ничтожества и сделал тем, что я теперь.
- В таком случае, граф, я восхищаюсь вами, - сказал Вильфор, впервые
в продолжение этого странного разговора назвав своего собеседника этим
титулом. - Да, если вы на самом деле обладаете силой, если вы высшее су-
щество, если вы святой или непроницаемый человек, - вы правы, что это в
сущности почти одно и то же, - тогда ваша гордость понятна: на этом зиж-
дется власть. Однако есть же чтонибудь, чего вы домогаетесь?
- Да, было.
- Что именно?
- И я так же, как это случается раз в жизни со всяким человеком, был
вознесен сатаною на самую высокую гору мира; оттуда он показал мне на
мир и, как некогда Христу, сказал: "Скажи мне, сын человеческий, чего ты
просишь, чтобы поклониться мне?" Тогда я впал в долгое раздумье, потому
что уже долгое время душу мою снедала страшная мечта. Потом я ответил
ему: "Послушай, я всегда слышал о провидении, а между тем я никогда не
видел - ни его, ни чего-либо похожего на него, и стал думать, что его не
существует; я хочу стать провидением, потому что не знаю в мире ничего
выше, прекраснее и совершеннее, чем награждать и карать". Но сатана
склонил голову и вздохнул. "Ты ошибаешься, - сказал он, - провидение су-
ществует, только ты не видишь его, ибо, дитя господне, оно так же неви-
димо, как и его отец. Ты не видел ничего похожего на него, ибо и оно
движет тайными пружинами и шествует по темным путям; все, что я могу
сделать для тебя, - это обратить тебя в одно из орудий провидения". Наш
договор был заключен; быть может, я погубил свою душу. Но все равно, -
продолжал Монте-Кристо, - если бы пришлось снова заключать договор, я
заключил бы его снова.
Вильфор смотрел на Монте-Кристо, полный бесконечного изумления.
- Граф, - спросил он, - у вас есть родные?
- Нет, я один на свете.
- Тем хуже!
- Почему? - спросил Монте-Кристо.
- Потому что вам, может быть, пришлось бы стать свидетелем зрелища,
которое разбило бы вашу гордость. Вы говорите, что вас страшит только
смерть?
- Я не говорю, что она меня страшит; я говорю, что только она может
мне помешать.
- А старость?
- Моя миссия будет закончена до того, как наступит моя старость.
- А сумасшествие?
- Я уже был на пороге безумия, а вы знаете правило: non bis idem;
[42] это правило уголовного права, и следовательно, относится к вашей
компетенции.
- Страшны не только смерть, старость или безумие, - сказал Вильфор, -
существует, например, апоплексия - это громовой удар, он поражает вас,
но не уничтожает, и, однако, после него все кончено. Это все еще вы и
уже не вы; вы, который, словно Ариель, был почти ангелом, становитесь
недвижной массой, которая, подобно Калибану, уже почти животное; на че-
ловеческом языке это называется, как я уже сказал, попросту апоплексией.
Прошу вас заехать когда-нибудь ко мне, граф, чтобы продолжить эту бесе-
ду, если у вас явится желание встретиться с противником, способным вас
понять и жаждущим вас опровергнуть, и я покажу вам моего отца, господина
Нуартье де Вильфор, одного из самых ярых якобинцев времен первой револю-
ции, сочетание самой блестящей отваги с самым крепким телосложением;
этот человек если и не видел, подобно вам, все государства мира, то
участвовал в ниспровержении одного из самых могущественных; он, как и
вы, считал себя одним из посланцев если не бога, то верховного существа,
если не провидения, то судьбы; и что же - разрыв кровеносного сосуда в
мозгу уничтожил все это, и не в день, не в час, а в одну секунду. Еще
накануне Нуартье, якобинец, сенатор, карбонарий, которому нипочем ни
гильотина, ни пушка, ни кинжал, Нуартье, играющий революциями, Нуартье,
для которого Франция была лишь огромной шахматной доской, где должны бы-
ли исчезнуть и пешки, и туры, и кони, и королева, лишь бы королю был
сделан мат, - этот грозный Нуартье на следующий день обратился в "нес-
частного Нуартье", неподвижного старца, попавшего под власть самого сла-
бого члена семьи, своей внучки Валентины, в немой и застывший труп, ко-
торый живет без страданий, только чтобы дать время материи дойти понем-
ногу до окончательного разложения.
- К сожалению, - сказал Монте-Кристо, - в этом зрелище не будет ниче-
го нового ни для моих глаз, ни для моего ума; я немного врач, и я так
же, как и мои собратья, не раз искал душу в живой материи или в материи
мертвой; но, подобно провидению, она осталась невидимой для моих глаз,
хотя сердце ее и чувствовало. Сотни авторов вслед за Сократом, за Сене-
кой, за святым Августином или Галлем приводили в стихах и прозе то же
сравнение, что и вы, но я понимаю, что страдания отца могут сильно изме-
нить образ мыслей сына Поскольку вы делаете мне честь, приглашая меня, я
приеду к вам поучиться смирению на том тягостном зрелище, которое должно
так печалить вашу семью.
- Это, несомненно, так бы и было, если бы господь не даровал мне щед-
рого возмещения Рядом с этим старцем, который медленными шагами сходит в
могилу, у порога жизни стоят двое детей Валентина, моя дочь от первого
брака с мадемуазель Рене де Сен-Меран, и Эдуард, мой сын, которого вы
спасли от смерти.
- Какой же вы делаете вывод из этого возмещения? - спросил Мон-
те-Кристо.
- Тот вывод, - отвечал Вильфор, - что мой отец, обуреваемый страстя-
ми, совершил одну из тех ошибок, которые ускользают от людского правосу-
дия, но не уходят от божьего суда! И что бог, желая покарать только од-
ного человека, поразил лишь его одного.
Монте-Кристо, продолжая улыбаться, издал в глубине сердца такое рыча-
ние, что если бы Вильфор мог его слышать, он бежал бы без оглядки.
- До свидания, сударь, - продолжал королевский прокурор, уже нес-
колько времени перед тем вставший с кресла и разговаривавший стоя, - я
покидаю вас с чувством глубокого уважения, которое, надеюсь, будет вам
приятно, когда вы поближе познакомитесь со мною, потому что я во всяком
случае не банальный человек. К тому же в госпоже де Вильфор вы приобрели
друга на всю жизнь.
Граф поклонился и проводил Вильфора только до двери кабинета, коро-
левский прокурор спустился к своей карете, предшествуемый двумя лакеями,
которые, по его знаку, поспешили распахнуть дверцу.
Когда королевский прокурор исчез из виду, МонтеКристо с усилием пере-
вел дыхание и улыбнулся.
- Нет, - сказал он, - нет, довольно яда, и раз мое сердце им перепол-
нено, поищем противоядия.
Он ударил один раз в гулкий гонг.
- Я буду у госпожи, - сказал он вошедшему Али, - и через полчаса
пусть подадут карету.
XI. ГАЙДЕ
Читатель помнит, кто были новые или, вернее, старые знакомые графа
Монте-Кристо, жившие на улице Меле, - это были Максимилиан, Жюли и Эмма-
нюель.
Ожидание этой милой встречи, этих нескольких счастливых минут, этого
райского луча, озаряющего ад, куда он добровольно вверг себя, наложило,
чуть только уехал Вильфор, чудесную ясность на лицо Монте-Кристо. Прибе-
жавший на звонок Али, увидя это лицо, сияющее такой необычайной ра-
достью, удалился на цыпочках и затаив дыхание, словно боясь спугнуть
приятные мысли, которые, казалось ему, витали вокруг его господина.
Был уже полдень; граф оставил себе свободный час, чтобы провести его
с Гайде; радость не сразу овладевала этой истерзанной душой, которой
нужно было как бы подготовиться к сладостным ощущениям, подобно тому как
другим душам необходимо подготовиться к ощущениям сильным.
Молодая гречанка, как мы уже сказали, занимала комнаты, совершенно
отделенные от комнат графа. Все они были обставлены на восточный лад:
паркет был устлан толстыми турецкими коврами, стены завешаны парчой, и в
каждой комнате вдоль стен тянулся широкий диван с грудами в беспорядке
раскиданных подушек.
У Гайде были три служанки француженки и одна гречанка. Все три фран-
цуженки находились в первой комнате, готовые прибежать по первому звуку
золотого колокольчика и выполнить приказания невольницы гречанки, доста-
точно хорошо владевшей французским языком, чтобы передавать желания сво-
ей госпожи ее трем камеристкам, которым Монте-Кристо предписал отно-
ситься к Гайде столь же почтительно, как к королеве.
Молодая девушка находилась в самой дальней из своих комнат, то есть в
круглом будуаре, куда дневной свет проникал только сверху, сквозь розо-
вые стекла. Она лежала на полу, на подушках из голубого атласа, заткан-
ных серебром, легко прислонившись спиной к дивану; закинув за голову
мягким изгибом правую руку, левой она подносила к губам коралловый
мундштук с прикрепленной к нему гибкой трубкой кальяна, чтобы табачный
дым попадал в ее рот только пропитанный бензоевой водой, через которую
его заставляло проходить ее нежное дыхание.
Ее поза, вполне естественная для восточной женщины, показалась бы аф-
фектированно-кокетливой, будь на ее месте француженка.
На ней был обычный костюм эпирских женщин: белые атласные затканные
розовыми цветами шаровары, доходившие до крошечных детских ступней, ко-
торые показались бы изваянными из паросского мрамора, если бы они не
подкидывали двух маленьких, вышитых золотом и жемчугом сандалий с загну-
тыми носками; рубашка с продольными белыми и голубыми полосами, с широ-
кими откидными рукавами, оставлявшими руки свободными, с серебряными
петлями и жемчужными пуговицами; и, наконец, нечто вроде корсажа, зас-
тегнутого на три бриллиантовые пуговицы, треугольный вырез которого поз-
волял видеть шею и верхнюю часть груди. Ее талию охватывал яркий пояс с
длинной шелковой бахромой - предмет мечтаний наших парижских модниц.
На ее голове была золотая, вышитая жемчугом шапочка, слегка сдвинутая
набок, и в иссиня-черные волосы была воткнута чудесная живая пурпурная
роза.
Что касается красоты этого лица, то это была греческая красота во
всем ее совершенстве; большие черные бархатные глаза, прямой нос, корал-
ловый рот и жемчужные зубы.
И все это очарование было озарено весною молодости, во всем ее блеске
и благоухании: Гайде было не больше девятнадцати или двадцати лет.
Монте-Кристо вызвал прислужницу гречанку и велел спросить у Гайде
разрешения посетить ее.
Вместо ответа Гайде знаком велела служанке приподнять портьеру, зак-
рывавшую дверь, и в ее четырехугольной раме, словно прелестная картина,
возникла лежащая молодая девушка.
Монте-Кристо вошел в комнату.
Гайде приподнялась на локте, не выпуская кальян, и с улыбкой протяну-
ла графу свободную руку.
- Почему, - сказала она на звучном языке женщин Спарты и Афин, - по-
чему ты спрашиваешь у меня позволения войти ко мне? Разве ты больше не
господин мой, разве я больше не раба твоя?
Монте-Кристо тоже улыбнулся.
- Гайде, - сказал он, - вы знаете...
- Почему ты не говоришь мне "ты", как всегда? - прервала его молодая
гречанка. - Разве я чем-нибудь провинилась? В таком случае меня следует
наказать, по не говорить мне "вы".
- Гайде, - продолжал граф, - ты знаешь, что мы находимся во Франции и
что, следовательно, ты свободна.
- Свободна в чем? - спросила молодая девушка.
- Свободна покинуть меня.
- Покинуть тебя!.. А зачем мне покидать тебя?
- Как знать? Мы будем встречаться с людьми...
- Я никого не хочу видеть.
- А если среди тех красивых молодых людей, с которыми тебе придется
встретиться, кто-нибудь поправится тебе, я не буду так жесток...
- Я никого не встречала красивее тебя и никого не любила, кроме моего
отца и тебя.
- Бедное дитя, - сказал Монте-Кристо, - ведь ты никогда ни с кем и не
говорила, кроме твоего отца и меня.
- Так что ж! Я больше ни с кем и не хочу говорить. Мой отец называл
меня "моя радость", ты называешь меня "моя любовь", и оба вы зовете меня
"мое дитя".
- Ты еще помнишь твоего отца, Гайде?
Девушка улыбнулась.
- Он тут и тут, - сказала она, прикладывая руку к глазам и к сердцу.
- А я где? - улыбаясь, спросил Монте-Кристо.
- Ты, - отвечала она, - ты везде.
Монте-Кристо взял руку Гайде и хотел поцеловать ее, но простодушное
дитя отдернуло руку и подставило ему лоб.
- Теперь ты знаешь, Гайде, - сказал он, - что ты свободна, что ты
госпожа, что ты царица; ты можешь попрежнему носить свой костюм и можешь
расстаться с ним; если хочешь - оставайся дома, если хочешь - выезжай;
для тебя всегда будет готов экипаж; Али и Мирто будут сопровождать тебя
всюду и исполнять твои приказания, но только я прошу тебя об одном...
- Я слушаю тебя.
- Храни тайну твоего рождения, не говори ни слова о твоем прошлом, ни
в коем случае не произноси имени твоего прославленного отца и твоей нес-
частной матери.
- Я уже сказала тебе, господин, я ни с кем не буду встречаться.
- Послушай, Гайде, быть может, такое восточное затворничество станет
в Париже невозможным, продолжай изучать нравы северных стран, как ты это
делала в Риме, Флоренции, Милане и Мадриде; это послужит тебе на пользу,
будешь ли ты жить здесь или вернешься на Восток.
Молодая девушка подняла на графа свои большие влажные глаза и ответи-
ла:
- Или мы вернемся на Восток, хочешь ты сказать, господин мой?
- Да, дитя мое, - сказал Монте-Кристо, - ты же знаешь, я никогда не
покину тебя. Не дерево расстается с цветком, а цветок расстается с дере-
вом.
- Я никогда не покину тебя, господин, - сказала Гайде, - я знаю, что
не смогу жить без тебя.
- Бедное дитя! Через десять лет я буду уже старик, а ты через десять
лет все еще будешь молода.
- У моего отца была длинная седая борода. Это не мешало мне любить
его, моему отцу было шестьдесят лет, и он казался мне прекраснее всех
молодых людей, которых я встречала.
- Но скажи, как ты думаешь, привыкнешь ли ты к этой стране?
- Буду я видеть тебя?
- Каждый день.
- Так о чем же ты спрашиваешь меня, господин?
- Я боюсь, что ты соскучишься.
- Нет, господин, ведь по утрам я буду думать о том, что ты придешь, а
по вечерам вспоминать, что ты приходил; и потом, когда я одна, я вспоми-
наю, я вижу огромные картины, широкие горизонты, с Пиндом и Олимпом вда-
ли; а в сердце моем обитают три чувства, с которыми никогда не соску-
чишься, печаль, любовь и благодарность.
- Ты достойная дочь Эпира, Гайде, нежная и поэтичная, и видно, что ты
происходишь от богинь, которых породила твоя земля. Будь же спокойна,
дитя мое, я сделаю все, чтобы твоя молодость не прошла даром, потому что
если ты любишь меня, как отца, то я люблю тебя, как свое дитя.
- Ты ошибаешься, господин; я любила отца не так, как тебя, моя любовь
к тебе - не такая любовь; мой отец умер - и я осталась жива, а если ты
умрешь - умру и я.
С улыбкой, полной глубокой нежности, граф протянул девушке руку, она,
как обычно, поднесла ее к губам.
Граф, таким образом подготовясь к свиданию с семьей Моррель, удалил-
ся, шепча стихи Пиндара:
- "Юность - цветок, и любовь - его плод... Блажен виноградарь, для
которого он медленно зрел!"
Карета, как он велел, ожидала его. Он сел, и лошади, как всегда, пом-
чались во весь опор.
XII. СЕМЬЯ МОРРЕЛЬ
Через несколько минут граф прибыл на улицу Моле, N 7.
Дом был белый, веселый, и двор перед ним украшали небольшие цветочные
клумбы.
В привратнике, открывшем ему ворота, граф узнал старого Коклеса. Но
так как этот последний, как читатели помнят, был крив на один глаз, а
здоровый глаз за эти девять лет сильно ослабел, то Коклес не узнал гра-
фа.
Для того чтобы подъехать к крыльцу, экипаж должен был обогнуть не-
большой фонтан, бивший из бассейна, обложенного раковинами и камнями, -
роскошь, которая возбудила среди соседей немалую зависть и послужила
причиной тому, что этот дом прозвали "Маленьким Версалем". Нечего добав-
лять, что в бассейне сновало множество красных и желтых рыбок.
В самом доме, не считая нижнего этажа, занятого кухнями и погребами,
были еще два этажа и чердачное помещение. Молодые люди приобрели его
вместе с огромной мастерской и садом с двумя павильонами. Эмманюель сра-
зу же понял, что из этого расположения построек можно будет извлечь не-
большую выгоду. Он оставил себе дом и половину сада и отделил все это,
то есть построил стену между своим владением и мастерской, которую и
сдал в аренду вместе с павильонами и прилегающей частью сада; так что он
устроился очень недорого и так же обособленно, как самый придирчивый
обитатель Сен-Жерменского предместья.
Столовая была вся дубовая; гостиная - красного дерева и обита синим
бархатом; спальня - лимонного дерева и обита зеленой камкой; кроме того,
имелся рабочий кабинет Эмманюеля, не занимавшегося никакой работой, и
музыкальная комната для Жюли, не игравшей ни на одном инструменте.
Весь третий этаж был в распоряжении Максимилиана; это было точное
повторение квартиры его сестры, только столовая была обращена в бильярд-
ную, куда он приводил своих приятелей. Он следил за чисткой своей лошади
и курил сигару, стоя у входа в сад, когда у ворот остановилась карета
графа.
Коклес, как мы уже сказали, отворил ворота, а Батистен, соскочив с
козел, спросил, может ли граф МонтеКристо видеть господина и госпожу Эр-
бо и господина Максимилиана Морреля.
- Граф Монте-Кристо! - воскликнул Моррель, бросая сигару и спеша
навстречу посетителю. - Еще бы мы были не рады его видеть. Благодарю
вас, граф, тысячу раз благодарю, что вы не забыли о своем обещании.
И молодой офицер так сердечно пожал руку графа, что тот не мог усом-
ниться в искренности приема и ясно увидел, что его ждали с нетерпением и
встречают с радостью.
- Идемте, идемте, - сказал Максимилиан, - я сам познакомлю вас; о та-
ком человеке, как вы, не должен докладывать слуга: сестра в саду, она
срезает отцветшие розы; зять читает свои газеты, "Прессу" и "Дебаты", в
шести шагах от нее, ибо, где бы ни находилась госпожа Эрбо, вы можете
быть заранее уверены, что встретите в орбите не шире четырех метров и
Эмманюеля, и обратно, как говорят в Политехнической школе.
Молодая женщина в шелковом капоте, тщательно обрывавшая увядшие ле-
пестки с куста желтых роз, подняла голову, услышав их шаги.
Эта женщина была знакомая нам маленькая Жюли, превратившаяся, как ей
и предсказывал уполномоченный фирмы Томсон и Френч, в госпожу Эмманюель
Эрбо. Увидав постороннего, она вскрикнула. Максимилиан рассмеялся.
- Не пугайся, сестра, - сказал он, - хотя граф всего несколько дней в
Париже, но он уже знает, что такое рантьерша из Марэ, а если еще не зна-
ет, то сейчас увидит.
- Ах, сударь, - сказала Жюли, - привести вас так - это предательство
со стороны моего брата; он совершенно не заботится о том, какой вид у
его бедной сестры... Пенелон!.. Пенелон!..
Старик, окапывавший бенгальские розы, всадил в землю свой заступ и,
сняв фуражку, подошел к ним, жуя жвачку, которую он тотчас же задвинул
поглубже за щеку. В его еще густых волосах серебрилось несколько белых
прядей, а коричневое лицо и смелый, острый взгляд изобличали в нем ста-
рого моряка, загоревшего под солнцем экватора и знакомого с бурями.
- Вы меня звали, мадемуазель Жюли? - спросил он. - Что вам угодно?
Пенелон по старой привычке звал дочь своего хозяина мадемуазель Жюли
и никак не мог привыкнуть называть ее госпожой Эрбо.
- Пенелон, - сказала Жюли, - скажите господину Эмманюелю, что у нас
дорогой гость, а Максимилиан проводит графа в гостиную.
Потом она обратилась к Монте-Кристо:
- Вы, надеюсь, разрешите мне оставить вас на минуту?
И, не дожидаясь согласия графа, она обежала клумбу и бросилась к дому
по боковой дорожке.
- Послушайте, дорогой господин Моррель, - сказал Монте-Кристо, - я с
огорчением вижу, что нарушил покой вашей семьи.
- Взгляните, взгляните, - отвечал, смеясь, Максимилиан, - вот и муж
побежал менять куртку на сюртук! Ведь вас знают на улице Меле, вас жда-
ли, поверьте мне.
- У вас, мне кажется, счастливая семья, - сказал граф, как бы отвечая
на собственные мысли.
- Несомненно, граф. Что ж, ведь у них есть все, что надо для счастья:
они молоды, жизнерадостны, любят друг друга и, хоть им и приходилось ви-
деть огромные состояния, они со своими двадцатью пятью тысячами франков
дохода считают себя богатыми, как Ротшильд.
- А между тем двадцать пять тысяч франков дохода - это немного, -
сказал Монте-Кристо, и в его голосе было столько нежности, что он отоз-
вался в сердце Максимилиана, как голос любящего отца, - но ведь это не
предел для нашей молодой четы, они, вероятно, тоже станут миллионерами.
Ваш зять адвокат или доктор?..
- Он был негоциантом, граф, и продолжал дело моего покойного отца.
Господин Моррель скончался, оставив после себя капитал в пятьсот тысяч
франков; из них половина досталась мне и половина сестре, потому что нас
было только двое. Ее муж, вступая с нею в брак, не обладал ничем, кроме
благородной честности, ясного ума и незапятнанной репутации. Он пожелал
иметь столько же, сколько и его жена; он работал до тех пор, пока не
собрал двухсот пятидесяти тысяч франков; для этого понадобилось шесть
лет. Клянусь вам, граф, было трогательно смотреть на них - такие трудо-
любивые, такие дружные, они, при их способностях, могли бы достигнуть
значительного богатства, но не пожелали ничего менять в обычаях отцовс-
кой фирмы и употребили шесть лет на то, на что людям нового склада пот-
ребовалось бы года два или три; весь Марсель до сих пор восторгается их
мужественной самоотверженностью. Наконец, однажды Эмманюель подошел к
своей жене, которая заканчивала выплату по обязательствам.
"Жюли, - обратился он к ней, - вот сверток с последней сотней фран-
ков, ее только что передал мне Коклес, и она дополняет те двести пятьде-
сят тысяч франков, которые мы назначили себе пределом. Удовольствуешься
ли ты тем немногим, чем нам придется теперь ограничиваться? Наша фирма
делает в год миллионный оборот и может давать сорок тысяч франков прибы-
ли. Если мы захотим, мы можем через час продать за триста тысяч франков
нашу клиентуру: вот письмо от господина Делоне, он предлагает нам эту
сумму за нашу фирму, которую он хочет присоединить к своей. Решай, как
поступить".
"Друг мой, - ответила моя сестра, - фирму Моррель может вести только
Моррель. Разве не стоит отказаться от трехсот тысяч франков, чтобы раз
навсегда оградить имя нашего отца от превратностей судьбы?"
"Я тоже так думал, - сказал Эмманюель, - но я хотел знать твое мне-
ние".
"Ну, так вот оно. Мы получили все, что нам следовало, выплатили по
всем нашим обязательствам; мы можем подвести итог и закрыть кассу; под-
ведем же этот итог и закроем кассу".
И они немедленно это сделали. Это было в три часа; в четверть четвер-
того явился клиент, чтобы застраховать два судна, это составляло пятнад-
цать тысяч франков чистой прибыли.
"Будьте любезны, - сказал ему Эмманюель, - обратиться с этой страхо-
вой к нашему коллеге господину Делоне. Что касается нас, мы ликвидирова-
ли наше дело".
"Давно ли?" - спросил удивленный клиент.
"Четверть часа тому назад".
И вот каким образом случилось, - продолжал Максимилиан, улыбаясь, -
что у моей сестры и зятя только двадцать пять тысяч годового дохода.
Максимилиан едва успел кончить свой рассказ, который все сильнее ра-
довал сердце графа, как появился принарядившийся Эмманюель, в сюртуке и
шляпе. Он поклонился с видом человека, высоко ценящего честь, оказанную
ему гостем, потом, обойдя с графом свой цветущий сад, провел его в дом.
Гостиная благоухала цветами, наполнявшими огромную японскую вазу. На
пороге, приветствуя графа, стояла Жюли, должным образом одетая и кокет-
ливо причесанная (она ухитрилась потратить на это не более десяти ми-
нут!)
В вольере весело щебетали птицы; ветви ракитника и розовой акации с
их цветущими гроздьями заглядывали в окно из-за синих бархатных драпиро-
вок, в этом очаровательном уголке все дышало миром - от песни птиц до
улыбки хозяев.
Едва войдя в этот дом, граф почувствовал, что и его коснулось счастье
этих людей; он оставался безмолвным и задумчивым, забывая, что ему над-
лежит вернуться к беседе, прервавшейся после первых приветствий.
Вдруг он заметил воцарившееся неловкое молчание и с усилием оторвался
от своих грез.
- Сударыня, - сказал он, наконец, - простите мне мое волнение. Оно,
вероятно, показалось вам странным, - вы привыкли к этому покою и
счастью, но для меня так ново видеть довольное лицо, что я не могу отор-
вать глаз от вас и вашего супруга.
- Мы действительно очень счастливы, - сказала Жюли, - но нам пришлось
очень долго страдать, и мало кто заплатил так дорого за свое счастье.
На лице графа отразилось любопытство.
- Это длинная семейная история, как вам уже говорил Шато-Рено, - ска-
зал Максимилиан. - Вы, граф, привыкли видеть большие катастрофы и вели-
чественные радости, для вас мало интересна эта домашняя картина. Но Жюли
права: мы перенесли немало страданий, хоть они и ограничивались узкой
рамкой семьи...
- И бог, как всегда, послал вам утешение в страданиях? - спросил Мон-
те-Кристо.
- Да, граф, - отвечала Жюли, - мы должны это признать, потому что он
поступил с нами, как со своими избранниками: он послал нам своего анге-
ла.
Краска залила лицо графа, и, чтобы скрыть свое волнение, он закашлял-
ся и поднес к губам платок.
- Тот, кто родился в порфире и никогда ничего не желал, - сказал Эм-
манюель, - не знает счастья жизни, так же как не умеет ценить ясного не-
ба тот, кто никогда не вверял свою жизнь четырем доскам, носящимся по
разъяренному морю.
Монте-Кристо встал и, ничего не ответив, потому что дрожь в его голо-
се выдала бы охватившее его волнение, начал медленно ходить взад и впе-
ред по гостиной.
- Вас, вероятно, смешит наша роскошь, граф, - сказал Максимилиан,
следивший глазами за МонтеКристо.
- Нет, нет, - отвечал Монте-Кристо, очень бледный, прижав руку к
сильно бьющемуся сердцу, а другой рукой указывая на хрустальный колпак,
под которым на черной бархатной подушке был бережно положен шелковый вя-
заный кошелек. - Я просто смотрю, что это за кошелек, в котором как буд-
то с одной стороны лежит какаято бумажка, а с другой - недурной алмаз.
Лицо Максимилиана стало серьезным, и он ответил:
- Здесь, граф, самое драгоценное из наших семейных сокровищ.
- В самом деле, алмаз довольно хорош, - сказал Монте-Кристо.
- Нет, мой брат говорит не о стоимости камня, хоть его и оценивают в
сто тысяч франков, он хочет сказать, что вещи, находящиеся в этом ко-
шельке, дороги нам: их оставил тот добрый ангел, о котором мы вам гово-
рили.
- Я не понимаю ваших слов, сударыня, а между тем не смею просить
объяснения, - с поклоном ответил МонтеКристо. - Простите, я не хотел
быть неделикатным.
- Неделикатным, граф? Напротив, мы рады рассказать об этом! Если бы
мы хотели сохранить в тайне благородный поступок, о котором напоминает
этот кошелек, мы бы не выставляли его таким образом напоказ. Нет, мы хо-
тели бы иметь возможность разгласить о нем всему свету, чтобы наш неве-
домый благодетель хотя бы трепетанием крыльев открыл себя.
- Вот как! - проговорил Монте-Кристо глухим голосом.
- Граф, - сказал Максимилиан, приподнимая хрустальный колпак и благо-
говейно прикасаясь губами к вязаному кошельку, - это держал в своих ру-
ках человек, который спас моего отца от смерти, нас от разорения, а наше
имя от бесчестия, - человек, благодаря которому мы, несчастные дети, об-
реченные горю и нищете, теперь со всех сторон слышим, как люди восторга-
ются нашим счастьем. Это письмо, - и Максимилиан, вынув из кошелька за-
писку, протянул ее графу, - это письмо было им написано в тот день, ког-
да мой отец принял отчаянное решение, а этот алмаз великодушный незнако-
мец предназначил в приданое моей сестре.
Монте-Кристо развернул письмо и прочел его с чувством невыразимого
счастья; это была записка, знакомая нашим читателям, адресованная Жюли и
подписанная Синдбадом-Мореходом.
- Незнакомец, говорите вы? Таким образом, человек, оказавший вам эту
услугу, остался вам неизвестен?
- Да, нам так и не выпало счастья пожать ему руку, - отвечал Максими-
лиан, - и не потому, что мы не молили бога об этой милости. Но во всем
этом событии было столько таинственности, что мы до сих пор не можем в
нем разобраться: все направляла невидимая рука, могущественная, как рука
чародея.
- Но я все еще не потеряла надежды поцеловать когда-нибудь эту руку,
как я целую кошелек, которого она касалась, - сказала Жюли. - Четыре го-
да тому назад Пенелон был в Триесте; Пенелон, граф, это тот старый мо-
ряк, которого вы видели с заступом в руках и который из боцмана превра-
тился в садовника. В Триесте он видел на набережной англичанина, соби-
равшегося отплыть на яхте, и узнал в нем человека, посетившего моего от-
ца пятого июня тысяча восемьсот двадцать девятого года и пославшего мне
пятого сентября эту записку. Это был, несомненно, тот самый незнакомец,
как утверждает Пенелон, но он не решился заговорить с ним.
- Англичанин! - произнес задумчиво Монте-Кристо, которого тревожил
каждый взгляд Жюли. - Англичанин, говорите вы?
- Да, - сказал Максимилиан, - англичанин, явившийся к нам как уполно-
моченный римской фирмы Томсон и Френч. Вот почему я вздрогнул, когда вы
сказали у Морсера, что Томсон и Френч ваши банкиры. Дело происходило,
как мы вам уже сказали, в тысяча восемьсот двадцать девятом году; пожа-
луйста, граф, скажите, вы не знали этого англичанина?
- Но вы говорили, будто фирма Томсон и Френч неизменно отрицала, что
она оказала вам эту услугу?
- Да.
- В таком случае, может быть, тот англичанин просто был благодарен
вашему отцу за какой-нибудь добрый поступок, им самим позабытый, и вос-
пользовался предлогом, чтобы оказать ему услугу?
- Тут можно предположить что угодно, даже чудо.
- Как его звали? - спросил Монте-Кристо.
- Он не назвал другого имени, - отвечала Жюли, внимательнее вглядыва-
ясь в графа, - только то, которым он подписал записку: Синдбад-Мореход.
- Но ведь это, очевидно, не имя, а псевдоним.
Видя, что Жюли смотрит на него еще пристальнее и вслушивается в звук
его голоса, граф добавил:
- Послушайте, не был ли он приблизительно одного роста со мной, может
быть чуть-чуть повыше, немного тоньше, в высоком воротничке, туго затя-
нутом галстуке, в облегающем и наглухо застегнутом сюртуке и с неизмен-
ным карандашом в руках?
- Так вы его знаете? - воскликнула Жюли с заблестевшими от радости
глазами.
- Нет, - сказал Монте-Кристо, - я только высказываю предположение. Я
знавал некоего лорда Уилмора, который был щедр на такие благодеяния.
- Не открывая, кто он?
- Это был странный человек, не веривший в благодарность.
- Господи, - воскликнула Жюли с непередаваемым выражением всплеснув
руками, - во что же он верит, несчастный?
- Во всяком случае, он не верил в нее в то время, когда я с ним
встречался, - сказал Монте-Кристо, бесконечно взволнованный этим возгла-
сом, вырвавшимся из глубины души. - Может быть, с тех пор ему и пришлось
самому убедиться, что благодарность существует.
- И вы знакомы с этим человеком, граф? - спросил Эмманюель.
- Если вы знакомы с ним, - воскликнула Жюли, - скажите, можете ли вы
свести нас к нему, показать нам его, сказать нам, где он находится? Пос-
лушай, Максимилиан, послушай, Эмманюель, ведь если мы когда-нибудь
встретимся с ним, он не сможет не поверить в память сердца!
Монте-Кристо почувствовал, что на глазах у него навернулись слезы; он
снова прошелся по гостиной.
- Ради бога, граф, - сказал Максимилиан, - если вы что-нибудь знаете
об этом человеке, скажите нам все, что вы знаете!
- Увы, - отвечал Монте-Кристо, стараясь скрыть волнение, звучащее в
его голосе, - если ваш благодетель действительно лорд Уилмор, то я бо-
юсь, что вам никогда не придется с ним встретиться. Я расстался с ним
года три тому назад в Палермо, и он собирался в самые сказочные страны,
так что я очень сомневаюсь, чтобы он когда-либо вернулся.
- Как жестоко то, что вы говорите! - воскликнула Жюли в полном отчая-
нии, и глаза ее наполнились слезами.
- Если бы лорд Уилмор видел то, что вижу я, - сказал проникновенно
Монте-Кристо, глядя на прозрачные жемчужины, струившиеся по щекам Жюли,
- он снова полюбил бы жизнь, потому что слезы, которые вы проливаете,
примирили бы его с человечеством.
Он протянул ей руку; она подала ему свою, завороженная взглядом и го-
лосом графа.
- Но ведь у этого лорда Уилмора, - сказала она, цепляясь за последнюю
надежду, - была же родина, семья, родные, знал же его кто-нибудь? Разве
мы не могли бы...
- Не стоит искать, - сказал граф, - не возводите сладких грез на сло-
вах, которые у меня вырвались. Едва ли лорд Уилмор - тот человек, кото-
рого вы разыскиваете; мы были с ним дружны, я знал все его тайны, - он
рассказал бы мне и эту.
- А он ничего не говорил вам? - воскликнула Жюли.
- Ничего.
- Никогда ни слова, из которого вы могли бы предположить?..
- Никогда.
- Однако вы сразу назвали его имя.
- Знаете... мало ли что приходит в голову.
- Сестра, - сказал Максимилиан, желая помочь графу, - наш гость прав.
Вспомни, что нам так часто говорил отец: не англичанин принес нам это
счастье.
Монте-Кристо вздрогнул.
- Ваш отец, господин Моррель, говорил вам?.. - с живостью воскликнул
он.
- Мой отец смотрел на это происшествие как на чудо. Мой отец верил,
что наш благодетель встал из гроба. Это была такая трогательная вера,
что, сам не разделяя ее, я не хотел ее убивать в его благородном сердце!
Как часто он задумывался, шепча имя дорогого погибшего друга!
На пороге смерти, когда близость вечности придала его мыслям какое-то
потустороннее озарение, это предположение перешло в уверенность, и пос-
ледние слова, которые он произнес, умирая, были: "Максимилиан, это был
Эдмон Дантес!"
Бледность, все сильнее покрывавшая лицо графа, при этих словах стала
ужасной. Вся кровь хлынула ему к сердцу, он не мог произнести ни слова;
он посмотрел на часы, словно вспомнив о времени, взял шляпу, как-то вне-
запно и смущенно простился с г-жой Эрбо и пожал руки Эмманюелю и Макси-
милиану.
- Сударыня, - сказал он, - разрешите мне иногда навещать вас. Мне хо-
рошо в вашей семье, и я благодарен вам за прием, потому что у вас я в
первый раз за много лет позабыл о времени.
И он вышел быстрыми шагами.
- Какой странный человек этот граф Монте-Кристо, - сказал Эмманюель.
- Да, - отвечал Максимилиан, - но мне кажется, у него золотое сердце,
и я уверен, что мы ему симпатичны.
- Его голос проник мне в самое сердце, - сказала Жюли, - и мне даже
показалось, будто я слышу его не в первый раз.
XIII. ПИРАМ И ФИСБА
Если пройти две трети предместья Сент-Оноре, то можно увидеть позади
прекрасного особняка, заметного даже среди великолепных домов этого бо-
гатого квартала, обширный сад; его густые каштановые деревья возвышаются
над огромными, почти крепостными стенами, роняя каждую весну свои белые
и розовые цветы в две бороздчатые каменные вазы, стоящие на четыреху-
гольных столбах, в которые вделана железная решетка времен Людовика
XIII.
Хотя в этих вазах растут чудесные герани, колебля на ветру свои пур-
пурные цветы и крапчатые листья, этим величественным входом не пользуют-
ся с того уже давнего времени, когда владельцы особняка решили оставить
за собой только самый дом, обсаженный деревьями, двор с выходом в пред-
местье и сад, обнесенный решеткой, за которой в прежнее время находился
прекрасный огород, принадлежавший этой же усадьбе. Но явился демон спе-
куляции, наметил рядом с огородом улицу, которая должна была соперничать
с огромной артерией Парижа, называемой предместьем Сент-Оноре. И так как
эта новая улица, благодаря железной дощечке еще до своего возникновения
получившая название, должна была застраиваться, то огород продали.
Но когда дело касается спекуляции, то человек предполагает, а капитал
располагает; уже окрещенная улица погибла в колыбели. Приобретателю ого-
рода, заплатившему за него сполна, не удалось перепродать его за желае-
мую сумму, и в ожидании повышения цен, которое рано или поздно должно
было с лихвой вознаградить его за потраченные деньги и лежащий втуне ка-
питал, он ограничился тем, что сдал участок в аренду огородникам за
пятьсот франков в год.
Таким образом, он получает за свои деньги только полпроцента, что
очень скромно по теперешним временам, когда многие получают по пятидеся-
ти процентов и еще находят, что деньги приносят нищенский доход.
Как бы то ни было, садовые ворота, некогда выходившие в огород, зак-
рыты, и петли их ест ржавчина; мало того: чтобы презренные огородники не
смели осквернить своими плебейскими взорами внутренность аристократичес-
кого сада, ворота на шесть футов от земли заколотили досками. Правда,
доски не настолько плотно пригнаны друг к другу, чтобы нельзя было бро-
сить в щелку беглый взгляд, но этот дом - почтенный дом, и не боится не-
скромных взоров.
В том огороде вместо капусты, моркови, редиски, горошка и дынь растет
высокая люцерна - единственное свидетельство, что кто-то помнит еще об
этом пустынном месте. Низенькая калитка, выходящая на намеченную улицу,
служит входом в этот окруженный стенами участок, который арендаторы не-
давно совсем покинули из-за его неплодородности, так что вот уже неделя,
как вместо прежнего полупроцента он не приносит ровно ничего.
Со стороны особняка над оградой склоняются уже упомянутые нами кашта-
ны, что не мешает и другим цветущим и буйным деревьям протягивать между
ними свои жаждущие воздуха ветви. В одном углу, где сквозь густую листву
едва пробивается свет, широкая каменная скамья и несколько садовых
стульев указывают на место встреч или на излюбленное убежище кого-нибудь
из обитателей особняка, расположенного в ста шагах и едва различимого
сквозь зеленую чащу. Словом, выбор этого уединенного местечка объясняет-
ся и его недоступностью для солнечных лучей, и неизменной, даже в самые
знойные летние дни, прохладой, полной щебетанья птиц, и одновременной
удаленностью и от дома и от улицы - то есть от деловых тревог и шума.
Под вечер одного из самых жарких дней, подаренных этою весною жителям
Парижа, на этой каменной скамье лежали книга, зонтик, рабочая корзинка и
батистовый платочек с начатой вышивкой; а неподалеку от скамьи, у забро-
санных досками ворот, нагнувшись к щели, стояла молодая девушка и гляде-
ла в знакомый нам пустынный огород.
Почти в ту же минуту бесшумно открылась калитка огорода, и вошел вы-
сокий, мужественный молодой человек в блузе сурового полотна и бархатном
картузе, причем этой простонародной одежде несколько противоречили холе-
ные черные волосы, усы и борода; торопливо оглянувшись, чтобы удостове-
риться, что никто за ним не следит, он закрыл калитку и быстрыми шагами
направился к воротам.
При виде того, кого она поджидала, но, по-видимому, не в таком костю-
ме, девушка испуганно отшатнулась.
Однако пришедший быстрым взглядом влюбленного успел заметить сквозь
щели ограды, как мелькнуло белое платье и длинный голубой пояс. Он под-
бежал к воротам и приложил губы к щели.
- Не бойтесь, Валентина, - сказал он, - это я.
Девушка подошла ближе.
- Почему вы так поздно сегодня? - сказала она. - Вы ведь знаете, что
скоро обед и что мне нужно много дипломатии и осторожности, чтобы осво-
бодиться от мачехи, которая следит за каждым моим шагом, от горничной,
которая шпионит за мной, от брата, который мне надоедает, и прийти сюда
с моей работой; боюсь, что я еще не скоро кончу эту работу. А когда вы
мне объясните, почему вы задержались, вы мне скажете еще, что означает
этот костюм; из-за него я сначала даже не узнала вас.
- Милая Валентина, - отвечал молодой человек, - вы так недосягаемы
для моей любви, что я не смею говорить вам о ней, и все-таки, когда я
вас вижу, я не могу удержаться и не сказать, что я обожаю вас. И эхо мо-
их собственных слов утешает меня потом в разлуке с вами. А теперь спаси-
бо вам за выговор; он очарователен, он доказывает, что вы, я не смею
этого сказать, ждали меня, что вы думали обо мне. Вы хотите знать, поче-
му я опоздал и почему я так одет? Я вам это сейчас скажу, и, надеюсь,
тогда вы меня простите: я выбрал себе профессию.
- Профессию!.. Что вы хотите этим сказать, Максимилиан? Разве мы с
вами так уже счастливы, чтобы шутить над тем, что нас так близко касает-
ся?
- Боже меня упаси шутить над тем, что для меня дороже жизни, - сказал
молодой человек, - но я устал бродить по пустырям и перелезать через за-
боры и меня всерьез пугала мысль, что ваш отец когда-нибудь отдаст меня
под суд как вора, - это опозорило бы всю французскую армию! - и в то же
время я опасаюсь, что постоянное присутствие капитана спаги в этих мес-
тах, где нет ни одной самой маленькой осажденной крепости и ни одного
требующего защиты форта, может вызвать подозрения. Поэтому я сделался
огородником и облекся в подобающий моему званию костюм.
- Что за безумие!
- Напротив, я считаю, что это самый разумный поступок за всю мою
жизнь, потому что он обеспечивает нам безопасность.
- Да объясните же, в чем дело.
- Пожалуйста! Я был у владельца этого огорода; срок договора с преды-
дущим арендатором истек, и я снял его сам. Вся эта люцерна теперь моя;
ничто не мешает мне построить среди этой травы шалаш и жить отныне в
двух шагах от вас! Я счастлив, я не в силах сдержать свою радость! И по-
думайте, Валентина, что все это можно купить за деньги. Невероятно,
правда? А между тем все это блаженство, счастье, радость, за которые я
бы отдал десять лет моей жизни, стоят мне - угадайте, сколько?.. - пять-
сот франков в год, с уплатой по третям! Так что, видите, мне нечего
больше бояться. Я здесь у себя, я могу приставить к ограде лестницу и
смотреть в ваш сад и, не опасаясь никаких патрулей, имею право говорить
вам о своей любви, если только ваша гордость не возмутится тем, что это
слово исходит из уст бедного поденщика в рабочей блузе и картузе.
От радостного удивления Валентина слегка вскрикнула; потом вдруг, как
будто завистливая тучка неожиданно омрачила зажегшийся в ее сердце сол-
нечный луч, она сказала печально:
- Теперь мы будем слишком свободны, Максимилиан. Я боюсь, что наше
счастье - соблазн, и если мы злоупотребим нашей безопасностью, она погу-
бит нас.
- Как вы можете говорить это! Ведь с тех пор как я вас знаю, я ежед-
невно доказываю вам, что подчинил свои мысли и самую свою жизнь вашей
жизни и вашим мыслям. Что вам помогло довериться мне? Моя честь. Разве
не так? Вы мне сказали, что вас тревожит необъяснимое предчувствие гро-
зящей опасности, - и я предложил вам свою помощь и преданность, не тре-
буя от вас никакой награды, кроме счастья служить вам. Разве с тех пор я
хоть словом, хоть знаком дал вам повод раскаиваться в том, что вы отли-
чили меня среди всех тех, кто был бы счастлив отдать за вас свою жизнь?
Вы сказали мне, бедняжка, что вы обручены с господином д'Эпине, что этот
брак решен вашим отцом и, следовательно, неминуем, ибо решения господина
де Вильфор бесповоротны. И что же, я остался в тени, возложил все надеж-
ды не на свою волю, не на вашу, а на время, на провидение, на бога... а
между тем вы любите меня, Валентина, вы жалеете меня, и вы мне это ска-
зали; благодарю вас за эти бесценные слова и прошу только о том, чтобы
хоть изредка вы их мне повторяли, это даст мне силу ни о чем другом не
думать.
- Вот это и придало вам смелости, Максимилиан, это сделало мою жизнь
и радостной и несчастной. Я даже часто спрашиваю себя, что для меня луч-
ше: горе, которое мне причиняет суровость мачехи и ее слепая любовь к
сыну, или полное опасностей счастье, которое я испытываю в вашем при-
сутствии?
- Опасность! - воскликнул Максимилиан. - Как вы можете произносить
такое жестокое и несправедливое Слово! Разве я не самый покорнейший из
рабов? Вы позволили мне иногда говорить с вами, Валентина, но вы запре-
тили мне искать встречи с вами; я покорился. С тех пор как я нашел спо-
соб пробираться в этот огород, говорить с вами через эти ворота - сло-
вом, быть так близко от вас, не видя вас, - скажите, просил ли я хоть
раз позволения прикоснуться сквозь эту решетку к краю вашего платья? Пы-
тался ли я хоть раз перебраться через эту ограду, смехотворное пре-
пятствие для молодого и сильного человека? Разве я когда-нибудь упрекал
вас в суровости, говорил вам о своих желаниях? Я был связан своим сло-
вом, как рыцарь былых времен. Признайте хоть это, чтобы я не считал вас
несправедливой.
- Это правда, - сказала Валентина, просовывая в щель между двумя дос-
ками копчик пальца, к которому Максимилиан приник губами, - это правда,
вы честный друг. Но ведь в конце концов вы поступали так в своих
собственных интересах, мой дорогой Максимилиан: вы же отлично знали, что
в тот день, когда раб станет требователен, он лишится всего. Вы обещали
мне братскую дружбу, - мне, у кого нет друзей, кого отец забыл, а мачеха
преследует, - мне, чье единственное утешение - недвижимый старик, немой,
холодный, - он не может пошевелить рукой, чтобы пожать мою руку, он го-
ворит со мной только глазами, и в его сердце, должно быть, сохранилось
для меня немного нежности. Да, судьба горько посмеялась надо мной, она
сделала меня врагом и жертвой всех, кто сильнее меня, и оставила мне
другом и поддержкой - труп! Право, Максимилиан, я очень несчастлива, и
вы хорошо делаете, что, любя меня, думаете обо мне, а не о себе!
- Валентина, - отвечал Максимилиан с глубоким волнением, - я не скажу
вам, что только одну вас люблю на свете, - я люблю и свою сестру и зятя,
но это любовь нежная, спокойная, совсем не похожая на мое чувство к вам.
Когда я думаю о вас, вся моя кровь кипит, мне трудно дышать, сердце
бьется, как безумное; все эти силы, весь пыл, всю сверхчеловеческую мощь
я вкладываю в свою любовь к вам. Но в тот день, когда вы мне скажете, я
отдам их для вашего счастья. Говорят, что Франц д'Эпине будет отсутство-
вать еще год; а за год сколько может представиться счастливых случаев,
сколько благоприятных обстоятельств! Будем надеяться, - надежда так хо-
роша, так сладостна! Вы упрекаете меня в эгоизме, Валентина, а чем вы
были для меня? Прекрасной и холодной статуей целомудренной Венеры. Что
вы обещали мне взамен моей преданности, послушания, сдержанности? Ниче-
го. Что вы дарили мне? Крохи. Вы говорите со мной о господине Д'Эпине,
вашем женихе, и вздыхаете при мысли, что будете когда-нибудь принадле-
жать ему. Послушайте, Валентина, неужели это все, что у вас есть в душе?
Как! Я отдаю вам свою жизнь, свою душу, только для вас одной бьется мое
сердце, и вот, когда я всецело принадлежу вам, когда я мысленно говорю
себе, что умру, если потеряю вас, - вас даже не ужасает мысль, что вы
будете принадлежать другому! Нет, если бы я был на вашем месте, если бы
я чувствовал, что меня любят так, как я вас люблю, я бы уже сто раз про-
тянул руку сквозь прутья этой решетки и сжал руку несчастного Максимили-
ана со словами: "Я буду вашей, только вашей, Максимилиан, в этом мире и
в том".
Валентина ничего не ответила, но Максимилиан услышал, что она вздыха-
ет и плачет. Он сразу опомнился.
- Валентина, Валентина! - воскликнул он. - Забудьте мои слова, если я
огорчил вас!
- Нет, - сказала она, - все это верно, но разве вы не видите, как я
несчастна и одинока. Я живу почти в чужом доме, потому что мой отец поч-
ти чужой мне; вот уже десять лет мою волю каждый день, каждый час, каж-
дую минуту подавляет железная воля моих властителей. Никто не видит моих
страданий, и я сказала о них только вам. Кажется, будто все добры ко
мне, все меня любят; на самом деле все враждебны мне. Люди говорят: гос-
подин де Вильфор слишком серьезный и слишком строгий человек, чтобы про-
являть к дочери большую нежность, но зато она должна быть счастлива, что
нашла в госпоже де Вильфор вторую мать. Так вот, люди ошибаются: отец
совершенно равнодушен ко мне, а мачеха жестоко ненавидит меня, и эта не-
нависть тем ужаснее, что она прикрывается вечной улыбкой.
- Ненавидит вас, Валентина? Как можно вас ненавидеть?
- ДРУГ мой, - сказала Валентина, - я должна сознаться, что ее нена-
висть ко мне объясняется очень просто. Она обожает своего сына, моего
брата Эдуарда.
- Так что же?
- Право, мне как-то странно примешивать сюда денежные вопросы, но
все-таки, мне кажется, ее ненависть вызывается именно этим. У нее самой
нет никакого состояния, я же получила большое наследство после моей ма-
тери, и это богатство еще удвоится тем, что я когда-нибудь унаследую от
господина и госпожи де Сен-Меран; ну вот, мне и кажется, что она завиду-
ет. Боже мой, если бы я могла отдать ей половину своего состояния, лишь
бы чувствовать себя родной дочерью в доме моего отца, я, конечно, сейчас
же сделала бы это.
- Бедная моя Валентина!
- Да, я чувствую себя скованной и в то же время такой слабой, что мне
кажется, будто мои оковы поддерживают меня, и я боюсь их сбросить. К то-
му же мой отец не из тех людей, которых можно безнаказанно ослушаться;
он повелевает мной, он повелевал бы и вами и даже самим королем, потому
что он силен своим незапятнанным прошлым и своим почти неприступным по-
ложением. Клянусь вам, Максимилиан, я не вступаю в борьбу, потому что
боюсь этим погубить вас вместе с собой.
- И все же, Валентина, - возразил Максимилиан, - зачем отчаиваться и
смотреть так мрачно на будущее?
- Друг мой, я сужу о нем по прошлому.
- Но послушайте, если с аристократической точки зрения я и не предс-
тавляю блестящей партии, то я все же во многих отношениях принадлежу к
тому обществу, среди которого вы живете. Прошло то время, когда во Фран-
ции существовали две Франции: знать времен монархии слилась со знатью
Империи, аристократия меча сроднилась с аристократией пушки... А я при-
надлежу к этой последней: в армии меня ждет прекрасное будущее; у меня
хоть и небольшое, но независимое состояние; наконец, в наших краях пом-
нят и чтут моего отца как одного из самых благородных негоциантов, ког-
да-либо существовавших. Я говорю: "в наших краях", Валентина, потому что
вы тоже почти из Марселя.
- Не говорите мне о Марселе, Максимилиан, одно это слово напоминает
мне мою мать, этого всеми оплакиваемого ангела, который недолгое время
охранял свою дочь на земле и - я верю - продолжает охранять ее, взирая
на нее из вечной обители! Ах, Максимилиан, будь жива моя бедная мать,
мне нечего было бы опасаться; я сказала бы ей, что люблю вас, и она за-
щитила бы нас.
- Будь она жива, - возразил Максимилиан, - я не знал бы вас, потому
что вы сами сказали, вы были бы тогда счастливы, а счастливая Валентина
не снизошла бы ко мне.
- Друг мой, - воскликнула Валентина, - теперь вы несправедливы ко
мне... Но скажите...
- Что вы хотите, чтобы я вам сказал? - спросил Максимилиан, заметив
ее колебание.
- Скажите мне, - продолжала молодая девушка, - не было ли когда-ни-
будь в Марселе какого-нибудь недоразумения между вашим отцом и моим?
- Нет, я никогда не слыхал об этом, - ответил Максимилиан, - если не
считать того, что ваш отец был более чем ревностным приверженцем Бурбо-
нов, а мой отец был предан императору. Я полагаю, что в этом было
единственное их разногласие. Но почему вы об этом спрашиваете?
- Сейчас объясню, - сказала молодая девушка, - вам следует все знать.
Это произошло в тот день, когда в газетах напечатали о вашем произ-
водстве в кавалеры Почетного легиона. Мы все были у дедушки Нуартье, и
там был еще Данглар, - знаете, этот банкир, его лошади третьего дня чуть
не убили мою мачеху и брата. Я читала дедушке газету, а остальные обсуж-
дали брак мадемуазель Данглар. Когда я дошла до места, которое относи-
лось к вам и которое я уже знала, потому что еще накануне утром вы сооб-
щили мне эту приятную новость, - так вот когда я дошла до этого места, я
почувствовала себя очень счастливой... и я была очень взволнована, пото-
му что надо было произнести ваше имя вслух, - я, конечно, пропустила бы
его, если бы не боялась, что мое умолчание будет дурно истолковано, -
так что я собрала все свое мужество и прочитала его.
- Милая Валентина!
- И вот, как только ваше имя было произнесено, мой отец обернулся. Я
была настолько убеждена, что ваше имя сразит всех, как удар грома (види-
те, какая я сумасшедшая!), что мне показалось, будто мой отец вздрогнул,
так же как и господин Данглар (это уж, я уверена, было просто мое вооб-
ражение).
"Моррель, - сказал мой отец, - постойте, постойте! (Он нахмурил бро-
ви.) Не из тех ли он марсельских Моррелей, отъявленных бонапартистов, с
которыми нам пришлось столько возиться в тысяча восемьсот пятнадцатом
году?"
"Да, - ответил Данглар, - мне даже кажется, что это сын арматора".
- Вот как! - проговорил Максимилиан. - А что же сказал ваш отец?
- Ужасную вещь, я даже не решаюсь вам повторить.
- Скажите все-таки, - с улыбкой попросил Максимилиан.
"Их император, - продолжал он, хмуря брови, - умел их ставить на мес-
то, всех этих фанатиков; он называл их пушечным мясом, и это было подхо-
дящее название. Я с радостью вижу, что новое правительство снова прово-
дит этот спасительный принцип. Если бы оно только для этого сохранило
Алжир, я приветствовал бы правительство, хоть Алжир и дороговато нам об-
ходится".
- Это действительно довольно грубая политика, - сказал Максимилиан. -
Но пусть вас не смущает то, что сказал господин де Вильфор: мой отец не
уступал в этом смысле вашему и неизменно повторял: "Не могу понять, по-
чему император, всегда так здраво поступающий, не наберет полка из судей
и адвокатов, чтобы посылать их всякий раз на передовые позиции?" Как ви-
дите, дорогой друг, обе стороны не уступают друг другу в живописности
своих выражений и мягкосердечии. А что ответил Данглар на выпад коро-
левского прокурора?
- Он по обыкновению усмехнулся своей угрюмой усмешкой, которая мне
кажется такой жестокой; а через минуту они встали и вышли. Только тогда
я заметила, что дедушка очень взволнован. Надо вам сказать, Максимилиан,
что только я одна замечаю, когда бедный паралитик волнуется. Впрочем, я
догадывалась, что этот разговор должен был произвести на него тяжелое
впечатление. Ведь на бедного дедушку никто уже не обращает внимания;
осуждали его императора, а он, по-видимому, был фанатично ему предан.
- Его имя действительно было одно из самых известных во времена Импе-
рии, - сказал Максимилиан, - он был сенатором, и, как вы знаете, Вален-
тина, а может быть, и не знаете, он участвовал почти во всех бонапар-
тистских заговорах времен Реставрации.
- Да, я иногда слышу, как шепотом говорят об этом, и это мне кажется
очень странным: дед бонапартист, отец роялист; странно, правда?.. Так
вот я обернулась к нему. Он взглядом указал мне на газету.
"Что с вами, дедушка? - спросила я. - Вы довольны?"
Он сделал мне глазами знак, что да.
"Тем, что сказал мой отец?" - спросила я.
Он сделал знак, что нет.
"Тем, что сказал господин Данглар?"
Он снова сделал знак, что нет.
"Так, значит, тем, что господин Моррель, - я не посмела сказать "Мак-
симилиан", - произведен в кавалеры Почетного легиона?"
Он сделал знак, что да.
- Подумайте, Максимилиан, он был доволен, что вы стали кавалером По-
четного легиона, а ведь он незнаком с вами. Может быть, это у него приз-
нак безумия, потому что, говорят, он впадает в детство, но мне он доста-
вил много радости этим "да".
- Как это странно, - сказал в раздумье Максимилиан. - Значит, ваш
отец ненавидит меня, тогда как, напротив, ваш дедушка... Какая странная
вещь эти политические симпатии и антипатии!
- Тише! - воскликнула вдруг Валентина. - Спрячьтесь, бегите, сюда
идут!
Максимилиан схватил заступ и начал безжалостно окапывать люцерну.
- Мадмуазель! Мадмуазель! - кричал чей-то голос изза деревьев, - гос-
пожа де Вильфор зовет вас; в гостиной сидит гость.
- Гость? - сказала взволнованная Валентина. - Кто бы это мог быть?
- Знатный гость! Говорят, вельможа, граф МонтеКристо.
- Иду, иду, - громко сказала Валентина.
Стоявший по ту сторону ворот человек, для которого "иду, иду" Вален-
тины служило прощанием после каждого свидания, вздрогнул, услышав это
имя.
"Вот как! - подумал Максимилиан, задумчиво опираясь на заступ. - От-
куда граф Монте-Кристо знаком с Вильфором?"
XIV. ТОКСИКОЛОГИЯ
Это был в самом деле граф Монте-Кристо, явившийся к г-же де Вильфор с
намерением отдать визит королевскому прокурору, и вполне понятно, что,
услышав это имя, весь дом пришел в волнение.
Госпожа де Вильфор, находившаяся в гостиной в ту минуту, когда ей до-
ложили о посетителе, тотчас же послала за сыном, чтобы мальчик мог снова
поблагодарить графа. Эдуард, за эти два дня наслышавшийся разговоров о
знатной особе, сразу прибежал не из послушания матери, не для того, что-
бы поблагодарить графа, а из любопытства и из желания что-нибудь схва-
тить на лету и вставить какое-нибудь глупое словцо, всякий раз вызывав-
шее у матери восклицание: "Ах, какой несносный ребенок! Но я не могу на
него сердиться, он так умен!"
После обмена обычными приветствиями граф осведомился о г-не де
Вильфор.
- Мой муж обедает у министра юстиции, - отвечала молодая женщина, -
он только что уехал и, я уверена, будет очень жалеть, что не имел
счастья вас видеть.
Два посетителя, которых граф застал в гостиной и которые не спускали
с него глаз, встали и удалились, помедлив несколько минут не столько из
приличия, сколько из любопытства.
- Кстати, что делает твоя сестра Валентина? - спросила Эдуарда г-жа
Вильфор. - Пусть ее позовут, чтобы я могла представить ее графу.
- У вас есть дочь, сударыня? - спросил граф. - Но это еще, должно
быть, совсем дитя?
- Это дочь господина де Вильфор от первого брака, взрослая красивая
девушка.
- Но меланхоличная, - вставил маленький Эдуард, вырывая, чтобы сде-
лать себе султан на шляпу, перья из хвоста великолепного ара, испускав-
шего от боли отчаянные крики на своем золоченом шесте.
Госпожа де Вильфор ограничилась замечанием:
- Замолчи, Эдуард!
Потом она добавила:
- Этот маленький шалун недалек от истины, он повторяет то, что я не
раз с грустью при нем говорила: у мадемуазель де Вильфор, несмотря на
все наши старания развлечь ее, печальный и молчаливый характер, это от-
части нарушает очарование ее красоты. Но она что-то не идет; Эдуард, уз-
най, в чем дело.
- Это оттого, что ее ищут там, где ее нет.
- А где ее ищут?
- У дедушки Нуартье.
- А, по-твоему, ее там нет?
- Нет, нет, нет, нет, нет, ее там нет, - нараспев отвечал Эдуард.
- А где же она? Если знаешь, так скажи.
- Она у больших каштанов, - продолжал злой мальчишка, не обращая вни-
мания на окрики матери и скармливая живых мух попугаю, по-видимому
большому любителю этой пищи.
Госпожа де Вильфор уже протянула руку к звонку, чтобы велеть горнич-
ной позвать Валентину, как вдруг в комнату вошла она сама.
Она действительно казалась очень грустной, и внимательный взгляд за-
метил бы, что она недавно плакала.
Валентина, которую мы в своем торопливом рассказе представили нашим
читателям, не описав ее наружности, была высокая, стройная девушка де-
вятнадцати лет, со светло-каштановыми волосами, с темно-синими глазами,
с походкой томной и полной того несравненного изящества, которое так от-
личало ее мать; тонкие, белые руки, матовая, как жемчуг, шея, нежный ру-
мянец лица делали ее на первый взгляд похожей на тех прекрасных англича-
нок, которых так поэтично сравнивают с лебедями, глядящимися в зеркало
вод.
Она вошла и, увидев рядом с мачехой иностранца, о котором она уже
столько слышала, поклонилась ему без всякого девичьего жеманства и не
опуская глаз, но с такой грацией, что граф еще внимательнее посмотрел на
нее.
Он встал.
- Мадемуазель де Вильфор, моя падчерица, - сказала г-жа де Вильфор,
откидываясь на подушки дивана и указывая графу рукой на Валентину.
- И граф Монте-Кристо, король китайский, император кохинхинский, -
сказал маленький сорванец, исподтишка разглядывая сестру.
На этот раз г-жа де Вильфор побледнела и готова была разгневаться на
сына - этот семейный бич; но граф, напротив, улыбнулся и, казалось, лас-
ково взглянул на ребенка, что наполнило сердце матери беспредельной ра-
достью.
- Но, сударыня, - сказал граф, возобновляя беседу и по очереди вгля-
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145
146
147
148
149
150
151
152
153
154
155
156
157
158
159
160
161
162
163
164
165
166
167
168
169
170
171
172
173
174
175
176
177
178
179
180
181
182
183
184
185
186
187
188
189
190
191
192
193
194
195
196
197
198
199
200
201
202
203
204
205
206
207
208
209
210
211
212
213
214
215
216
217
218
219
220
221
222
223
224
225
226
227
228
229
230
231
232
233
234
235
236
237
238
239
240
241
242
243
244
245
246
247
248
249
250
251
252
253
254
255
256
257
258
259
260
261
262
263
264
265
266
267
268
269
270
271
272
273
274
275
276
277
278
279
280
281
282
283
284
285
286
287
288
289
290
291
292
293
294
295
296
297
298
299
300
301
302
303
304
305
306
307
308
309
310
311
312
313
314
315
316
317
318
319
320
321
322
323
324
325
326
327
328
329
330
331
332
333
334
335
336
337
338
339
340
341
342
343
344
345
346
347
348
349
350
351
352
353
354
355
356
357
358
359
360
361
362
363
364
365
366
367
368
369
370
371
372
373
374
375
376
377
378
379
380
381
382
383
384
385
386
387
388
389
390
391
392
393
394
395
396
397
398
399
400
401
402
403
404
405
406
407
408
409
410
411
412
413
414
415
416
417
418
419
420
421
422
423
424
425
426
427
428
429
430
431
432
433
434
435
436
437
438
439
440
441
442
443
444
445
446
447
448
449
450
451
452
453
454
455
456
457
458
459
460
461
462
463
464
465
466
467
468
469
470
471
472
473
474
475
476
477
478
479
480
481
482
483
484
485
486
487
488
489
490
491
492
493
494
495
496
497
498
499
500
501
502
503
504
505
506
507
508
509
510
511
512
513
514
515
516
517
518
519
520
521
522
523
524
525
526
527
528
529
530
531
532
533
534
535
536
537
538
539
540
541
542
543
544
545
546
547
548
549
550
551
552
553
554
555
556
557
558
559
560
561
562
563
564
565
566
567
568
569
570
571
572
573
574
575
576
577
578
579
580
581
582
583
584
585
586
587
588
589
590
591
592
593
594
595
596
597
598
599
600
601
602
603
604
605
606
607
608
609
610
611
612
613
614
615
616
617
618
619
620
621
622
623
624
625
626
627
628
629
630
631
632
633
634
635
636
637
638
639
640
641
642
643
644
645
646
647
648
649
650
651
652
653
654
655
656
657
658
659
660
661
662
663
664
665
666
667
668
669
670
671
672
673
674
675
676
677
678
679
680
681
682
683
684
685
686
687
688
689
690
691
692
693
694
695
696
697
698
699
700
701
702
703
704
705
706
707
708
709
710
711
712
713
714
715
716
717
718
719
720
721
722
723
724
725
726
727
728
729
730
731
732
733
734
735
736
737
738
739
740
741
742
743
744
745
746
747
748
749
750
751
752
753
754
755
756
757
758
759
760
761
762
763
764
765
766
767
768
769
770
771
772
773
774
775
776
777
778
779
780
781
782
783
784
785
786
787
788
789
790
791
792
793
794
795
796
797
798
799
800
801
802
803
804
805
806
807
808
809
810
811
812
813
814
815
816
817
818
819
820
821
822
823
824
825
826
827
828
829
830
831
832
833
834
835
836
837
838
839
840
841
842
843
844
845
846
847
848
849
850
851
852
853
854
855
856
857
858
859
860
861
862
863
864
865
866
867
868
869
870
871
872
873
874
875
876
877
878
879
880
881
882
883
884
885
886
887
888
889
890
891
892
893
894
895
896
897
898
899
900
901
902
903
904
905
906
907
908
909
910
911
912
913
914
915
916
917
918
919
920
921
922
923
924
925
926
927
928
929
930
931
932
933
934
935
936
937
938
939
940
941
942
943
944
945
946
947
948
949
950
951
952
953
954
955
956
957
958
959
960
961
962
963
964
965
966
967
968
969
970
971
972
973
974
975
976
977
978
979
980
981
982
983
984
985
986
987
988
989
990
991
992
993
994
995
996
997
998
999
1000