194
195
196
197
198
199
200
201
202
203
204
205
206
207
208
209
210
211
212
213
214
215
216
217
218
219
220
221
222
223
224
225
226
227
228
229
230
231
232
233
234
235
236
237
238
239
240
241
242
243
244
245
246
247
248
249
250
251
252
253
254
255
256
257
258
259
260
261
262
263
264
265
266
267
268
269
270
271
272
273
274
275
276
277
278
279
280
281
282
283
284
285
286
287
288
289
290
291
292
293
294
295
296
297
298
299
300
301
302
303
304
305
306
307
308
309
310
311
312
313
314
315
316
317
318
319
320
321
322
323
324
325
326
327
328
329
330
331
332
333
334
335
336
337
338
339
340
341
342
343
344
345
346
347
348
349
350
351
352
353
354
355
356
357
358
359
360
361
362
363
364
365
366
367
368
369
370
371
372
373
374
375
376
377
378
379
380
381
382
383
384
385
386
387
388
389
390
391
392
393
394
395
396
397
398
399
400
401
402
403
404
405
406
407
408
409
410
411
412
413
414
415
416
417
418
419
420
421
422
423
424
425
426
427
428
429
430
431
432
433
434
435
436
437
438
439
440
441
442
443
444
445
446
447
448
449
450
451
452
453
454
455
456
457
458
459
460
461
462
463
464
465
466
467
468
469
470
471
472
473
474
475
476
477
478
479
480
481
482
483
484
485
486
487
488
489
490
491
492
493
494
495
496
497
498
499
500
501
502
503
504
505
506
507
508
509
510
511
512
513
514
515
516
517
518
519
520
521
522
523
524
525
526
527
528
529
530
531
532
533
534
535
536
537
538
539
540
541
542
543
544
545
546
547
548
549
550
551
552
553
554
555
556
557
558
559
560
561
562
563
564
565
566
567
568
569
570
571
572
573
574
575
576
577
578
579
580
581
582
583
584
585
586
587
588
589
590
591
592
593
594
595
596
597
598
599
600
601
602
603
604
605
606
607
608
609
610
611
612
613
614
615
616
617
618
619
620
621
622
623
624
625
626
627
628
629
630
631
632
633
634
635
636
637
638
639
640
641
642
643
644
645
646
647
648
649
650
651
652
653
654
655
656
657
658
659
660
661
662
663
664
665
666
667
668
669
670
671
672
673
674
675
676
677
678
679
680
681
682
683
684
685
686
687
688
689
690
691
692
693
694
695
696
697
698
699
700
701
702
703
704
705
706
707
708
709
710
711
712
713
714
715
716
717
718
719
720
721
722
723
724
725
726
727
728
729
730
731
732
733
734
735
736
737
738
739
740
741
742
743
744
745
746
747
748
749
750
751
752
753
754
755
756
757
758
759
760
761
762
763
764
765
766
767
768
769
770
771
772
773
774
775
776
777
778
779
780
781
782
783
784
785
786
787
788
789
790
791
792
793
794
795
796
797
798
799
800
801
802
803
804
805
806
807
808
809
810
811
812
813
814
815
816
817
818
819
820
821
822
823
824
825
826
827
828
829
830
831
832
833
834
835
836
837
838
839
840
841
842
843
844
845
846
847
848
849
850
851
852
853
854
855
856
857
858
859
860
861
862
863
864
865
866
867
868
869
870
871
872
873
874
875
876
877
878
879
880
881
882
883
884
885
886
887
888
889
890
891
892
893
894
895
896
897
898
899
900
901
902
903
904
905
906
907
908
909
910
911
912
913
914
915
916
917
918
919
920
921
922
923
924
925
926
927
928
929
930
931
932
933
934
935
936
937
938
939
940
941
942
943
944
945
946
947
948
949
950
951
952
953
954
955
956
957
958
959
960
961
962
963
964
965
966
967
968
969
970
971
972
973
974
975
976
977
978
979
980
981
982
983
984
985
986
987
988
989
990
991
992
993
994
995
996
997
998
999
1000