- Сударыня, - сказал Монте-Кристо, - вы ошибаетесь: это не несчастье,
это возмездие. Не я нанес удар господину де Морсер, его карает провиде-
ние.
- А почему вы хотите подменить собой провидение? - воскликнула Мерсе-
дес. - Почему вы помните, когда оно забыло? Какое дело вам, Эдмон, до
Янины и ее визиря? Что сделал вам Фернан Мондего, предав Али-Тебелина?
- Верно, сударыня, - отвечал Монте-Кристо, - и все это касается
только французского офицера и дочери Василики. Вы правы, мне до этого
нет дела, и если я поклялся отомстить, то не французскому офицеру и не
графу де Морсер, а рыбаку Фернану, мужу каталанки Мерседес.
- Какая жестокая месть за ошибку, на которую меня толкнула судьба! -
воскликнула графиня. - Ведь виновата я, Эдмон, и если вы должны мстить,
так мстите мне, у которой не хватило сил перенести ваше отсутствие и
свое одиночество.
- А почему я отсутствовал? - воскликнул МонтеКристо. - Почему вы были
одиноки?
- Потому что вас арестовали, Эдмон, потому что вы были в тюрьме.
- А почему я был арестован? Почему я был в тюрьме?
- Этого я не знаю, - сказала Мерседес.
- Да, вы этого не знаете, сударыня, по крайней мере надеюсь, что не
знаете. Но я вам скажу. Я был арестован, я был в тюрьме потому, что на-
кануне того самого дня, когда я должен был на вас жениться, в беседке
"Резерва" человек, по имени Данглар, написал это письмо, которое рыбак
Фернан взялся лично отнести на почту.
И Монте-Кристо, подойдя к столу, открыл ящик, вынул из него пожелтев-
шую бумажку, исписанную выцветшими чернилами, и положил ее перед Мерсе-
дес.
Это было письмо Данглара королевскому прокурору, которое граф Мон-
те-Кристо, под видом агента фирмы Томсон и Френч, изъял из дела Эдмона
Дантеса в кабинете г-на де Бовиль.
Мерседес с ужасом прочла:
"Господина королевского прокурора уведомляет друг престола и веры,
что Эдмон Дантес, помощник капитана на корабле "Фараон", прибывшем се-
годня из Смирны, с заходом в Неаполь и Порто-Феррайо, имел от Мюрата
письмо к узурпатору, а от узурпатора письмо к бонапартистскому комитету
в Париже.
Арестовав его, можно иметь доказательство его преступления, ибо
письмо находится при нем, или у его отца, или в его каюте на "Фараоне".
- Боже мой! - простонала Мерседес, проводя рукой по влажному лбу. - И
это письмо...
- Я купил его за двести тысяч франков, сударыня, - сказал Монте-Крис-
то, - и это недорого, потому что благодаря ему я сегодня могу оправ-
даться перед вами.
- И из-за этого письма?..
- Я был арестован; это вы знаете; но вы не знаете, сударыня, сколько
времени длилось мое заточение. Вы не знаете, что я четырнадцать лет то-
мился в четверти лье от вас, в темнице замка Иф. Вы не знаете, что че-
тырнадцать долгих лет я ежедневно повторял клятву мщения, которую я дал
себе в первый день, а между тем мне но было известно, что вы вышли замуж
за Фернана, моею доносчика, и что мой отец умер, умер от голода!
Мерседес пошатнулась.
- Боже милосердный! - воскликнула она.
- Но, когда я вышел из тюрьмы, в которой пробыл четырнадцать лет, я
узнал все это, и вот почему жизнью Мерседес и смертью отца я поклялся
отметить Фернану, и... и я ищу ему.
- И вы уверены, что на вас донес несчастный Фернан?
- Клянусь вам спасением своей души, сударыня, он это сделал. Впрочем,
это немногим гнуснее, чем французскому гражданину - продаться англича-
нам; испанцу по рождению - сражаться против испанцев; офицеру па службе
у Али - предать и убить Али. Что по сравнению с этим письмо, которое я
вам показал? Уловка влюбленного, которую, я это признаю и понимаю, долж-
на простить женщина, вышедшая замуж за этого человека, но которую не
прощает тот, чьей невестой она была. Французы не отметили предателю, ис-
панцы не расстреляли предателя, Али, лежа в своей могиле, не наказал
предателя; но я, преданный им, уничтоженный, тоже брошенный в могилу, я
милостью бога вышел из этой могилы, я перед богом обязан отметить; я
послан им для мести, и вот я здесь.
Несчастная женщина закрыла лицо руками и, как подкошенная, упала на
колени.
- Простите, Эдмон, - сказала она, - простите ради меня, ради моей
любви к вам!
Достоинство замужней женщины остановило порыв истерзанного сердца.
Чело ее склонилось почти до самого пола.
Граф бросился к ней и поднял ее.
И вот, сидя в кресле, она своими затуманенными от слез глазами пос-
мотрела на мужественное лицо МонтеКристо, на котором еще лежал грозный
отпечаток страдания и ненависти.
- Не истребить этот проклятый род! - прошептал он. Ослушаться бога,
который повелевает мне покарать его! Нет, не могу!
- Эдмон, - с отчаянием сказала несчастная мать, - боже мой, я называю
вас Эдмоном, почему вы не называете меня Мерседес?
- Мерседес! - повторил Монте-Кристо. - Да, вы правы, мне еще сладост-
но произносить это имя, и сегодня впервые, после стольких лет, оно зву-
чит так внятно на моих устах. Мерседес, я повторял ваше имя со вздохами
тоски, со стонами боли, с хрипом отчаяния; я произносил его, коченея от
холода, скорчившись на тюремной соломе; я произносил его, изнемогая от
жары, катаясь по каменному полу моей темницы. Мерседес, я должен отме-
тить, потому что четырнадцать лет я страдал, четырнадцать лет проливал
слезы, я проклинал; говорю вам, Мерседес, я должен отметить!
И граф, страшась, что он не устоит перед просьбами той, которую он
так любил, призывал воспоминания на помощь своей ненависти.
- Так отметите, Эдмон, - воскликнула несчастная мать, - но отметите
виновным; отомстите ему, отомстите мне, но не мстите моему сыну!
- В Священном писании сказано, - ответил МонтеКристо: - "Вина отцов
падет на их детей до третьего и четвертого колена". Если бог сказал эти
слова своему пророку, то почему же мне быть милосерднее бога?
- Потому, что бог владеет временем и вечностью, а у человека их нет.
Из груди Монте-Кристо вырвался не то стон, не то рычание, и он прижал
ладони к вискам.
- Эдмон, - продолжала Мерседес, простирая руки к графу. - С тех пор
как я вас знаю, я преклонялась перед вами, я чтила вашу память. Эдмон,
друг мой, не омрачайте этот благородный и чистый образ, навеки запечат-
ленный в моем сердце! Эдмон, если бы вы знали, сколько молитв я вознесла
за вас богу, пока я еще надеялась, что вы живы, и с тех пор, как повери-
ла, что вы умерли! Да, умерли! Я думала, что ваш труп погребен в глубине
какой-нибудь мрачной башни; я думала, что ваше тело сброшено на дно ка-
кой-нибудь пропасти, куда тюремщики бросают умерших узников, и я плака-
ла! Что могла я сделать для вас, Эдмон, как не молиться и плакать? Пос-
лушайте меня: десять лет подряд я каждую ночь видела один и тот же сон.
Ходили слухи, будто вы пытались бежать, заняли место одного из заключен-
ных, завернулись в саван покойника, и будто этот живой труп сбросили с
высоты замка Иф; и только услышав крик, который вы испустили, падая на
камни, ваши могильщики, оказавшиеся вашими палачами, поняли подмен. Эд-
мон, клянусь вам жизнью моего сына, за которого я вас молю, десять лет я
каждую ночь видела во сне людей, сбрасывающих что-то неведомое и страш-
ное с вершины скалы; десять лет я каждую ночь слышала ужасный крик, от
которого просыпалась, вся дрожа и леденея. И я, Эдмон, поверьте мне, как
ни тяжка моя вина, я тоже много страдала!
- А чувствовали ли вы, что ваш отец умирает вдали от вас? - восклик-
нул Монте-Кристо. - Терзались ли вы мыслью о том, что любимая женщина
отдает свою руку вашему сопернику, в то время как вы задыхаетесь на дне
пропасти?..
- Нет, - прервала его Мерседес, - но я вижу, что тот, кого я любила,
готов стать убийцей моего сына!
Мерседес произнесла эти слова с такой силой горя, с таким отчаянием,
что при звуке этих слов у графа вырвалось рыдание.
Лев был укрощен; неумолимый мститель смирился.
- Чего вы требуете? - спросил он. - Чтобы я пощадил жизнь вашего сы-
на? Хорошо, он не умрет.
Мерседес радостно вскрикнула; на глазах Монте-Кристо блеснули две
слезы, но они тотчас же исчезли; должно быть, бог послал за ними ангела,
ибо перед лицом создателя, они были много драгоценнее, чем самый роскош-
ный жемчуг Гузерата и Офира.
- Благодарю тебя, благодарю, Эдмон! - воскликнула она, схватив руку
графа и поднося ее к губам. - Таким ты всегда грезился мне, таким, я
всегда любила тебя. Теперь я могу это сказать!
- Тем более, - отвечал Монте-Кристо, - что вам уже недолго любить
бедного Эдмона. Мертвец вернется в могилу, призрак вернется в небытие.
- Что вы говорите, Эдмон?
- Я говорю, что, раз вы этого хотите, Мерседес, я должен умереть.
- Умереть? Кто это сказал? Кто говорит о смерти? Почему вы возвращае-
тесь к мысли о смерти?
- Неужели вы думаете, что, оскорбленный публично, при всей зале, в
присутствии ваших друзей и друзей вашего сына, вызванный на дуэль
мальчиком, который будет гордиться моим прощением как своей победой, не-
ужели вы думаете, что я могу остаться жить? После вас, Мерседес, я
больше всего на свете любил самого себя, то есть мое достоинство, ту си-
лу, которая возносила меня над людьми; в этой силе была моя жизнь. Одно
ваше слово сломило ее. Я должен умереть.
- Но ведь эта дуэль не состоится, Эдмон, раз вы прощаете.
- Она состоится, сударыня, - торжественно заявил Монте-Кристо, -
только вместо крови вашего сына, которая должна была обагрить землю,
прольется моя.
Мерседес громко вскрикнула и бросилась к Монте-Кристо, но вдруг оста-
новилась.
- Эдмон, - сказала она, - есть бог на небе, раз вы живы, раз я снова
вас вижу, и я уповаю на него всем сердцем своим. В чаянии его помощи я
полагаюсь на ваше слово. Вы сказали, что мой сын не умрет, да, Эдмон?
- Да, сударыня, - сказал Монте-Кристо, уязвленный, что Мерседес, не
споря, не пугаясь, без возражений приняла жертву, которую он ей принес.
Мерседес протянула графу руку.
- Эдмон, - сказала она, глядя на него полными слез глазами, - как вы
великодушны! С каким высоким благородством вы сжалились над несчастной
женщиной, которая пришла к вам почти без надежды! Горе состарило меня
больше, чем годы, и я ни улыбкой, ни взглядом уже не могу напомнить мое-
му Эдмону ту Мерседес, которой он некогда так любовался. Верьте, Эдмон,
я тоже много выстрадала; тяжело чувствовать, что жизнь проходит, а в па-
мяти не остается ни одного радостного мгновения, в сердце - ни единой
надежды; но не все кончается с земной жизнью. Нет! не все кончается с
нею, я это чувствую всем, что еще не умерло в моей душе. Я повторяю вам,
Эдмон, это прекрасно, это благородно, это великодушно, - простить так,
как вы простили!
- Вы это говорите, Мерседес, и все же вы не знаете ей тяжести моей
жертвы. Что, если бы всевышний, создав мир, оплодотворив хаос, не завер-
шил сотворения мира, дабы уберечь ангела от тех слез, которые наши зло-
деяния должны были исторгнуть из его бессмертных очей? Что, если бы, все
обдумав, все создав, готовый возрадоваться своему творению, бог погасил
солнце и столкнул мир в вечную ночь? Вообразите это, и вы поймете, -
нет, вы и тогда не поймете, что я теряю, расставаясь сейчас с жизнью.
Мерседес взглянула на графа с изумлением, восторгом и благодарностью.
Монте-Кристо опустил голову на дрожащие руки, словно его чело изнемо-
гало под тяжестью его мыслей.
- Эдмон, - сказала Мерседес, - мне остается сказать вам одно только
слово.
Граф горько улыбнулся.
- Эдмон, - продолжала она, - вы увидите, что если лицо мое поблекло,
глаза потухли, красота исчезла, словом, если Мерседес ни одной чертой
лица не напоминает прежнюю Мерседес, сердце ее все то же!.. Прощайте,
Эдмон; мне больше нечего просить у неба... Я снова увидела вас благород-
ным и великодушным, как прежде. Прощайте, Эдмон... прощайте, да благос-
ловит вас бог!
Но граф ничего не ответил.
Мерседес отворила дверь кабинета и скрылась раньше, чем он очнулся от
глубокого и горестного раздумья.
Часы Дома Инвалидов пробили час, когда граф МонтеКристо, услышав шум
кареты, уносившей г-жу де Морсер по Елисейским Полям, поднял голову.
- Безумец, - сказал он, - зачем в тот день, когда я решил мстить, не
вырвал я сердца из своей груди!
XIII. ДУЭЛЬ
После отъезда Мерседес дом Монте-Кристо снова погрузился во мрак.
Вокруг него и в нем самом все замерло; его деятельный ум охватило оцепе-
нение, как охватывает сон утомленное тело.
- Неужели! - говорил он себе, меж тем как лампа и свечи грустно дого-
рали, а в прихожей с нетерпением ждали усталые слуги. - Неужели это зда-
ние, которое так долго строилось, которое воздвигалось с такой заботой и
с таким трудом, рухнуло в один миг, от одного слова, от дуновения! Я,
который считал себя выше других людей, который так гордился собой, кото-
рый был жалким ничтожеством в темнице замка Иф и достиг величайшего мо-
гущества, завтра превращусь в горсть праха! Мне жаль не жизни: не есть
ли смерть тот отдых, к которому все стремится, которого жаждут все
страждущие, тот покой материи, о котором я так долго вздыхал, навстречу
которому я шел по мучительному пути голода, когда в моей темнице появил-
ся Фариа? Что для меня смерть? Чуть больше покоя, чуть больше тишины.
Нет, мне жаль не жизни, я сожалею о крушении моих замыслов, так медленно
зревших, так тщательно воздвигавшихся. Так провидение отвергло их, а я
мнил, что они угодны ему! Значит, бог не дозволил, чтобы они исполни-
лись!
Это бремя, которое я поднял, тяжелое, как мир, и которое я думал до-
нести до конца, отвечало моим желаниям, но не моим силам; отвечало моей
воле, но было не в моей власти, и мне приходится бросить его на полпути.
Так мне снова придется стать фаталистом, мне, которого четырнадцать лет
отчаяния и десять лет надежды научили постигать провидение!
И все это, боже мой, только потому, что мое сердце, которое я считал
мертвым, только оледенело; потому что оно проснулось, потому что оно за-
билось, потому что я но выдержал биения этого сердца, воскресшего в моей
груди при звуке женского голоса!
Но не может быть, - продолжал граф, все сильнее растравляя свое вооб-
ражение картинами предстоящего поединка, - не может быть, чтобы женщина
с таким благородным сердцем хладнокровно обрекла меня на смерть, меня,
полного жизни и сил! Не может быть, чтобы она так далеко зашла в своей
материнской любви, или вернее, в материнском безумии! Есть добродетели,
которые, переходя границы, обращаются в порок. Нет, она, наверное, ра-
зыграет какую-нибудь трогательную сцену, она бросится между нами, и то,
что здесь было исполнено величия, на месте поединка будет смешно.
И лицо графа покрылось краской оскорбленной гордости.
- Смешно, - повторил он, - и смешным окажусь я... Я - смешным! Нет,
лучше умереть.
Так, рисуя себе самыми мрачными красками все то, на что он обрек се-
бя, обещав Мерседес жизнь ее сына, граф повторял:
- Глупо, глупо, глупо - разыгрывать великодушие, изображая неподвиж-
ную мишень для пистолета этого мальчишки! Никогда он не поверит, что моя
смерть была самоубийством, между тем честь моего имени (ведь это не
тщеславие, господи, а только справедливая гордость!)... честь моего име-
ни требует, чтобы люди знали, что я сам, по собственной воле, никем не
понуждаемый, согласился остановить уже занесенную руку и что этой рукой,
столь грозной для других, я поразил самого себя; так нужно, и так будет.
И, схватив перо, он достал из потайного ящика письменного стола свое
завещание, составленное им после прибытия в Париж, и сделал приписку, из
которой даже и наименее прозорливые люди могли понять истинную причину
его смерти.
- Я делаю это, господь мой, - сказал он, подняв к небу глаза, -
столько же ради тебя, сколько ради себя. Десять лет я смотрел на себя
как на орудие твоего отмщения, и нельзя, чтобы и другие негодяй, помимо
этого Морсера, Данглар, Вильфор, да и сам Морсер вообразили, будто
счастливый случай избавил их от врага. Пусть они, напротив, знают, что
провидение, которое уже уготовило им возмездие, было остановлено только
силой моей воли; что кара, которой они избегли здесь, ждет их на том
свете и что для них только время заменилось вечностью.
В то время как он терзался этими мрачными сомнениями, тяжелым за-
бытьем человека, которому страдания не дают уснуть, в оконные стекла на-
чал пробиваться рассвет и озарил лежащую перед графом бледно-голубую бу-
магу, на которой он только что начертил эти предсмертные слова, оправды-
вающие провидение.
Было пять часов утра.
Вдруг до его слуха донесся слабый стон. Монте-Кристо почудился как бы
подавленный вздох; он обернулся, посмотрел кругом и никого не увидел. Но
вздох так явственно повторился, что его сомнения перешли в уверенность.
Тогда граф встал, бесшумно открыл дверь в гостиную и увидел в кресле
Гайде; руки ее бессильно повисли, прекрасное бледное лицо было запроки-
нуто; она пододвинула свое кресло к двери, чтобы он не мог выйти из ком-
наты, не заметив ее, но сон, необоримый сон молодости, сломил ее после
томительного бдения.
Она не проснулась, когда Монте-Кристо открыл дверь.
Он остановил на ней взгляд, полный нежности и сожаления.
- Она помнила о своем сыне, - сказал он, - а я забыл о своей дочери!
Он грустно покачал головой.
- Бедная Гайде, - сказал он, - она хотела меня видеть, хотела гово-
рить со мной, она догадывалась и боялась за меня... Я не могу уйти, не
простившись с ней, не могу умереть, не поручив ее кому-нибудь.
И он тихо вернулся на свое место и приписал внизу, под предыдущими
строчками:
"Я завещаю Максимилиану Моррелю, капитану спаги, сыну моего бывшего
хозяина, Пьера Морреля, судовладельца в Марселе, капитал в двадцать мил-
лионов, часть которых он должен отдать своей сестре Жюли и своему зятю
Эмманюелю, если он, впрочем, не думает, что такое обогащение может пов-
редить их счастью. Эти двадцать миллионов спрятаны в моей пещере на ост-
рове МонтеКристо, вход в которую известен Бертуччо.
Если его сердце свободно и он захочет жениться па Гайде, дочери Али,
янинского паши, которую я воспитал, как любящий отец, и которая любила
меня, как нежная дочь, то он исполнит не мою последнюю волю, но мое пос-
леднее желание.
По настоящему завещанию Гайде является наследницей всего остального
моего имущества, которое заключается в землях, государственных бумагах
Англии, Австрии и Голландии, а равно в обстановке моих дворцов и домов,
и которое, за вычетом этих двадцати миллионов, так же, как и сумм, заве-
щанных моим слугам, равняется приблизительно шестидесяти миллионам".
Когда он дописывал последнюю строчку, за его спиной раздался слабый
возглас, и он выронил перо.
- Гайде, - сказал он, - ты прочла?
Молодую невольницу разбудил луч рассвета, коснувшийся ее век; она
встала и подошла к графу своими неслышными легкими шагами по мягкому
ковру.
- Господин мой, - сказала она, с мольбой складывая руки, - почему ты
это пишешь в такой час? Почему завещаешь ты мне все свои богатства? Раз-
ве ты покидаешь меня?
- Я пускаюсь в дальний путь, друг мой, - сказал Монте-Кристо с выра-
жением бесконечной печали и нежности, - и если бы со мной что-нибудь
случилось...
Граф замолк.
- Что тогда?.. - спросила девушка так властно, как никогда не говори-
ла со своим господином.
- Я хочу, чтобы моя дочь была счастлива, что бы со мной ни случилось,
- продолжал Монте-Кристо.
Гайде печально улыбнулась и медленно покачала головой.
- Ты думаешь о смерти, господин мой, - сказала она.
- Это спасительная мысль, дитя мое, сказал мудрец.
- Если ты умрешь, - отвечала она, - завещай свои богатства другим,
потому что, если ты умрешь... мне никаких богатств не нужно.
И, взяв в руки завещание, она разорвала его и бросила обрывки на пол.
После этой вспышки, столь необычайной для невольницы, она без чувств
упала на ковер.
Монте-Кристо нагнулся, поднял ее на руки, и, глядя на это прекрасное,
побледневшее лицо, на сомкнутые длинные ресницы, на недвижимое, беспо-
мощное тело, он впервые подумал, что, быть может, она любит его не толь-
ко как дочь.
- Быть может, - прошептал он с глубокой печалью, - я еще узнал бы
счастье!
Он отнес бесчувственную Гайде в ее комнаты и поручил ее заботам слу-
жанок. Вернувшись в свой кабинет, дверь которого он на этот раз быстро
запер за собой, он снова написал завещание.
Не успел он кончить, как послышался стук кабриолета, въезжающего во
двор. Монте-Кристо подошел к окну и увидел Максимилиана и Эмманюеля.
- Отлично, - сказал он, - я кончил как раз вовремя.
И он запечатал завещание тремя печатями.
Минуту спустя он услышал в гостиной шаги и пошел отпереть дверь.
Вошел Моррель.
Он приехал на двадцать минут раньше назначенного времени.
- Быть может, я приехал немного рано, граф, - сказал он, - но призна-
юсь вам откровенно, что не мог заснуть ни на минуту, как и мои домашние.
Я должен был увидеть вас, вашу спокойную уверенность, чтобы снова стать
самим собою.
Монте-Кристо был тронут этой сердечной привязанностью и, вместо того
чтобы протянуть Максимилиану руку, заключил его в свои объятия.
- Моррель, - сказал он ему, - сегодня для меня прекрасный день, пото-
му что я почувствовал, что такой человек, как вы, любитменя.
Здравствуйте, Эмманюель. Так вы едете со мной, Максимилиан?
- Конечно! Неужели вы могли в этом сомневаться?
- А если я неправ...
- Я видел всю вчерашнюю сцену, я всю ночь вспоминал ваше самооблада-
ние, и я сказал себе, что, если только можно верить человеческому лицу,
правда на вашей стороне.
- Но ведь Альбер ваш друг.
- Просто знакомый.
- Вы с ним познакомились в тот же день, что со мной?
- Да, это верно; но вы сами видите, если бы вы не сказали об этом
сейчас, я бы и не вспомнил.
- Благодарю вас, Моррель.
И граф позвонил.
- Вели отнести это к моему нотариусу, - сказал он тотчас же явившему-
ся Али. - Это мое завещание, Моррель. После моей смерти вы с ним ознако-
митесь.
- После вашей смерти? - воскликнул Моррель. - Что это значит?
- Надо все предусмотреть, мой друг. Но что вы делали вчера вечером,
когда мы расстались?
- Я отправился к Тортони и застал там, как и рассчитывал, Бошана и
Шато-Рено. Сознаюсь вам, что я их разыскивал.
- Зачем же, раз все уже было условлено?
- Послушайте, граф, дуэль серьезная и неизбежная.
- Разве вы в этом сомневались?
- Нет. Оскорбление было нанесено публично, и все уже говорят о нем.
- Так что же?
- Я надеялся уговорить их выбрать другое оружие, заменить пистолет
шпагой. Пуля слепа.
- Вам это удалось? - быстро спросил Монте-Кристо с едва уловимой иск-
рой надежды.
- Нет, потому что всем известно, как вы владеете шпагой.
- Вот как! Кто же меня выдал?
- Учителя фехтования, которых вы превзошли.
- И вы потерпели неудачу?
- Они наотрез отказались.
- Моррель, - сказал граф, - вы когда-нибудь видели, как я стреляю из
пистолета?
- Никогда.
- Так посмотрите, время у нас есть.
Монте-Кристо взял пистолеты, которые держал в руках, когда вошла Мер-
седес, и, приклеив туза треф к доске, он четырьмя выстрелами последова-
тельно пробил три листа и ножку трилистника.
При каждом выстреле Моррель все больше бледнел.
Он рассмотрел пули, которыми Монте-Кристо проделал это чудо, и уви-
дел, что они не больше крупных дробинок.
- Это страшно, - сказал он, - взгляните, Эмманюель!
Затем он повернулся к Монте-Кристо.
- Граф, - сказал он, - ради всего святого, не убивайте Альбера! Ведь
у несчастного юноши есть мать!
- Это верно, - сказал Монте-Кристо, - а у меня ее нет.
Эти слова он произнес таким тоном, что Моррель содрогнулся.
- Ведь оскорбленный - вы.
- Разумеется; но что вы этим хотите сказать?
- Это значит, что вы стреляете первый.
- Я стреляю первый?
- Да, я этого добился, или вернее, потребовал; мы уже достаточно сде-
лали им уступок, и им пришлось согласиться.
- А расстояние?
- Двадцать шагов.
На губах графа мелькнула страшная улыбка.
- Моррель, - сказал он, - не забудьте того, чему сейчас были свидете-
лем.
- Вот почему, - сказал Моррель, - я только и надеюсь на то, что ваше
волнение спасет Альбера.
- Мое волнение? - спросил Монте-Кристо.
- Или ваше великодушие, мой друг; зная, что вы стреляете без промаха,
я могу сказать вам то, что было бы смешно говорить другому.
- А именно?
- Попадите ему в руку, или еще куда-нибудь, но не убивайте его.
- Слушайте, Моррель, что я вам скажу, - отвечал граф, - вам незачем
уговаривать меня пощадить Морсера; Морсер будет пощажен, и даже так, что
спокойно отправится со своими друзьями домой, тогда как я...
- Тогда как вы?..
- А это дело другое, меня понесут на носилках.
- Что вы говорите, граф! - вне себя воскликнул Максимилиан.
- Да, дорогой Моррель, Морсер меня убьет.
Моррель смотрел на графа в полном недоумении.
- Что с вами произошло этой ночью, граф?
- То, что произошло с Брутом накануне сражения при Филиппах: я видел
призрак.
- И?..
- И этот призрак сказал мне, что я достаточно жил па этом свете.
Максимилиан и Эмманюель обменялись взглядом; Монте-Кристо вынул часы.
- Едем, - сказал он, - пять минут восьмого, а дуэль назначена ровно в
восемь.
Проходя по коридору, Монте-Кристо остановился у одной из дверей, и
Максимилиану и Эмманюелю, которые, не желая быть нескромными, прошли
немного вперед, показалось, что они слышат рыдание и ответный вздох.
Экипаж был уже подан; Монте-Кристо сел вместе со своими секундантами.
Ровно в восемь они были на условленном месте.
- Вот мы и приехали, - сказал Моррель, высовываясь в окно кареты, - и
притом первые.
- Прошу прощения, сударь, - сказал Батистен, сопровождавший своего
хозяина, - но мне кажется, что вон там под деревьями стоит экипаж.
Монте-Кристо легко выпрыгнул из кареты и подал руку Эмманюелю и Мак-
симилиану, чтобы помочь им выйти.
Максимилиан удержал руку графа в своих.
- Слава богу, - сказал он, - такая рука должна быть у человека, кото-
рый, в сознании своей правоты, спокойно ставит на карту свою жизнь.
- В самом деле, - сказал Эмманюель, - вон там прогуливаются какие-то
молодые люди и, по-видимому, когото ждут.
Монте-Кристо отвел Морреля на несколько шагов в сторону.
- Максимилиан, - спросил он, - свободно ли ваше сердце?
Моррель изумленно взглянул на Монте-Кристо.
- Я не жду от вас признания, дорогой друг, я просто спрашиваю; от-
ветьте мне, да или нет; это все, о чем я вас прошу.
- Я люблю, граф.
- Сильно любите?
- Больше жизни.
- Еще одной надеждой меньше, - сказал Монте-Кристо со вздохом. - Бед-
ная Гайде.
- Право, граф, - воскликнул Моррель, - если бы я вас меньше знал, я
мог бы подумать, что вы малодушны.
- Почему? Потому что я вздыхаю, расставаясь с дорогим мне существом?
Вы солдат, Моррель, вы должны бы лучше знать, что такое мужество. Разве
я жалею о жизни? Не все ли мне равно - жить или умереть, - мне, который
провел двадцать лет между жизнью и смертью. Впрочем, не беспокойтесь,
Моррель: эту слабость, если это слабость, видите только вы один. Я знаю,
что мир - это гостиная, из которой надо уметь уйти учтиво и прилично,
раскланявшись со всеми и заплатив свои карточные долги.
- Ну, слава богу, - сказал Моррель, - вот это хорошо сказано. Кстати,
вы привезли пистолеты?
- Я? Зачем? Я надеюсь, что эти господа привезли свои.
- Пойду узнаю, - сказал Моррель.
- Хорошо, но только никаких переговоров.
- Будьте спокойны.
Моррель направился к Бошану и Шато-Рено. Те, увидав, что Моррель идет
к ним, сделали ему навстречу несколько шагов.
Молодые люди раскланялись друг с другом, если и не приветливо, то со
всей учтивостью.
- Простите, господа, - сказал Моррель, - по я не вижу господина де
Морсер.
- Сегодня утром, - ответил Шато-Рено, он послал предупредить нас, что
встретится с нами на месте дуэли.
- Вот как, - заметил Моррель.
Бошан посмотрел на часы.
- Пять минут девятого; это еще не поздно, господин Моррель, - сказал
он.
- Я вовсе но это имел в виду, - возразил Максимилиан.
- Да вот, кстати, и карета, - прервал Шато-Рено.
По одной из аллей, сходившихся у перекрестка, где они стояли, мчался
экипаж.
- Господа, - сказал Моррель, - я надеюсь, вы позаботились привезти с
собой пистолеты? Граф Монте-Кристо заявил мне, что отказывается от свое-
го права воспользоваться своими.
- Мы предвидели это, - отвечал Бошан, - и я привез пистолеты, которые
я купил с поделю тому назад, предполагая, что они мне понадобятся. Они
совершенно новые и еще ни разу не были в употреблении, не желаете ли их
осмотреть?
- Раз вы говорите, - с поклоном ответил Моррель, - что господин де
Морсер с этими пистолетами не знаком, то мне, разумеется, достаточно ва-
шего слова.
- Господа, - сказал Шато-Рено, - это совсем не Морсор приехал. Смот-
рите-ка!
В самом деле к ним приближались Франц и Дебрэ.
- Каким образом вы здесь, господа? - сказал Шато-Рено, пожимая обоим
руки.
- Мы здесь потому, - сказал Дебрэ, - что Альбер сегодня утром попро-
сил нас приехать на место дуэли.
Бошан и Шато-Рено удивленно переглянулись.
- Господа, - сказал Моррель, - я, кажется, понимаю, в чем дело.
- Так скажите.
- Вчера дном я получил от господина до Морсер письмо, в котором он
просил меня быть вечером в Опере.
- И я, - сказал Дебрэ.
- И я, - сказал Франц.
- И мы, - сказали Шато-Рено и Бошан.
- Он хотел, чтобы вы присутствовали при вызове, - сказал Моррель. -
Теперь он хочет, чтобы вы присутствовали при дуэли.
- Да, - сказали молодые люди, - это так и есть, господин Моррель,
по-видимому, вы угадали.
- Но тем не менее Альбер не едет, - пробормотал Шато-Рено, - он уже
опоздал на десять минут.
- А вот и он, - сказал Бошан, - верхом; смотрите, мчится во весь
опор, и с ним слуга.
- Какая неосторожность, - сказал Шато-Рено, - верхом перед дуэлью на
пистолетах! А сколько я его наставлял!
- И, кроме того, посмотрите, - сказал Бошан, - воротник с галстуком,
открытый сюртук, белый жилет; почему он заодно не нарисовал себе кружок
на животе - и проще, и скорее!
Тем временем Альбер был уже в десяти шагах от них; он остановил ло-
шадь, спрыгнул на землю и бросил поводья слуге.
Он был бледен, веки его покраснели и припухли. Видно было, что он всю
ночь не спал.
На его лице было серьезное и печальное выражение, совершенно ему не
свойственное.
- Благодарю вас, господа, - сказал он, - что вы откликнулись на мое
приглашение; поверьте, что я крайне признателен вам за это дружеское
внимание.
Моррель стоял поодаль; как только Морсер появился, он отошел в сторо-
ну.
- И вам также, господин Моррель, - сказал Альбер. - Подойдите побли-
же, прошу вас, вы здесь но лишний.
- Сударь, - сказал Максимилиан, - вам, быть может, неизвестно, что я
секундант графа Монте-Кристо?
- Я так и предполагал. Тем лучше! Чем больше здесь достойных людей,
тем мне приятнее.
- Господин Моррель, - сказал Шато-Рено, - вы можете объявить графу
Монте-Кристо, что господин де Морсер прибыл и что мы в его распоряжении.
Моррель повернулся, чтобы исполнить это поручение.
Бошан в это время доставал из экипажа ящик с пистолетами.
- Подождите, господа, - сказал Альбер, - мне надо сказать два слова
графу Монте-Кристо.
- Наедине? - спросил Моррель.
- Нет, при всех.
Секунданты Альбера изумленно переглянулись; Франц и Дебрэ обменялись
вполголоса несколькими словами, а Моррель, обрадованный этой неожиданной
задержкой, подошел к графу, который вместе с Эмманюелем расхаживал по
аллее.
- Что ему от меня нужно? - спросил Монте-Кристо.
- Право, не знаю, но он хочет говорить с вами.
- Лучше пусть он не искушает бога каким-нибудь новым оскорблением! -
сказал Монте-Кристо.
- Я не думаю, чтобы у него было такое намерение, - возразил Моррель.
Граф в сопровождении Максимилиана и Эмманюеля направился к Альберу.
Его спокойное и ясное лицо было полной противоположностью взволнованному
лицу Альбера, который шел ему навстречу, сопровождаемый своими друзьями.
В грех шагах друг от друга Альбер и граф остановились.
- Господа, - сказал Альбер, - подойдите ближе, я хочу, чтобы не про-
пало ни одно слово из того, что я буду иметь честь сказать графу Мон-
те-Кристо; ибо все, что я буду иметь честь ему сказать, должно быть пов-
торено вами всякому, кто этого пожелает, как бы вам ни казались странны-
ми мои слова.
- Я вас слушаю, сударь, - сказал Монте-Кристо.
- Граф, - начал Альбер, и его голос, вначале дрожавший, становился
более уверенным, по мере того как он говорил. - Я обвинял вас в том, что
вы разгласили поведение господина де Морсер в Эпире, потому что, как бы
ни был виновен граф де Морсер, я все же не считал вас вправе наказывать
его. Но теперь я знаю, что вы имеете на это право. Не предательство, в
котором Фернан Мондего повинен перед Али-пашой, оправдывает вас в моих
глазах, а предательство, в котором рыбак Фернан повинен перед вами, и те
неслыханные несчастья, которые явились следствием этого предательства. И
потому я говорю вам и заявляю во всеуслышание: да, сударь, вы имели пра-
во мстить моему отцу, и я, его сын, благодарю вас за то, что вы не сде-
лали большего!
Если бы молния ударила в свидетелей этой неожиданной сцены, она оше-
ломила бы их меньше, чем заявление Альбера.
Монте-Кристо медленно поднял к небу глаза, в которых светилось выра-
жение беспредельной признательности. Он не мог надивиться, как пылкий
Альбер, показавший себя таким храбрецом среди римских разбойников, пошел
на это неожиданное унижение. И он узнал влияние Мерседес и понял, почему
ее благородное сердце не воспротивилось его жертве.
- Теперь, сударь, - сказал Альбер, - если вы считаем те достаточными
те извинения, которые я вам принес, прошу вас, - вашу руку. После непог-
решимости, редчайшего достоинства, которым обладаете вы, величайшим дос-
тоинством я считаю умение признать свою неправоту. Но это признание -
мое личное дело. Я поступал правильно по божьей воле. Только ангел мог
спасти одного из нас от смерти, и этот ангел спустился на землю не для
того, чтобы мы стали друзьями, - к несчастью, это невозможно, - но для
того, чтобы мы остались людьми, уважающими друг друга.
Монте-Кристо со слезами на глазах, тяжело дыша, протянул Альберу ру-
ку, которую тот схватил и пожал чуть ли не с благоговением.
- Господа, - сказал он, - граф Монте-Кристо согласен принять мои из-
винения. Я поступил по отношению к нему опрометчиво. Опрометчивость -
плохой советчик, Я поступил дурно. Теперь я загладил свою вину. Надеюсь,
что люди не сочтут меня трусом за то, что я поступил так, как мне велела
совесть. Но, во всяком случае, если мой поступок будет превратно понят,
- прибавил он, гордо поднимая голову и как бы посылая вызов всем своим
друзьям и недругам, - я постараюсь изменить их мнение обо мне.
- Что такое произошло сегодня ночью? - спросил Бошан Шато-Рено. -
По-моему, наша роль здесь незавидна.
- Действительно, то, что сделал Альбер, либо очень низко, либо очень
благородно, - ответил барон.
- Что все это значит? - сказал Дебрэ, обращаясь к Францу. - Граф Мон-
те-Кристо обесчестил Морсера, и его сын находит, что он прав! Да если бы
в моей семье было десять Янин, я бы знал только одну обязанность:
драться десять раз.
Монте-Кристо, поникнув головой, бессильно опустив руки, подавленный
тяжестью двадцатичетырехлетних воспоминаний, не думал ни об Альбере, ни
о Бошане, ни о Шато-Рено, ни о ком из присутствующих; он думал о смелой
женщине, которая пришла к нему молить его о жизни сына, которой он пред-
ложил свою и которая спасла ее ценой страшного признания, открыв семей-
ную тайну, быть может, навсегда убившую в этом юноше чувство сыновней
любви.
- Опять рука провидения! - прошептал он. - Да, только теперь я уверо-
вал, что я послан богом!
XIV. МАТЬ И СЫН
Граф Монте-Кристо с печальной и полной достоинства улыбкой откланялся
молодым людям и сел в свой экипаж вместе с Максимилианом и Эмманюелем.
Альбер, Бошан и Шато-Рено остались одни на поле битвы.
Альбер смотрел на своих секундантов испытующим взглядом, который,
хоть и не выражал робости, казалось, все же спрашивал их мнение о том,
что произошло.
- Поздравляю, дорогой друг, - первым заговорил Бошан, потому ли, что
он был отзывчивее других, потому ли, что в нем было меньше притворства,
- вот совершенно неожиданная развязка неприятной истории.
Альбер ничего не ответил.
Шато-Рено похлопывал по ботфорту своей гибкой тросточкой.
- Не пора ли нам ехать? - прервал он, наконец, неловкое молчание.
- Как хотите, - отвечал Бошан, - разрешите мне только выразить Морсе-
ру свое восхищение; он выказал сегодня рыцарское великодушие... столь
редкое в наше время!
- Да, - сказал Шато-Рено.
- Можно только удивляться такому самообладанию, - продолжал Бошан.
- Несомненно; во всяком случае я был бы на это не способен, - сказал
Шато-Рено с недвусмысленной холодностью.
- Господа, - прервал Альбер, - мне кажется, вы не поняли, что между
графом Монте-Кристо и мной произошло нечто не совсем обычное...
- Нет, нет, напротив, - возразил Бошан, - но наши сплетники едва ли
сумеют оцепить ваш героизм, и, рано или поздно, вы будете вынуждены
разъяснить им свое поведение, и притом столь энергично, что это может
оказаться во вред вашему здоровью и долголетию. Дать вам дружеский со-
вет? Уезжайте в Неаполь, Гаагу или СанктПетербург - места спокойные, где
более разумно смотрят на вопросы чести, чем в нашем сумасбродном Париже.
А там поусерднее упражняйтесь в стрельбе из пистолета и в фехтовании.
Через несколько лет вас основательно забудут, либо слава о вашем боевом
искусстве дойдет до Парижа, и тогда мирно возвращайтесь во Францию. Вы
согласны со мной, Шато-Рено?
- Вполне разделяю ваше мнение, - сказал барон. - За несостоявшейся
дуэлью обычно следуют дуэли весьма серьезные.
- Благодарю вас, господа, - сухо ответил Альбер, - я принимаю ваш со-
вет, не потому, что вы мне его дали, но потому, что я все равно решил
покинуть Францию. Благодарю вас также за то, что вы согласились быть мо-
ими секундантами. Судите сами, как высоко я ценю эту услугу, если, выс-
лушав ваши слова, я помню только о ней.
Шато-Рено и Бошан переглянулись. Слова Альбера произвели на обоих
одинаковое впечатление, а тон, которым он высказал свою благодарность,
звучал так решительно, что все трое очутились бы в неловком положении,
если бы этот разговор продолжался.
- Прощайте, Альбер! - заторопившись, сказал Бошан и небрежно протянул
руку, но Альбер, по-видимому, глубоко задумался; во всяком случае он ни-
чем не показал, что видит эту протянутую руку.
- Прощайте, - в свою очередь сказал Шато-Рено, держа левой рукой свою
тросточку и делая правой прощальный жест.
- Прощайте! - сквозь зубы пробормотал Альбер. Но взгляд его был более
выразителен: в нем была целая гамма сдержанного гнева, презрения, него-
дования.
После того как оба его секунданта сели в экипаж и уехали, он еще не-
которое время стоял неподвижно; затем стремительно отвязал свою лошадь
от деревца, вокруг которого слуга замотал ее поводья, легко вскочил в
седло к поскакал к Парижу. Четверть часа спустя он уже входил в особняк
на улице Эльдер.
Когда он спешивался, ему показалось, что за оконной занавеской
мелькнуло бледное лицо графа де Морсер; он со вздохом отвернулся и про-
шел в свой флигель.
С порога он окинул последним взглядом всю эту роскошь, которая с са-
мого детства услаждала его жизнь; он в последний раз взглянул на свои
картины. Лица на полотнах, казалось, улыбались ему, а пейзажи словно
вспыхнули живыми красками.
Затем он снял с дубового подрамника портрет своей матери и свернул
его, оставив золоченую раму пустой.
После этого он привел в порядок свои прекрасные турецкие сабли, свои
великолепные английские ружья, японский фарфор, отделанные серебром ча-
ши, художественную бронзу с подписями Фешера и Бари; осмотрел шкафы и
запер их все на ключ; бросил в ящик стола, оставив его открытым, все
свои карманные деньги, прибавив к ним множество драгоценных безделушек,
которыми были полны чаши, шкатулки, этажерки; составил точную опись все-
го и положил ее на самое видное место одного из столов, убрав с этого
стола загромождавшие его книги и бумаги.
В начале этой работы его камердинер, вопреки приказанию Альбера не
беспокоить его, вошел в комнату.
- Что вам нужно? - спросил его Альбер, скорее грустно, чем сердито.
- Прошу прощения, сударь, - отвечал камердинер, - правда, вы запрети-
ли мне беспокоить вас, но меня зовет граф де Морсер.
- Ну так что же? - спросил Альбер.
- Я не посмел отправиться к графу без вашего разрешения.
- Почему?
- Потому что граф, вероятно, знает, что я сопровождал вас на место
дуэли.
- Возможно, - сказал Альбер.
- И он меня зовет, наверное, чтобы узнать, что там произошло. Что
прикажете ему ответить?
- Правду.
- Так я должен сказать, что дуэль не состоялась?
- Вы скажете, что я извинился перед графом МонтеКристо; ступайте.
Камердинер поклонился и вышел.
Альбер снова принялся за опись.
Когда он уже заканчивал свою работу, его внимание привлек топот копыт
во дворе и стук колес, от которого задребезжали стекла; он подошел к ок-
ну и увидел, что его отец сел в коляску и уехал.
Не успели ворота особняка закрыться за графом, как Альбер направился
в комнаты своей матери; не найдя никого, чтобы доложить о себе, он про-
шел прямо в спальню Мерседес и остановился на пороге, взволнованный тем,
что он увидел.
Словно у матери и сына была одна душа: Мерседес была занята тем же,
чем только что был занят Альбер.
Все было убрано; кружева, драгоценности, золотые вещи, белье, деньги
были уложены по шкафам, и Мерседес тщательно подбирала к ним ключи.
Альбер увидел эти приготовления; он все понял и, воскликнув: "Мама!",
кинулся на шею Мерседес.
Художник, который сумел бы передать выражение их лиц в эту минуту,
создал бы прекрасную картину.
Готовясь к смелому шагу, Альбер не страшился за себя, но приготовле-
ния матери испугали его.
- Что вы делаете? - спросил он.
- А что делал ты? - ответила она.
- Но я - другое дело! - воскликнул Альбер, задыхаясь от волнения. -
Не может быть, чтобы вы приняли такое же решение, потому что я покидаю
этот дом... я пришел проститься с вами.
- И я тоже, Альбер, - отвечала Мерседес, - я тоже уезжаю. Я думала,
что мой сын будет сопровождать меня, - неужели я ошиблась?
- Матушка, - твердо сказал Альбер, - я не могу позволить вам разде-
лить ту участь, которая ждет меня; отныне у меня не будет ни имени, ни
денег; жизнь моя будет трудная, мне придется вначале принять помощь ко-
гонибудь из друзей, пока я сам не заработаю свой кусок хлеба. Поэтому я
сейчас иду к Францу и попрошу его ссудить меня той небольшой суммой, ко-
торая, по моим расчетам, мне понадобится.
- Бедный мальчик! - воскликнула Мерседес, - ты - и нищета, голод! Не
говори этою, ты заставишь меня отказаться от моего решения!
- Но я не откажусь от своего, - отвечал Альбер. - Я молод, я силен и,
надеюсь, храбр; а вчера я узнал, что значит твердая воля. Есть люди, ко-
торые безмерно страдали - и они не умерли, по построили себе новую жизнь
на развалинах того счастья, которое им сулило небо, на обломках своих
надежд! Я узнал это, матушка, я видел этих людей; я знаю, что из глубины
той бездны, куда их бросил враг, они поднялись полные такой силы и окру-
женные такой славой, что восторжествовали над своим победителем и сами
сбросили его в бездну. Нет, отныне я рву со своим прошлым и ничего от
него не беру, даже имени, потому что, - поймите меня, - ваш сын не может
носить имени человека, который должен краснеть перед людьми.
- Альбер, сын мой, - сказала Мерседес, - будь я сильнее духом, я сама
бы дала тебе этот совет; мой слабый голос молчал, но твоя совесть заго-
ворила. Слушайся голоса твоей совести, Альбер. У тебя были друзья, -
порви на время с ними; но, во имя твоей матери, не отчаивайся! В твои
годы жизнь еще прекрасна, и так как человеку с таким чистым сердцем, как
твое, нужно незапятнанное имя, возьми себе имя моего отца; его звали Эр-
рера. Я знаю тебя, мой Альбер; какое бы поприще ты ни избрал, ты скоро
прославишь это имя. Тогда, мой друг, вернись в Париж, и перенесенные
страдания еще больше возвеличат тебя. Но если, вопреки моим чаяниям, те-
бе это не суждено, оставь мне по крайней мере надежду; только этой
мыслью я и буду жить, ибо для меня нет будущего, и за порогом этого дома
начинается моя смерть.
- Я исполню ваше желание, матушка, - сказал Альбер, - я разделяю ваши
надежды; божий гнев пощадит вашу чистоту и мою невинность... Но раз мы
решились, будем действовать. Господин де Морсер уехал из дому с полчаса
тому назад; это удобный случай избежать шума и объяснений.
- Я буду ждать тебя, сын мой, - сказала Мерседес.
Альбер вышел из дому и вернулся с фиакром; он вспомнил о небольшом
пансионе на улице св. Отцов и намеревался снять там скромное, но прилич-
ное помещение для матери.
Когда фиакр подъехал к воротам и Альбер вышел, к нему приблизился че-
ловек и подал ему письмо.
Альбер узнал Бертуччо.
- От графа, - сказал управляющий.
Альбер взял письмо и вскрыл его.
Кончив читать, он стал искать глазами Бертуччо, но тот исчез.
Тогда Альбер, со слезами на глазах, вернулся к Мерседес и безмолвно
протянул ей письмо.
Мерседес прочла:
"Альбер!
Я угадал намерение, которое вы сейчас приводите в исполнение, - вы
видите, что и я не чужд душевной чуткости. Вы свободны, вы покидаете дом
графа и увозите с собой свою мать, свободную, как вы. Но подумайте, Аль-
бер: вы обязаны ей большим, чем можете ей дать, бедный, благородный юно-
ша! Возьмите на себя борьбу и страдание, но избавьте ее от нищеты, кото-
рая вас неизбежно ждет на первых порах; ибо она не заслуживает даже тени
того несчастья, которое ее постигло, и провидение не допустит, чтобы не-
винный расплачивался за виновного.
Я знаю, вы оба покидаете дом на улице Эльдер, ничего оттуда не взяв.
Не допытывайтесь, как я это узнал. Я знаю; этого довольно.
Слушайте, Альбер.
Двадцать четыре года тому назад я, радостный и гордый, возвращался на
родину. У меня была невеста, Альбер, святая девушка, которую я боготво-
рил, и я вез своей невесте сто пятьдесят луидоров, скопленных неустан-
ной, тяжелой работой. Эти деньги были ее, я ей их предназначал и, зная,
как вероломно море, я зарыл наше сокровище в маленьком садике того дома
в Марселе, где жил мой отец, на Мельянских аллеях.
Ваша матушка, Альбер, хорошо знает этот бедный, милый дом.
Не так давно, по дороге в Париж, я был проездом в Марселе. Я пошел
взглянуть на этот дом, полный горьких воспоминаний; и вечером, с засту-
пом в руках, я отправился в тот уголок, где зарыл свой клад. Железный
ящичек все еще был на том же месте, никто его не тронул; он зарыт в уг-
лу, в тени прекрасною фигового дерева, которое в день моего рождения по-
садил мой отец.
Эти деньги некогда должны были обеспечить жизнь и покой той женщине,
которую я боготворил, и ныне, но странной и горестной прихоти случая,
они нашли себе то же применение. Поймите меня, Альбер: я мог бы предло-
жить этой несчастной женщине миллионы, но я возвращаю ей лишь кусок хле-
ба, забытый под моей убогой кровлей в тот самый день, когда меня разлу-
чили с той, кого я любил.
Вы человек великодушный, Альбер, но, может быть, вас еще ослепляет
гордость или обида; если вы мне откажете, если вы возьмете от другого
то, что я вправе вам предложить, я скажу, что с вашей стороны жестоко
отвергать кусок хлеба для вашей матери, когда его предлагает человек,
чей отец, по вине вашего отца, умер в муках голода и отчаяния".
Альбер стоял бледный и неподвижный, ожидая решения матери.
Мерседес подняла к небу растроганный взгляд.
- Я принимаю, - сказала она, - он имеет право предложить мне эти
деньги.
И, спрятав на груди письмо, она взяла сына под руку и поступью, более
твердой, чем, может быть, сама ожидала, вышла на лестницу.
XV. САМОУБИЙСТВО
Тем временем Монте-Кристо вместе с Эмманюелем и Максимилианом тоже
вернулся в город.
Возвращение их было веселое. Эмманюель не скрывал своей радости, что
все окончилось так благополучно, и откровенно заявлял о своих миролюби-
вых вкусах. Моррель, сидя в углу кареты, не мешал зятю изливать свою ве-
селость в словах и молча переживал радость, не менее искреннюю, хоть она
и светилась только в его взгляде.
У заставы Трон они встретили Бертуччо; он ждал их, неподвижный, как
часовой на посту.
Монте-Кристо высунулся из окна кареты, вполголоса обменялся с ним
несколькими словами, и управляющий быстро удалился.
- Граф, - сказал Эмманюель, когда они подъезжали к Пляс-Рояль, - ос-
тановите, пожалуйста, карету у моего дома, чтобы моя жена ни одной лиш-
ней минуты не волновалась за вас и за меня.
- Если бы не было смешно кичиться своим торжеством, - сказал Моррель,
- я пригласил бы графа зайти к нам; но, вероятно, графу тоже надо успо-
коить чьи-нибудь тревожно бьющиеся сердца. Вот мы и приехали, Эмманюель;
простимся с нашим другом и дадим ему возможность продолжать свой путь.
- Погодите, - сказал Монте-Кристо, - я не хочу лишиться так сразу
обоих спутников; идите к вашей прелестной жене и передайте ей от меня
искренний привет; а вы, Моррель, проводите меня до Елисейских Полей.
- Чудесно, - сказал Максимилиан, - тем более что мне и самому нужно в
вашу сторону, граф.
- Ждать тебя к завтраку? - спросил Эмманюель.
- Нет, - отвечал Максимилиан.
Дверца захлопнулась, и карета покатила дальше.
- Видите, я принес вам счастье, - сказал Моррель, оставшись наедине с
графом. - Вы не думали об этом?
- Думал, - сказал Монте-Кристо, - потому-то мне и хотелось бы никогда
с вами не расставаться.
- Это просто чудо! - продолжал Моррель, отвечая на собственные мысли.
- Что именно? - спросил Монте-Кристо.
- То, что произошло.
- Да, - отвечал с улыбкой граф, - вы верно сказали, Моррель, это
просто чудо!
- Как-никак, - продолжал Моррель, - Альбер человек храбрый.
- Очень храбрый, - сказал Монте-Кристо, - я сам видел, как он мирно
спал, когда над его головой был занесен кинжал.
- А я знаю, что он два раза дрался на дуэли, и дрался очень хорошо;
как же все это вяжется с сегодняшним его поведением?
- Это ваше влияние, - улыбаясь, заметил МонтеКристо.
- Счастье для Альбера, что он не военный! - сказал Моррель.
- Почему?
- Принести извинение у барьера! - и молодой капитан покачал головой.
- Послушайте, Моррель! - мягко сказал граф. - Неужели и вы разделяете
предрассудки обыкновенных людей? Ведь согласитесь, что если Альбер
храбр, то он не мог сделать это из трусости; у пего, несомненно, была
причина поступить так, как он поступил сегодня, и, таким образом, его
поведение скорее всего можно назвать геройским.
- Да, конечно, - отвечал Моррель, - но я скажу, как говорят испанцы:
сегодня он был менее храбр, чем вчера.
- Вы позавтракаете со мной, правда, Моррель? - сказал граф, меняя
разговор.
- Нет, я расстанусь с вами в десять часов.
- Вы условились с кем-нибудь завтракать вместе?
Моррель улыбнулся и покачал головой.
- Но ведь где-нибудь позавтракать вам надо.
- Я не голоден, - возразил Максимилиан.
- Мне известны только два чувства, от которых человек лишается аппе-
тита, - заметил граф: - горе и любовь.
Я вижу, к счастью, что вы в очень веселом настроении, - значит, это
не горе... Итак, судя по тому, что вы мне сказали сегодня утром, я поз-
волю себе думать...
- Ну что ж, граф, - весело отвечал Моррель, - я не отрицаю.
- И вы ничего мне об этом не расскажете, Максимилиан? - сказал граф с
такой живостью, что было ясно, как бы ему хотелось узнать тайну Морреля.
- Сегодня утром, граф, вы могли убедиться в том, что у меня есть
сердце, не так ли?
Вместо ответа Монте-Кристо протянул Моррелю руку.
- Теперь, - продолжал тот, - когда мое сердце уже больше не в Вен-
сенском лесу, с вами, оно в другом месте, и я иду за ним.
- Идите, - медленно сказал граф, - идите, мой друг; но прошу вас, ес-
ли на вашем пути встретятся препятствия, вспомните о том, что я многое
на этом свете могу сделать, что я счастлив употребить свою власть на
пользу тем, кого я люблю, и что я люблю вас, Моррель.
- Хорошо, - сказал Максимилиан, - я буду помнить об этом, как эгоис-
тичные дети помнят о своих родителях, когда нуждаются в их помощи. Если
мне это понадобится, - а очень возможно, что такая минута наступит, - я
обращусь к вам за помощью, граф.
- Смотрите, вы дали слово. Так до свидания.
- До свидания.
Они подъехали к дому на Елисейских Полях. МонтеКристо откинул дверцу.
Моррель соскочил на мостовую.
На крыльце ждал Бертуччо.
Моррель удалился по авеню Мариньи, а Монте-Кристо быстро пошел
навстречу Бертуччо.
- Ну, что? - спросил он.
- Она собирается покинуть свой дом, - отвечал управляющий.
- А ее сын?
- Флорантеп, его камердинер, думает, что он собирается сделать то же
самое.
- Идите за мной.
Монте-Кристо прошел с Бертуччо в свой кабинет, написал известное нам
письмо и передал его управляляющему.
- Ступайте, - сказал он, - поспешите; кстати, пусть Гайде сообщат,
что я вернулся.
- Я здесь, - ответила сама Гайде, которая, услышав, что подъехала ка-
рета, уже спустилась вниз и сияла от счастья, видя графа здравым и нев-
редимым.
Бертуччо вышел.
Всю радость нежной дочери, снова увидевшей отца, весь восторг возлюб-
ленной, снова увидевшей любимого, испытала Гайде при этой встрече, кото-
рой она ждала с таким нетерпением.
Конечно, и радость Монте-Кристо, хоть и не выказываемая так бурно,
была не менее велика; для исстрадавшихся сердец радость подобна росе,
падающей на иссушенную зноем землю; сердце и земля впитывают благодатную
влагу, но посторонний глаз не заметит этого.
За последние дни Монте-Кристо понял то, что давно уже казалось ему
невозможным: на свете есть две Мерседес, он еще может быть счастлив.
Его пылающий радостью взор жадно погружался в затуманенные глаза Гай-
де, как вдруг открылась дверь.
Граф нахмурился.
- Господин де Морсер! - доложил Батистен, как будто одно это имя слу-
жило ему оправданием.
В самом деле лицо графа прояснилось.
- Который? - спросил он. - Виконт или граф?
- Граф.
- Неужели это еще не кончилось? - воскликнула Гайде.
- Не знаю, кончилось ли это, дитя мое, - сказал Монте-Кристо, беря
девушку за руки, - но тебе нечего бояться.
- Но ведь этот негодяй...
- Этот человек бессилен против меня, Гайде, - сказал Монте-Кристо, -
бояться надо было тогда, когда я имел дело с его сыном.
- Ты никогда не узнаешь, сколько я выстрадала, господин мой, - сказа-
ла Гайде.
Монте-Кристо улыбнулся.
- Клянусь тебе могилой моего отца, - сказал он, - если с кем-нибудь и
случится несчастье, то во всяком случае не со мной.
- Я верю тебе, как богу, господин мой, - сказала молодая девушка,
подставляя графу лоб.
Монте-Кристо запечатлел на этом прекрасном, чистом челе поцелуй, от
которого забились два сердца, одно стремительно, другое глухо.
- Боже мой, - прошептал граф, - неужели ты позволишь мне снова полю-
бить!.. Попросите графа де Морсер в гостиную, - сказал он Батистену,
провожая прекрасную гречанку к потайной лестнице.
Нам необходимо объяснить причину этого посещения, которого, быть мо-
жет, и ждал Монте-Кристо, но, наверное, не ждали наши читатели.
Когда Мерседес, как мы уже говорили, производила у себя нечто вроде
описи, сделанной и Альбером; когда она укладывала свои драгоценности, -
запирала шкафы, собирала в одно место ключи, желая все оставить после
себя в полном порядке, она не заметила, что за стеклянной дверью в кори-
дор появилось мрачное, бледное лицо. Тот, кто смотрел через эту дверь,
не будучи сам увиденным и услышанным, мог видеть и слышать все, что про-
исходило у г-жи де Морсер.
Отойдя от этой двери, бледный человек удалился в спальню и поднял су-
дорожно сжатой рукой занавеску окна, выходящего во двор.
Так он стоял минут десять, неподвижный, безмолвный, прислушиваясь к
биению собственного сердца. Ему эти десять минут показались вечностью.
Именно тогда Альбер, возвращаясь с места дуэли, заметил в окне своего
отца, подстерегавшего его, и отвернулся.
Граф широко раскрыл глаза, он знал, что Альбер нанес Монте-Кристо
страшное оскорбление, что во всем мире подобное оскорбление влечет за
собою дуэль, в которой одного из противников ожидает смерть. Альбер вер-
нулся живой и невредимый; следовательно, его отец был отомщен.
Непередаваемая радость озарила это мрачное лицо, словно последний луч
солнца, опускающегося в затянувшие горизонт тучи, как в могилу.
Но, как мы уже сказали, он тщетно ждал, что Альбер поднимется в его
комнаты и расскажет о своем торжестве. Что его сын, идя сражаться, не
захотел увидеться с отцом, за честь которого он мстил, это было попятно;
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145
146
147
148
149
150
151
152
153
154
155
156
157
158
159
160
161
162
163
164
165
166
167
168
169
170
171
172
173
174
175
176
177
178
179
180
181
182
183
184
185
186
187
188
189
190
191
192
193
194
195
196
197
198
199
200
201
202
203
204
205
206
207
208
209
210
211
212
213
214
215
216
217
218
219
220
221
222
223
224
225
226
227
228
229
230
231
232
233
234
235
236
237
238
239
240
241
242
243
244
245
246
247
248
249
250
251
252
253
254
255
256
257
258
259
260
261
262
263
264
265
266
267
268
269
270
271
272
273
274
275
276
277
278
279
280
281
282
283
284
285
286
287
288
289
290
291
292
293
294
295
296
297
298
299
300
301
302
303
304
305
306
307
308
309
310
311
312
313
314
315
316
317
318
319
320
321
322
323
324
325
326
327
328
329
330
331
332
333
334
335
336
337
338
339
340
341
342
343
344
345
346
347
348
349
350
351
352
353
354
355
356
357
358
359
360
361
362
363
364
365
366
367
368
369
370
371
372
373
374
375
376
377
378
379
380
381
382
383
384
385
386
387
388
389
390
391
392
393
394
395
396
397
398
399
400
401
402
403
404
405
406
407
408
409
410
411
412
413
414
415
416
417
418
419
420
421
422
423
424
425
426
427
428
429
430
431
432
433
434
435
436
437
438
439
440
441
442
443
444
445
446
447
448
449
450
451
452
453
454
455
456
457
458
459
460
461
462
463
464
465
466
467
468
469
470
471
472
473
474
475
476
477
478
479
480
481
482
483
484
485
486
487
488
489
490
491
492
493
494
495
496
497
498
499
500
501
502
503
504
505
506
507
508
509
510
511
512
513
514
515
516
517
518
519
520
521
522
523
524
525
526
527
528
529
530
531
532
533
534
535
536
537
538
539
540
541
542
543
544
545
546
547
548
549
550
551
552
553
554
555
556
557
558
559
560
561
562
563
564
565
566
567
568
569
570
571
572
573
574
575
576
577
578
579
580
581
582
583
584
585
586
587
588
589
590
591
592
593
594
595
596
597
598
599
600
601
602
603
604
605
606
607
608
609
610
611
612
613
614
615
616
617
618
619
620
621
622
623
624
625
626
627
628
629
630
631
632
633
634
635
636
637
638
639
640
641
642
643
644
645
646
647
648
649
650
651
652
653
654
655
656
657
658
659
660
661
662
663
664
665
666
667
668
669
670
671
672
673
674
675
676
677
678
679
680
681
682
683
684
685
686
687
688
689
690
691
692
693
694
695
696
697
698
699
700
701
702
703
704
705
706
707
708
709
710
711
712
713
714
715
716
717
718
719
720
721
722
723
724
725
726
727
728
729
730
731
732
733
734
735
736
737
738
739
740
741
742
743
744
745
746
747
748
749
750
751
752
753
754
755
756
757
758
759
760
761
762
763
764
765
766
767
768
769
770
771
772
773
774
775
776
777
778
779
780
781
782
783
784
785
786
787
788
789
790
791
792
793
794
795
796
797
798
799
800
801
802
803
804
805
806
807
808
809
810
811
812
813
814
815
816
817
818
819
820
821
822
823
824
825
826
827
828
829
830
831
832
833
834
835
836
837
838
839
840
841
842
843
844
845
846
847
848
849
850
851
852
853
854
855
856
857
858
859
860
861
862
863
864
865
866
867
868
869
870
871
872
873
874
875
876
877
878
879
880
881
882
883
884
885
886
887
888
889
890
891
892
893
894
895
896
897
898
899
900
901
902
903
904
905
906
907
908
909
910
911
912
913
914
915
916
917
918
919
920
921
922
923
924
925
926
927
928
929
930
931
932
933
934
935
936
937
938
939
940
941
942
943
944
945
946
947
948
949
950
951
952
953
954
955
956
957
958
959
960
961
962
963
964
965
966
967
968
969
970
971
972
973
974
975
976
977
978
979
980
981
982
983
984
985
986
987
988
989
990
991
992
993
994
995
996
997
998
999
1000