- Вот как, - сказал Монте-Кристо, - я вижу, что это было всего лишь
убийство, осложненное кражей.
- Нет, ваше сиятельство, - возразил Бертуччо, - это была вендетта с
возвратом долга.
- По крайней мере сумма была значительная?
- Это были не деньги.
- Ах, да, - сказал Монте-Кристо, - вы что-то говорили о ребенке.
- Вот именно, ваше сиятельство. Я побежал к реке, уселся на берегу и,
торопясь увидеть, что лежит в ящике, взломал замок ножом.
Там, завернутый в пеленки из тончайшего батиста, лежал новорожденный
младенец; лицо у него было багровое, руки посинели, - видно, он умер от-
того, что пуповина обмоталась вокруг шеи и удушила его. Однако он еще не
похолодел, и я не решался бросить его в реку, протекавшую у моих ног.
Через минуту мне показалось, что сердце его тихонько бьется. Я освободил
его шею от опутавшей ее пуповины, и так как я был когда-то санитаром в
госпитале в Бастии, я сделал то, что сделал бы в этом случае врач: при-
нялся вдувать ему в легкие воздух; и через четверть часа после неимовер-
ных моих усилий ребенок начал дышать и вскрикнул. Я и сам вскрикнул, но
от радости. "Значит, бог не проклял меня, - подумал я, - раз он позволя-
ет мне возвратить жизнь его созданию, взамен той, которую я отнял у дру-
гого!"
- А что же вы сделали с ребенком? - спросил Монте-Кристо. - Такой ба-
гаж не совсем удобен для человека, которому необходимо бежать.
- Вот поэтому у меня ни минуты не было мысли оставить его у себя; но
я знал, что в Париже есть Воспитательный дом, где принимают таких нес-
частных малюток. На заставе я объявил, что нашел ребенка на дороге, и
спросил, где Воспитательный дом. Ящик подтверждал мои слова; батистовые
пеленки указывали, что ребенок принадлежит к богатому семейству; кровь,
которой я был испачкан, могла с таким же успехом быть кровью ребенка,
как и всякою другого. Мой рассказ не встретил никаких возражений; мне
указали Воспитательный дом, помещавшийся в самом конце улицы Апфер. Я
разрезал пеленку пополам, так что одна из двух букв, которыми она была
помечена, осталась при ребенке, а другая у меня, потом положил мою ношу
у порога, позвонил и убежал со всех ног. Через две недели я уже был в
Рольяно и сказал Ассунте:
"Утешься, сестра; Израэло умер, но я отомстил за него".
Тогда она спросила у меня, что это значит, и я рассказал ей все!
"Джованни, - сказала мне Accyina, - тебе следовало взять ребенка с
собой; мы заменили бы ему родителей, которых он лишился; мы назвали бы
его Бенедетто [39], и за это доброе дело господь благословил бы нас".
Вместо ответа я подал ей половину пеленки, которую сохранил, чтобы
вытребовать ребенка, когда мы станем побогаче.
- А какими буквами были помечены пеленки? - спросил Монте-Кристо.
- H и N, под баронской короной.
- Да вы, кажется, разбираетесь в геральдике, Бертуччо? Где это вы,
черт возьми, обучались гербоведению?
- У вас на службе, ваше сиятельство, всему можно научиться.
- Продолжайте; мне хочется знать две вещи.
- Какие, ваше сиятельство?
- Что сталось с этим мальчиком? Вы, кажется, сказали, что это был
мальчик.
- Нет, ваше сиятельство, я не помню, чтобы я это говорил.
- Значит, мне послышалось. Я ошибся.
- Нет, вы не ошиблись, это и был мальчик. Но ваше сиятельство желали
узнать две вещи: какая же вторая?
- Я хотел еще знать, в каком преступлении вас обвиняли, когда вы поп-
росили духовника и к вам в нимскую тюрьму пришел аббат Бузони.
- Это, пожалуй, будет очень длинный рассказ, ваше сиятельство.
- Так что же? Сейчас только десять часов; вы знаете, что я сплю мало,
да и вам, думаю, теперь не до сна.
Бертуччо поклонился и продолжал свой рассказ:
- Отчасти чтобы заглушить преследовавшие меня воспоминания, отчасти
для того, чтобы заработать бедной вдове на жизнь, я снова занялся конт-
рабандой; это стало легче, потому что законы стали мягче, как всегда бы-
вает после революции. Хуже всего охранялось южное побережье из-за непре-
рывных волнений то в Авиньоне, то в Ниме, то в Юзесе. Мы воспользовались
этой передышкой, которую нам давало правительство, и завязали сношения с
жителями всего побережья. С тех пор как моего брата убили в Ниме, я
больше не хотел возвращаться в этот город. Поэтому трактирщик, с которым
мы вели дела, видя, что мы его покинули, сам явился к нам и открыл отде-
ление своего трактира (на дороге из Белгарда в Бокер, под вывеской
"Гарский мост"). Мы имели на дорогах в Эг-Морт Мартиг и Бук с десяток
складочных мест, где мы прятали товары, а в случае нужды находили убежи-
ще от таможенных досмотрщиков и жандармов. Ремесло контрабандиста очень
выгодно, когда занимаешься им с умом и энергией. И жил в горах, - теперь
я вдвойне остерегался жандармов и таможенных досмотрщиков, потому что
если бы меня поймали, то началось бы следствие; всякое следствие интере-
суется прошлым, а в моем прошлом могли найти кое-что поважнее провезен-
ных беспошлинно сигар или контрабандных бочонков спирта. Так что, тысячу
раз предпочитая смерть аресту, я действовал смело и не раз убеждался в
том, что преувеличенные заботы о собственной шкуре больше всего мешают
успеху в предприятиях, требующих быстрого решения и отваги. И в самом
деле, если решил не дорожить жизнью, то становишься не похож на других
людей, или, лучше сказать, другие люди на тебя непохожи; кто принял та-
кое решение, тот сразу же чувствует, как увеличиваются его силы и расши-
ряется его горизонт.
- Вы философствуете, Бертуччо! - прервал его граф. - Вы, по-видимому,
занимались в жизни всем понемножку.
- Прошу прощения, ваше сиятельство.
- Пожалуйста, пожалуйста, но только философствовать в половине один-
надцатого ночи - поздновато. Впрочем, других возражений я не имею, пото-
му что нахожу вашу философию совершенно справедливою, а это можно ска-
зать не про всякую философскую систему.
- Мои поездки становились все более дальними и приносили мне все
больше дохода. Ассунта была хорошая хозяйка, и наше маленькое состояние
росло. Однажды, когда я собирался в путь, она сказала: "Поезжай, а к
твоему возвращению я приготовлю тебе сюрприз".
Сколько я ее ни расспрашивал, она ничего не хотела говорить, и я уе-
хал.
Я был в отсутствии больше полутора месяцев; мы взяли в Лукке масло, а
в Ливорно - английские бумажные материн. Выгрузились мы очень удачно,
продали все с большим барышом и, радостные, вернулись по домам.
Первое, что я, войдя в дом, увидал на самом видном месте в комнате
Ассунты, был младенец месяцев восьми, в роскошной, по сравнению с ос-
тальной обстановкой, колыбели. Я вскрикнул от радости. С тех пор как я
убил королевского прокурора, меня мучила только одна мысль - мысль о по-
кинутом ребенке. Надо сказать, что о самом убийстве я ничуть не жалел.
Бедная Ассунта все угадала; он, воспользовалась моим отсутствием и,
захватив половину пеленки и записав для памяти точный день и час, когда
ребенок был оставлен на пороге Воспитательного дома, явилась за ним в
Париж. Ей без всяких возражений отдали ребенка.
Должен вам признаться, ваше сиятельство, что, когда я увидел это бед-
ное создание спящим в колыбельке, я даже прослезился.
"Ассунта, - сказал я, - ты хорошая женщина, и бог благословит тебя".
- Вот это не так справедливо, как ваша философия, - заметил Мон-
те-Кристо. - Правда, это уже вопрос веры.
- Вы правы, ваше сиятельство, - вздохнул Бертуччо. - Господь избрал
этого ребенка орудием моей кары. Я не знаю примера, чтобы дурные наклон-
ности проявлялись так рано, как у него, а между тем нельзя сказать, что-
бы его плохо воспитывали, потому что невестка моя заботилась о нем, как
о княжеском сыне. Это был прехорошенький мальчик, с глазами светло-голу-
бого цвета, какой бывает на китайском фарфоре и так гармонирует с молоч-
ной белизной кожи; только золотистые, слишком яркие волосы придавали его
лицу несколько странный вид, особенно при его живом взгляде и лукавой
улыбке. Существует пословица, что рыжие люди либо очень хороши, либо
очень дурны; к несчастью, пословица эта вполне оправдалась на Бенедетто,
и с самого своего детства он проявлял одни только дурные наклонности.
Правда, что и кротость его приемной матери потворствовала этим задаткам;
ребенок, ради которого моя бедная невестка нередко ходила на рынок за
пять лье покупать первые фрукты и самые дорогие лакомства, предпочитал
пальским апельсинам и генуэзским сушеным фруктам каштаны, украденные в
саду у соседа, или сушеные яблоки с его чердака, хотя в его распоряжении
были каштаны и яблоки нашего собственного сада.
Однажды, когда Бенедетто было не больше шести; лет, наш сосед Василио
пожаловался нам, что у него из кошелька исчез луидор. По нашему корси-
канскому обычаю, Василио никогда не запирал ни своего кошелька, ни своих
драгоценностей, потому что, как его сиятельству известно, на Корсике нет
воров. Мы думали, что он плохо сосчитал деньги, по он утверждал, что не
ошибся. В этот день Бенедетто с самого утра ушел из дому, и мы очень
беспокоились о нем, как вдруг вечером он вернулся, таща за собой
обезьяну; он сказал, что нашел ее привязанной на цепочке к дереву. Уже с
месяц злой мальчик, вечно полный всяких причуд, непременно хотел иметь
обезьяну. Должно быть, эту нелепую фантазию внушил ему фокусник, побы-
вавший в Рольяею, - у него было несколько обезьян, выделывавших всевоз-
можные штуки, и Бенедетто пришел в восторг от них.
"В наших лесах нет обезьян, - сказал я ему, - особенно цепных. Приз-
навайся, как ты ее достал".
Бенедетто настаивал на своем и рассказал целую кучу подробностей, де-
лавших больше чести его изобретательности, чем правдивости; я вышел из
себя, он рассмеялся; я пригрозил ему, он попятился от меня.
"Ты не смеешь меня бить, - сказал он, - не имеешь права: ты мне не
отец".
Мы до сих пор не знаем, кто открыл ему эту роковую тайну, которую мы
так тщательно скрывали от пего. Как бы то ни было, этот ответ, в котором
выразился весь характер ребенка, почти испугал меня, и рука у меня опус-
тилась сама собой, не коснувшись его. Он торжествовал, и эта победа при-
дала ему смелости. С этой минуты все деньги Ассунты, которая любила его
тем сильнее, чем меньше он этого стоил, шли на удовлетворение его прихо-
тей, которым она не умела противостоять, и вздорных желаний, в которых у
нее не хватало духу ему отказывать. Когда я жил в Рольяно, было еще
сносно, но стоило мне уехать, как Бенедетто делался главою дома, и все
шло отвратительно. Ему едва исполнилось одиннадцать лет, а товарищей он
выбирал себе среди восемнадцатилетних парней, самых отъявленных шалопаев
Бастии и Корты; за некоторые проделки, заслуживающие более серьезного
названия, мы уже несколько раз получали предостережение от властей.
Я начал тревожиться: всякое расследование могло иметь для меня самые
тяжелые последствия. Мне как раз предстояла очень важная поездка. Я дол-
го раздумывал и, предчувствуя, что избегну этим большой беды, решил
взять Бенедетто с собой. Я надеялся, что суровая и деятельная жизнь
контрабандистов, строгая судовая дисциплина благотворно подействуют на
этот испорченный, если еще не до конца развращенный, характер.
Я подозвал Бенедетто и предложил ему ехать со мною, сопровождая это
предложение всякими обещаниями, какие могут соблазнить двенадцатилетнего
мальчика.
Он выслушал меня и, когда я кончил, расхохотался:
"Да вы с ума сошли, дядя! - сказал он. (Так он называл меня, когда
бывал в духе.) - Чтобы я стал менять свою жизнь, свое славное безделье
на вашу ужасную работу! Ночью мерзнуть, днем жариться, вечно прятаться,
чуть покажешься - попадать под пули, и все это, чтобы заработать немного
денег! Денег у меня сколько угодно, Ассунта дает их мне, как только я
попрошу. Вы сами видите, что я был бы дурак, если бы поехал с вами".
Я был поражен такой дерзостью. Бенедетто вернулся к своим товарищам,
и я издали, видел, что он показывает им на меня и насмехается надо мной.
- Очаровательный ребенок! - прошептал МонтеКристо.
- О, будь он мой, - продолжал Бертуччо, - будь он моим сыном или хотя
бы племянником, я бы еще вернул его на правильный путь, потому что соз-
нание права дает силу. Но мысль, что я буду бить сына человека, которого
я убил, лишала меня всякой возможности его исправить. Я подавал добрые
советы невестке, которая во время наших споров всегда защищала несчаст-
ного мальчишку; а так как она неоднократно признавалась мне, что у нее
пропадают довольно значительные суммы денег, то я указал ей место, куда
она могла прятать наше скромное достояние. Что же касается меня, мое ре-
шение было уже принято. Бенедетто хорошо читал, писал и считал, потому
что если у него появлялась охота заниматься, то он в один день выучивал-
ся тому, на что другим требовалась неделя. Мое решение, как я уже ска-
зал, было принято: я хотел устроить его письмоводителем на какое-нибудь
судно дальнего плавания и, ни о чем не предупреждая, забрать его в одно
прекрасное утро и доставить на корабль; я поручил бы его заботам капита-
на, и, таким образом, его будущность зависела бы всецело от него самого.
Приняв это решение, я уехал во Францию.
На этот раз все наши операции должны были совершиться в Лионском за-
ливе; они стали теперь гораздо труднее и опаснее, так как шел уже тысяча
восемьсот двадцать девятый год. Спокойствие было восстановлено вполне, и
прибрежный надзор велся правильнее и строже, чем когда-либо. Надзор этот
временно еще усилился благодаря тому, что в Бокере как раз открылась яр-
марка.
Сначала все шло прекрасно. Лодку нашу, у которой было двойное дно,
где мы прятали запрещенные товары, мы поставили посреди множества других
лодок, причаленных у обоих берегов Роны, от Бокера до Арля. Прибыв туда,
мы начали по ночам выгружать нашу контрабанду и переправлять в город че-
рез людей, поддерживавших с нами связь, или трактирщиков, у которых мы
имели склады. То ли успех заставил нас позабыть об осторожности, то ли
нас предали, но однажды, около пяти часов вечера, когда мы собрались
ужинать, к нам подбежал в тревоге наш маленький юнга и сообщил, что он
видел целый отряд таможенных досмотрщиков, направлявшихся в нашу сторо-
ну. В сущности нас испугал не самый отряд - по берегам Роны, особенно в
то время, бродили целью роты, - а те предосторожности, которые, по сло-
вам мальчика, этот отряд принимал, чтобы не быть замеченным. Мы сразу
повскакивали на ноги, но было уже поздно: наша лодка, несомненно являв-
шаяся предметом розыска, была окружена со всех сторон. Среди таможенных
досмотрщиков я заметил жандармов, их вид всегда пугал меня, в то время
как просто солдат я обычно не страшился, а потому я быстро спустился в
трюм и, проскользнув в грузовой люк, бросился в реку. Я плыл под водой,
только изредка набирая воздух, так что, никем не замеченный, доплыл до
недавно вырытого рва, соединявшего Рону с каналом, идущим из Бокера в
Эг-Морт. Как только я добрался до этого места, я почувствовал себя спа-
сенным, потому что мог плыть незамеченным вдоль рва. Таким образом, я
без всяких злоключений добрался до канала. Я выбрал этот путь не случай-
но: я уже рассказывал вашему сиятельству об одном нимском трактирщике,
державшем на дороге из Бельгарда в Бокер небольшую гостиницу.
- Прекрасно помню, - сказал Монте-Кристо. - Этот достойный человек,
если не ошибаюсь, был даже вашим компаньоном.
- Вот-вот! Но лет за семь до этого он передал свое заведение одному
бывшему портному из Марселя, который, разорившись на своем ремесле, ре-
шил попытать счастья в другом. Разумеется, те связи, которые у нас были
с первым владельцем, продолжались и со следующим; вот у этого человека я
и надеялся найти пристанище.
- А как его звали? - спросил граф, который, по-видимому, снова заин-
тересовался рассказом Бертуччо.
- Гаспар Кадрусс, он был женат на женщине из села Карконта, и мы все
только под этим именем ее и знали; эта бледная женщина страдала болотной
лихорадкой и медленно умирала от истощения. Сам же он был здоровый ма-
лый, лет сорока пяти, и уже не раз показал себя, в трудные для нас мину-
ты, человеком находчивым и храбрым.
- И когда, вы говорите, это происходило? - спросил Монте-Кристо.
- В тысяча восемьсот двадцать девятом году, ваше сиятельство.
- В каком месяце?
- Июне.
- В начале или в конце?
- Это было вечером третьего июня.
- Так! - заметил Монте-Кристо, - третьего июня тысяча восемьсот двад-
цать девятого года... Продолжайте.
- Так вот, у этого Кадрусса я и собирался попросить пристанища; но
так как обычно, даже при спокойной обстановке, мы никогда не входили к
нему через дверь, выходящую на дорогу, то я решил не изменять этому пра-
вилу; я перескочил через садовую изгородь, прополз под низенькими мас-
личными деревцами и дикими смоковницами и, опасаясь, что в трактире у
Кадрусса может находиться какой-нибудь путник, добрался до пристройки, в
которой я уже не раз проводил ночь не хуже, чем в самой лучшей постели.
Эта пристройка отделялась от комнаты в нижнем этаже только дощатой
перегородкой, в которой нарочно для нас были оставлены щели, чтобы мы
могли улучить благоприятную минуту и дать знать, что мы находимся по со-
седству. Я рассчитывал, в случае если у Кадрусса никого не будет, уведо-
мить его о моем прибытии, закончить у него ужин, прерванный появлением
таможенных досмотрщиков, и, пользуясь надвигающейся грозой, вернуться на
берег Роны и узнать, что сталось с лодкой и теми, кто был в ней. Итак, я
тихонько пробрался в пристройку; это вышло очень кстати, потому что в ту
самую минуту вернулся домой Кадрусс и привел с собой незнакомца.
Я притих и стал ждать, не потому, что хотел подслушать тайны трактир-
щика, а просто потому, что не мог поступить иначе; к тому же так бывало
уже раз десять.
Человек, который пришел с Кадруссом, несомненно, не принадлежал к
обитателям Южной Франции; это был один из тех негоциантов, которые при-
езжают на ярмарку в Бокер, чтобы торговать драгоценностями, и за месяц,
пока длится эта ярмарка, привлекающая торговцев и покупателей со всех
концов Европы, заключают иногда сделки на сто, а то и на полтораста ты-
сяч франков.
Кадрусс вошел первым, быстрыми шагами. Затем, увидав, что нижняя ком-
ната пуста, как всегда, и что ее охраняет только пес, он позвал жену.
"Эй, Карконта, - крикнул он, - священник не обманул нас: алмаз насто-
ящий".
Послышалось радостное восклицание, и ступеньки лестницы заскрипели
под нетвердыми от слабости и болезни шагами.
"Что ты говоришь?" - спросила Карконта.
"Говорю, что алмаз настоящий, и вот этот господин, один из первых па-
рижских ювелиров, готов дать нам за него пятьдесят тысяч франков. Но
только он хочет окончательно убедиться в том, что камень действительно
наш: так ты расскажи ему, как рассказал и я, каким чудесным образом он
попал в наши руки. А пока, сударь, присядьте, пожалуйста: сейчас так
душно, я принесу вам чего-нибудь освежиться".
Ювелир внимательно разглядывал внутренность трактира и бросающуюся в
глаза бедность людей, которые предлагали ему купить алмаз, достойный
княжеской шкатулки.
"Рассказывайте, сударыня", - сказал он, желая, по-видимому, вос-
пользоваться отсутствием мужа, чтобы тот не мог как-нибудь повлиять на
жену и чтобы посмотреть, насколько оба рассказа совпадут.
"Ах, господи, - затараторила женщина, - это божье благословение, мы
ничего такого не ожидали. Представьте себе, дорогой господин, что мой
муж дружил в тысяча восемьсот четырнадцатом или тысяча восемьсот пятнад-
цатом году с одним моряком, которого звали Эдмон Дантес; этот бедный ма-
лый, которого Кадру ее совершенно забыл, помнил о нем, и, умирая, оста-
вил ему тот алмаз, который вы видели".
"А каким же образом оказался у него этот алмаз? - спросил ювелир. -
Или он был у Дантеса до того, как он попал в тюрьму?"
"Нет, сударь, - отвечала женщина, - но в тюрьме он познакомился с
очень богатым англичанином; тот заболел, и Дантес ухаживал за ним, как
за родным братом; за это англичанин, выходя на свободу, оставил ему вот
этот алмаз. Бедному Дантесу не посчастливилось, он так в тюрьме и умер,
а алмаз перед смертью завещал нам и поручил почтенному аббату, который
был у нас сегодня утром, передать его нам".
"Она говорит то же самое, - прошептал ювелир. - В конце концов, может
быть, все это так и было, хотя на первый взгляд и кажется неправдоподоб-
ным. В таком случае, - сказал он громко, - дело только в цене, о которой
мы все еще не сговорились".
"Как не сговорились! - воскликнул вошедший Кадрусс. - Я был уверен,
что вы согласны на мою цену".
"То есть, - возразил ювелир, - я вам предложил за него сорок тысяч
франков".
"Сорок тысяч! - возмутилась Карконта. - Уж, конечно, мы его не отда-
дим за эту цену. Аббат сказал нам, что оп стоит пятьдесят тысяч, не счи-
тая оправы".
"А как звали этого аббата?"
"Аббат Бузони".
"Так он иностранец?"
"Он итальянец, из окрестностей Мантуи, кажется".
"Покажите мне алмаз, - продолжал ювелир, - я хочу его еще раз посмот-
реть; иной раз с первого взгляда ошибаешься в камнях".
Кадрусс вынул из кармана маленький черный футляр из шагреневой кожи,
открыл его и передал ювелиру. При виде алмаза, который был величиною с
небольшой орешек (я как сейчас это вижу), глаза Карконты загорелись алч-
ностью.
- А что вы думали обо всем этом, господин подслушиватель? - спросил
Монте-Кристо. - Вы поверили этой сказке?
- Да, ваше сиятельство; я считал Кадрусса не плохим человеком и ду-
мал, что он не способен совершить преступление или украсть.
- Это делает больше чести вашему доброму сердцу, чем житейской опыт-
ности, господин Бертуччо. А знавали вы этого Эдмона Дантеса, о котором
шла речь?
- Нет, ваше сиятельство, я никогда ничего о нем не слыхал ни раньше,
ни после; только еще один раз от самого аббата Бузони, когда он был у
меня в нимской тюрьме.
- Хорошо, продолжайте.
- Ювелир взял из рук Кадрусса перстень и достал из кармана маленькие
стальные щипчики и крошечные медные весы; потом, отогнув золотые крючки,
державшие камень, он вынул алмаз из оправы и осторожно положил его на
весы.
"Я дам сорок пять тысяч франков, - сказал он, - и ни гроша больше:
это красная цепа алмазу, я взял с собой только эту сумму".
"Это не важно, - сказал Кадрусс, - я вернусь вместо с вами в Бокер за
остальными пятью тысячами".
"Нет, - отвечал ювелир, отдавая Кадруссу оправу и алмаз, - нет, это
крайняя цена, и я даже жалею, что предложил вам эту сумму, потому что в
камне есть изъян, который я вначале не заметил; но делать нечего, я не
беру назад своего слова; я сказал сорок пять тысяч франков и не отказы-
ваюсь от этой цифры".
"По крайней мере вставьте камень обратно", - сердито сказала Каркон-
та.
"Вы правы", - сказал ювелир.
И он вставил камень в оправу.
"Не беда, - проворчал Кадрусс, пряча футляр в карман, - продадим ко-
му-нибудь другому".
"Конечно, - отвечал ювелир, - только другой не будет так сговорчив,
как я; другой не удовлетворится теми сведениями, которые вы сообщили
мне; это совершенно неестественно, чтобы человек в вашем положении обла-
дал перстнем в пятьдесят тысяч франков; он сообщит властям, придется ра-
зыскивать аббата Бузони, а разыскивать аббатов, раздающих алмазы ценою в
две тысячи луидоров, не легкое дело; правосудие для начала наложит на
него руку, вас засадят в тюрьму, а если обнаружится, что вы ни в чем не
виновны, и вас через три или четыре месяца освободят, то окажется, что
перстень затерялся в какой-нибудь канцелярии, или вам всучат фальшивый
камень, франка в три ценою, вместо алмаза, стоящего пятьдесят, может
быть, даже пятьдесят пять тысяч франков, но покупка которого, согласи-
тесь, сопряжена с некоторым риском".
Кадрусс и его жена переглянулись.
"Нет, - заявил Кадрусс, - мы не настолько богаты, чтобы терять пять
тысяч франков".
"Как вам угодно, любезный друг, - сказал ювелир, - а между тем я, как
видите, принес с собой деньги наличными".
И он вытащил из одного кармана горсть золотых монет, засверкавших пе-
ред восхищенными глазами трактирщика, а из другого - пачку ассигнаций.
В душе Кадрусса явно происходила тяжелая борьба: было ясно, что ма-
ленький футляр шагреневой кожи, который он вертел в руке, казался ему не
соответствующим по своей ценности огромной сумме денег, прельщавшей его
взоры.
Он повернулся к жене.
"Что ты скажешь?" - тихо спросил он ее.
"Отдавай, отдавай, - сказала она, - если он вернется в Бокер без ал-
маза, он донесет на нас; и он верно говорит: кто знает, удастся ли нам
когда-нибудь разыскать аббата Бузони".
"Ну что ж, так и быть! - сказал Кадрусс. - Берите камень за сорок
пять тысяч франков; но моей жене хочется иметь золотую цепочку, а мне
пару серебряных пряжек".
Ювелир вытащил из кармана длинную плоскую коробку, в которой находи-
лось несколько образцов названных предметов.
"Берите, - сказал он, - в делах я не мелочен, выбирайте".
Жена выбрала золотую цепочку, стоившую, вероятно, луидоров пять, а
муж пару пряжек, цена которым была франков пятнадцать.
"Надеюсь, теперь вы довольны?" - сказал ювелир.
"Аббат говорил, что ему цена пятьдесят тысяч франков", - пробормотал
Кадрусс.
"Ну, ну, ладно! Вот несносный человек, - продолжал ювелир, беря у не-
го из рук перстень, - я даю ему сорок пять тысяч франков, две с полови-
ной тысячи ливров годового дохода, то есть капитал, от которого я сам не
отказался бы, а он еще недоволен!"
"А сорок пять тысяч франков? - спросил Кадрусс хриплым голосом. - Где
они у вас?"
"Вот, извольте", - сказал ювелир.
И он отсчитал на столе пятнадцать тысяч франков золотом и тридцать
тысяч ассигнациями.
"Подождите, я зажгу лампу, - сказала Карконта, - уже темно, легко
ошибиться".
В самом деле, пока они спорили, настала ночь, а с нею пришла и гроза,
уже с полчаса как надвигавшаяся. В отдалении глухо грохотал гром; но ни
ювелир, ни Кадрусс, ни Карконта не обращали на него никакого внимания,
всецело поглощенные бесом наживы.
Я и сам испытывал странное очарование при виде всего этого золота и
бумажных денег. Мне казалось, что я вижу все это во сне, и, как во сне,
я чувствовал себя прикованным к месту.
Кадрусс сосчитал и пересчитал деньги и банковые билеты, потом передал
их жене, которая в свою очередь сосчитала и пересчитала их.
Тем временем ювелир вертел перстень при свете лампы, и алмаз метал
такие молнии, что он не замечал тех, которые уже полыхали в окнах, пред-
вещая грозу.
"Ну что же? Счет верен?" - спросил ювелир.
"Да, - сказал Кадрусс, - принеси кошелек, Карконта, и отыщи какой-ни-
будь мешок".
Карконта подошла к шкафу и вернулась со старым кожаным бумажником; из
него вынули несколько старых засаленных писем и на их место положили ас-
сигнации: она принесла и мешок, где лежало два или три экю по шесть лив-
ров - по-видимому, все Состояние жалкой четы.
"Ну вот, - сказал Кадрусс, - хоть вы нас и ограбили, может быть, ты-
сяч на десять франков, но не отужинаете ли вы с нами? Я предлагаю от ду-
ши".
"Благодарю вас, - отвечал ювелир, - но, должно быть, уже поздно, и
мне пора в Бокер, а то жена начнет беспокоиться. - Он посмотрел на часы.
- Черт возьми! - воскликнул он. - Уже скоро девять, я раньше полуночи не
попаду домой. Прощайте, друзья; если к вам еще когданибудь забредет та-
кой аббат Бузони, вспомните обо мне".
"Через неделю вас уже не будет в Бокере, - сказал Кадрусс, - ведь яр-
марка закрывается на будущей неделе".
"Да, по это ничего по значит, напишите мне в Париж: господину Жоанне-
су, Пале-Рояль, галерея Пьер, номер сорок пять; я нарочно приеду, если
надо будет".
Раздался удар грома, и молния сверкнула так ярко, что почти затмила
свет лампы.
"Ого, - сказал Кадрусс, - как же вы пойдете в такую погоду?"
"Я не боюсь грозы", - сказал ювелир.
"А грабителей? - спросила Карконта. - Во время ярмарки на дорогах
всегда пошаливают".
"Что касается грабителей, - сказал Жоаннес, - то у меня для них
кое-что припасено".
И он вытащил из кармана пару маленьких пистолетов, заряженных до са-
мой мушки.
"Вот, - сказал он, - собачки, которые и лают и кусают; это для первых
двух, которые польстились бы на ваш алмаз, дядюшка Кадрусс".
Кадрусс с женой обменялись мрачным взглядом. Казалось, у них у обоих
одновременно мелькнула какая-то ужасная мысль.
"В таком случае счастливого пути!" - сказал Кадрусс.
"Благодарю!" - отвечал ювелир.
Он взял свою трость, прислоненную к старому ларю, и вышел. В то время
как он открывал дверь, в комнату ворвался такой сильный порыв ветра, что
лампа едва не погасла.
"Ну и погодка, - сказал он, - а ведь мне идти два лье пешком!"
"Оставайтесь, - сказал Кадрусс, - переночуете здесь".
"Да, оставайтесь, - дрожащим голосом сказала Карконта, - мы позабо-
тимся, чтобы вам было удобно".
"Никак нельзя. Мне необходимо вернуться к ночи в Бокер. Прощайте!"
Кадрусс медленно подошел к порогу.
"Ни зги не видно, - проговорил ювелир уже за дверью. - Куда мне по-
вернуть, направо или налево?"
"Направо, - сказал Кадрусс, - с пути не собьетесь, дорога с обеих
сторон обсажена деревьями".
"Вижу, вижу", - донесся издали слабый голос.
"Да закрой же дверь! - сказала Карконта. - Я не выношу открытых две-
рей, когда гремит гром".
"И когда в доме имеются деньги, верно?" - отвечал Кадрусс, дважды по-
ворачивая ключ в замке.
Он подошел к шкафу, вновь достал мешок и бумажки, и оба принялись в
третий раз пересчитывать свое золото и ассигнации.
Я никогда не видел такой алчности, какую выражали эти два лица, осве-
щенные тусклой лампой. Особенно отвратительна была женщина; лихорадочная
дрожь, которая всегда ее трясла, еще усилилась, и без того бледное лицо
сделалось мертвенным, ввалившиеся глаза пылали.
"Для чего ты ему предлагал переночевать здесь?" - спросила она глухим
голосом.
"Да... для того, чтобы избавить его от тяжелого пути в Бокер", -
вздрогнув, ответил Кадрусс.
"Ах, вот что, - сказала женщина с непередаваемым выражением, - а я-то
вообразила, что не для этого".
"Жена, жена! - воскликнул Кадрусс. - Откуда у тебя такие мысли, и по-
чему ты не держишь их про себя?"
"Что ни говори, - сказала Карконта, помолчав, - а ты не мужчина".
"Это почему?" - спросил Кадрусс.
"Если бы ты был мужчина, он бы не ушел отсюда".
"Жена!"
"Или не дошел бы до Бокера".
"Жена!"
"Дорога заворачивает, и он не знает другой дороги, а вдоль канала
есть тропинка, которая срезает путь".
"Жена, ты гневишь бога. Вот, слышишь?"
Всю комнату озарила голубоватая молния, одновременно раздался ужасаю-
щий удар грома, и медленно замирающие раскаты, казалось, неохотно удаля-
лись от проклятого дома.
"Господи!" - сказала, крестясь, Карконта.
В ту же минуту, посреди жуткой тишины, которая обычно следует за уда-
ром грома, послышался стук в дверь.
Кадрусс с женой вздрогнули и в ужасе переглянулись.
"Кто там?" - крикнул Кадрусс, вставая с места, и, сгребя в кучу золо-
то и бумажки, разбросанные по столу, прикрыл их обеими руками.
"Это я!" - ответил чей-то голос.
"Кто вы?"
"Да я же! Ювелир Жоаннес!"
"Ну вот! А еще говорил, что я гневлю господа!.. - заявила с гнусной
улыбкой Карконта. - Сам господь вернул его к нам".
Кадрусс, бледный и дрожащий, упал на стул.
Карконта, напротив, встала и твердыми шагами пошла отворять.
"Входите, дорогой господин Жоаннес", - сказала она.
"Право, - сказал ювелир, весь мокрый от дождя, - можно подумать, что
сам черт мешает мне вернуться сегодня в Бокер. Из двух зол надо выбирать
меньшее, господин Кадрусс: вы предложили мне гостеприимство, я принимаю
его и возвращаюсь к вам ночевать".
Кадрусс пробормотал что-то, отирая пот со лба.
Карконта, впустив ювелира, дважды повернула ключ в замке.
VII. КРОВАВЫЙ ДОЖДЬ
Ювелир, войдя, окинул комнату испытующим взглядом, но там не было ни-
чего, что могло бы вызвать в нем подозрения или же укрепить их.
Кадрусс все еще прикрывал обеими руками бумажки и золото. Карконта
улыбалась гостю насколько могла приветливее.
"Ага, - сказал ювелир, - вы, по-видимому, все еще боялись, не просчи-
тались ли, если после моего ухода опять стали пересчитывать свое бо-
гатство?"
"Да нет, - сказал Кадрусс, - но самый случай, который дал нам его,
настолько неожиданный, что мы никак не можем поверить нашему счастью, и
если у нас перед глазами не лежит вещественное доказательство, то нам
все еще кажется, что это сон".
Ювелир улыбнулся.
"Ночует у вас тут кто-нибудь?" - спросил он.
"Нет, - отвечал Кадрусс, - это у нас не заведено; до города недалеко,
и на ночь у нас никто не остается".
"Значит, я вас очень стесню?"
"Да что вы, сударь! - любезно сказала Карконта. - Нисколько не стес-
ните, уверяю вас".
"Где же вы меня поместите?"
"В комнате наверху".
"Но ведь это ваша комната?"
"Это не важно; у нас есть вторая кровать в комнате рядом с этой".
Кадрусс удивленно взглянул на жену.
Ювелир стал напевать какую-то песенку, греясь у камина, куда Карконта
подбросила охапку хвороста, чтобы гость мог обсушиться.
Тем временем она расстелила на краю стола салфетку и поставила на не-
го остатки скудного обеда и яичницу.
Кадрусс снова спрятал ассигнации в бумажник, золото в мешок, а все
вместе - в шкаф. Он в мрачном раздумье ходил взад и вперед по комнате,
время от времени поглядывая на ювелира, который в облаке пара стоял у
камина и, пообсохнув с одного бока, поворачивался к огню другим.
"Вот! - сказала Карконта, ставя на стол бутылку вина. - Если угодно,
можете приниматься за ужин".
"А вы?" - спросил Жоаннес.
"Я ужинать не буду", - отвечал Кадрусс.
"Мы очень поздно обедали", - поспешила добавить Карконта.
"Так мне придется ужинать одному?" - спросил ювелир.
"Мы будем вам прислуживать", - ответила Карконта с готовностью, какой
она никогда не проявляла даже по отношению к платным посетителям.
Время от времени Кадрусс бросал на нее быстрый, как молния, взгляд.
Гроза все еще продолжалась.
"Слышите, слышите? - сказала Карконта. - Право, хорошо, сделали, что
вернулись".
"Но если, пока я ужинаю, буря утихнет, я все-таки пойду", - сказал
ювелир.
"Это мистраль, - сказал, покачивая головой, Кадрусс, - это протянется
до завтра".
И он тяжело вздохнул.
"Ну, что делать, - сказал ювелир, садясь к столу, - тем хуже для тех,
кто сейчас в пути".
"Да, - отвечала Карконта, - они проведут плохую ночь".
Ювелир принялся за ужин, а Карконта продолжала оказывать ему всячес-
кие услуги, как подобает внимательной хозяйке; она, всегда такая сварли-
вая и своенравная, была образцом предупредительности и учтивости. Если
бы ювелир знал ее раньше, такая разительная перемена, конечно, удивила
бы его и не могла бы не возбудить в нем подозрений. Что касается Кадрус-
са, то он продолжал молча шагать по комнате и, казалось, избегал даже
смотреть на гостя.
Когда тот поужинал, Кадрусс пошел открыть дверь.
"Гроза как будто проходит", - сказал он.
Но в эту минуту, словно чтобы показать, что он ошибается, оглуши-
тельный раскат грома потряс весь дом; порыв ветра вместе с дождем вор-
вался в дверь и, потушил лампу. Кадрусс снова запер дверь; его жена
угольком из догоравшего камина зажгла свечу.
"Вы, должно быть, устали, - сказала она ювелиру, - я постлала чистые
простыни, идите наверх и спите спокойно".
Жоаннес подождал еще немного, чтобы посмотреть, не утихает ли буря,
и, убедившись, что гроза и дождь только усиливаются, пожелал хозяевам
спокойной ночи и ушел наверх.
Он шел по лестнице над моей головой, и я слышал, как ступеньки скри-
пели под его ногами.
Карконта проводила его алчным взглядом, тогда как Кадрусс, напротив,
стоял к нему спиной и даже не смотрел в его сторону.
Все эти подробности, о которых я вспомнил позже, ничуть меня не пора-
зили, пока все это происходило у меня перед глазами; в общем все, что
случилось, было вполне естественно, и, если не считать истории с алма-
зом, которая показалась мне довольно неправдоподобной, все вытекало одно
из другого.
Я смертельно устал, но собирался воспользоваться первой минутой, ког-
да уймется дождь и уляжется буря, а потому решил поспать несколько часов
и убраться отсюда среди ночи.
Я слышал, как наверху ювелир поудобнее устраивался на ночь. Вскоре
под ним заскрипела кровать; он улегся:
Я чувствовал, что мои глаза слипаются, а так как у меня не возникало
ни малейшего подозрения, - то я и не пытался бороться со сном; в послед-
ний раз я заглянул в соседнюю комнату. Кадрусс сидел у стола, на дере-
вянной скамейке, которая в деревенских трактирах заменяет стулья; он си-
дел ко мне спиной, так что я не мог видеть его лица, да и сиди он иначе,
я все равно не мог бы его разглядеть, потому что голову он склонил на
руки.
Карконта некоторое время молча наблюдала за ним, потом пожала плечами
и села напротив него.
В эту минуту потухающее пламя охватило еще не тронутый сухой сук; в
темной комнате стало немного светлее. Карконта но сводила глаз с мужа, а
так как он сидел все в той же позе, она протянула свои скрюченные пальцы
и дотронулась до его лба.
Кадрусс вздрогнул. Мне показалось, что губы Карконты шевелились; но
или она говорила слишком тихо, или сон уже притупил мои чувства, -
только звук ее голоса не долетал до меня. Глаза мои тоже заволакивались
туманом, и я уже не отдавал себе отчета, наяву я все это вижу или во
сне. Наконец, веки мои сомкнулись, и я перестал сознавать окружающее.
Я спал глубоким сном, как вдруг меня разбудил выстрел и за ним ужас-
ный крик. Над головой раздались нетвердые шаги, и что-то грузно рухнуло
на лестнице, как раз над моей головой.
Я еще не совсем пришел в себя. Мне слышались стоны, потом заглушенные
крики, как будто где-то происходила борьба.
Последний крик, протяжнее, чем остальные, сменившийся затем стонами,
окончательно вывел меня из оцепенения.
Я приподнялся на локте, открыл глаза, но не мог в темноте ничего
разглядеть и дотронулся до своего лба, на который, как мне показалось,
падали сквозь доски лестницы частые капли теплого дождя.
За разбудившим меня шумом наступила полная тишина. Я слышал над своей
головой мужские шаги; заскрипела лестница. Мужчина спустился в нижнюю
комнату, подошел к камину и зажег свечу.
Это был Кадрусс; он был очень бледен, и его рубашка была вся в крови.
Затеплив свечу, он быстро поднялся по лестнице, и я вновь услышал его
быстрые, тревожные шаги.
Через минуту он снова сошел вниз. В руке он держал футляр; удостове-
рившись, что алмаз лежит внутри, он начал совать его то в один, то в
другой карман; затем решив, вероятно, что карман недостаточно надежное
место, закатал его в свой красный платок и обернул им шею.
Затем он бросился к шкафу, вытащил оттуда золото и ассигнации, рассо-
вал их в карманы штанов и в карманы куртки, захватил две-три рубашки и
выскочил за дверь. Тогда мне все стало ясно; я упрекал себя за случивше-
еся, как будто сам был в этом виноват. Мне показалось, что я слышу сто-
ны; быть может, несчастный ювелир был еще жив; быть может, оказав ему
помощь, я мог отчасти загладить зло, которое я не то чтобы совершил, но
которому дал свершиться. Я налег спиной на плохо скрепленные доски, от-
делявшие от нижней комнаты подобие пристройки, где я лежал; доски пода-
лись, и я проник в дом.
Я схватил свечу и бросился вверх по лестнице; поперек нее лежало
чье-то тело; это был труп Карконты.
Слышанный мною выстрел был сделан по ней; пуля пробила ей шею навы-
лет, кровь текла из двойной раны и струей била изо рта.
Она была мертва.
Я перешагнул через труп и побежал дальше.
Спальня была в ужасном беспорядке. Часть мебели была опрокинута;
простыни, за которые судорожно хватался несчастный ювелир, были разбро-
саны по комнате; сам он лежал на полу, головой к стене, в луже крови,
вытекшей из трех больших ран на груди.
Из четвертой торчала рукоятка огромного кухонного ножа.
Мне под ноги попался второй пистолет, неразряженный, вероятно потому,
что порох отсырел.
Я подошел к ювелиру, он был еще жив; от шума моих шагов, а главное от
сотрясения пола, он открыл мутные глаза, остановил их на мне, пошевелил
губами, словно желая что-то сказать, и испустил дух.
От этого страшного зрелища я почти обезумел; раз я никому уже не мог
помочь, мне хотелось только одного: бежать. Я схватился за голову и с
криком ужаса выскочил на лестницу.
В нижней комнате оказалось человек шесть таможенных досмотрщиков и
два-три жандарма - целый вооруженный отряд.
Меня схватили; я даже не пытался сопротивляться, я больше не владел
собой. Я пытался говорить, но издавал только нечленораздельные звуки.
Я увидел, что таможенники и жандармы показывают на меня пальцами; я
оглядел себя - я был весь в крови. Тот теплый дождь, который капал на
меня сквозь доски лестницы, был кровью Карконты.
Я указал пальцем на то место, где я прятался.
"Что он хочет сказать?" - спросил один из жандармов.
Один из таможенников заглянул туда.
"Он хочет сказать, что прошел оттуда", - ответил он.
И он указал на пролом, через который я в самом деле прошел.
Тогда я понял, что меня принимают за убийцу. Ко мне вернулся голос,
ко мне вернулись силы; я вырвался из рук державших меня людей и крикнул:
"Это не я! Не я!"
Два жандарма навели на меня свои карабины.
"Если ты пошевелишься, - сказали они, - тебе конец".
"Но я же вам говорю, - воскликнул я, - что это не я!"
"Все это ты можешь рассказывать судьям в Ниме, - отвечали они. - А
пока иди за нами; и наш тебе совет - не сопротивляйся".
Да я и не думал сопротивляться; я был охвачен ужасом, подавлен. На
меня надели наручники, привязали к лошадиному хвосту и отвели в Ним.
Оказывается, меня выследил один из таможенников; поблизости от трак-
тира он потерял меня из виду, предположил, что я там проведу ночь, и
отправился предупредить своих товарищей; они явились сюда как раз, когда
грянул выстрел, и захватили меня при таких явных уликах, что я сразу по-
нял, как трудно мне будет доказать свою невиновность.
Тогда все мои усилия свелись к одному: прежде всего я попросил следо-
вателя, чтобы он велел разыскать некоего аббата Бузони, заезжавшего в
этот самый день в трактир "Гарский мост". Если Кадрусс все выдумал, если
этого аббата не существовало - значит, я пропал, разве что поймали бы
самого Кадрусса и он бы во всем сознался.
Прошло два месяца, во время которых, должен это сказать к чести моего
следователя, были приняты все меры для разыскания аббата. Я уже потерял
всякую надежду. Кадрусса не нашли. Меня должны были судить в ближайшую
сессию, как вдруг восьмого сентября, то есть через три месяца и пять
дней после убийства, в тюрьму явился аббат Бузони, которого я уже и не
ждал, и сказал, что слышал, будто один из заключенных хочет поговорить с
ним. Он, по его словам, узнал об этом в Марселе и поспешил явиться на
мой зов.
Вы можете себе представить, с какой радостью я его принял; я расска-
зал ему все, что видел и слышал; волнуясь, приступил я к истории с алма-
зом; против всякого моего ожидания, она оказалась чистой правдой; и,
опять-таки против всякого моего ожидания, он вполне поверил всему, что я
рассказал.
Я был пленен его кротким милосердием, видел, что ему хорошо известны
нравы моей родины, - и тогда в надежде, что, быть может, из этих мило-
сердных уст я получу прощение за единственное свое преступление, я расс-
казал ему на исповеди, во всех подробностях, что произошло в Отейле. То,
что я сделал по сердечному влечению, имело такое же последствие, как ес-
ли бы я сделал это из расчета: мое сознание в этом первом убийстве, к
которому меня ничто не принуждало, убедило его, что я не совершил второ-
го, и он, уходя, велел мне надеяться и обещал сделать все от него зави-
сящее, чтобы убедить судей в моей невиновности.
Я понял, что он занялся мною, когда увидел, что для меня постепенно
смягчается тюремный режим, и узнал, что мое дело отложено до следующей
сессии.
В этот промежуток времени провидению угодно было, чтобы за границей
схватили Кадрусса и доставили во Францию. Он во всем сознался, свалив на
свою жену весь умысел преступления и подстрекательство к нему. Его при-
говорили к пожизненной каторге, а меня освободили.
- И тогда, - сказал Монте-Кристо, - вы явились ко мне с рекоменда-
тельным письмом от аббата Бузони.
- Да, ваше сиятельство, он принял во мне живое участие.
"Ваше ремесло контрабандиста погубит вас, - сказал он мне. - Если вы
выйдете отсюда, бросьте это".
"Но, отец мой, - спросил я, - как же мне жить и содержать мою нес-
частную невестку?"
"Один из моих духовных сыновей, - ответил он, - относится ко мне с
большим уважением и поручил мне отыскать ему человека, которому он мог
бы доверять. Хотите быть этим человеком? Я ему вас рекомендую".
"Отец мой! - воскликнул я. - Как вы добры!"
"Но вы обещаете мне, что я никогда в этом не раскаюсь?"
Я поднял руку, чтобы дать клятву.
"Этого не нужно, - сказал он, - я знаю и люблю корсиканцев; вот вам
рекомендация".
И он написал несколько строк, которые я вам передал и на основании
которых ваше сиятельство взяли меня к себе на службу. Теперь я могу с
гордостью спросить, имели ли когда-нибудь ваше сиятельство причины быть
мною недовольны?
- Нет, - отвечал граф, - я с удовольствием признаю, что вы хороший
слуга, Бертуччо, хоть вы и недостаточно доверяете мне.
- Я, ваше сиятельство?
- Да, вы. Как это могло случиться, что у вас есть невестка и приемный
сын, а вы мне никогда о них не говорили?
- Увы, ваше сиятельство, мне остается поведать вам самую грустную
часть моей жизни. Я уехал на Корсику. Вы сами понимаете, что я торопился
повидать и утешить мою бедную невестку; но в Рольяно меня ждало нес-
частье; в моем доме произошло нечто такое ужасное, что об этом и до сих
пор еще помнят соседи. Следуя моим советам, моя бедная невестка отказы-
вала Бенедетто, который постоянно требовал денег. Однажды утром он приг-
розил ей и исчез на целый день. Бедная Ассунта, любившая этого негодяя,
как родного сына, горько плакала. Пришел вечер; она ждала его и не ложи-
лась спать. В одиннадцать часов вечера он вернулся в сопровождении двух
приятелей, обычных сотоварищей его проделок; она хотела обнять его, но
они схватили ее, и один из них, - боюсь, что это и был этот проклятый
мальчишка, - воскликнул:
"Мы сыграем в пытку, и ей прядется сказать, где у нее спрятаны
деньги".
Наш сосед Василио уехал в Бастнда, и дома оставалась только его жена.
Кроме нее, никто не мог бы увидеть, ни услышать того, что происходило в
доме невестки. Двое крепко держали Ассунту, которая не предстявляла себе
возможности такого преступления и ласково улыбалась своим будущим пала-
чам; третий наглухо забаррикадировал двери и окна, потом вернулся к ос-
тальным, и все трое, стараясь заглушить крики ужаса, вырывавшиеся у Ас-
сунты при виде этих грозных приготовлений, поднесли ее ногами к пылающе-
му очагу. Они ждали, что это заставит ее указать, где спрятаны наши
деньги; но, пока она боролась с ними, вспыхнула ее одежда; тогда они
бросили несчастную, боясь, чтобы огонь не перекинулся на них. Вся охва-
ченная пламенем, она бросилась к выходу, но дверь была заперта. Она ки-
нулась к окну; но окно было забито.
И вот соседка услыхала ужасные крики: это Ассунта звала на помощь.
Потом ее голос стал глуше, крики перешли в стоны. На следующий день,
после целой ночи ужаса и тревоги, жена Василио, наконец, решилась выйти
из дому, и судебные власти, которым она дала знать, взломали дверь наше-
го дома. Ассунту нашли полуобгоревшей, но еще живой, шкафы оказались
взломаны, деньги исчезли. Что до Бенедетто, то он навсегда исчез из
Рольяно; с тех пор я его не видел и даже не слышал о нем.
- Узнав об этом печальном происшествии, - продолжал Бертуччо, - я и
отправился к вашему сиятельству. Мне уже не к чему было рассказывать вам
ни о Бенедетто, потому что он исчез, ни о моей невестке, потому что она
умерла.
- И что вы думали об этом происшествии? - спросил Монте-Кристо.
- Что это была кара за мое преступление, - ответил Бертуччо - О, эти
Вильфоры, проклятый род!
- Я то же думаю, - мрачно прошептал граф.
- Теперь, - продолжал Бертуччо, - ваше сиятельство понимает, почему
этот дом, где я с тех пор не был, этот сад, где я неожиданно очутился,
это место, где я убил человека, могли вызвать во мне мучительное волне-
ние, причину которого вам угодно было узнать; признаюсь, я не уверен,
что здесь, у моих ног, в той самой могиле, которую он выкопал для своего
ребенка, не лежит господин де Вильфор.
- Что ж, все возможно, - сказал Монте-Кристо, вставая, - даже и то, -
добавил он чуть слышно, - что королевский прокурор еще жив. Аббат Бузони
хорошо сделал, что прислал вас ко мне. И вы тоже хорошо сделали, что
рассказали мне свою историю, потому что теперь я уже не буду дурно о вас
думать. А что этот, так неудачно названный, Бенедетто? Вы так и не ста-
рались напасть на его след, не пытались узнать, что с ним сталось?
- Никогда. Если бы я даже знал, где он, я не старался бы увидеть его,
а бежал бы от него, как от чудовища. Нет, к счастью, я никогда ни от ко-
го ничего о нем не слыхал; надеюсь, что его нет в живых.
- Не надейтесь, Бертуччо, - сказал граф. - Злодеи так не умирают:
господь охраняет их, чтобы сделать орудием своего отмщения.
- Пусть так, - сказал Бертуччо. - Я только молю бога, чтобы мне не
привелось с ним встретиться. Теперь, - продолжал, опуская голову, управ-
ляющий, - вы знаете все, ваше сиятельство; на земле вы мой судья, как
господь - на небе; не скажете ли вы мне что-нибудь в утешение?
- Да, вы правы, и я могу повторить то, что сказал бы вам аббат Бузо-
ни; этот Вильфор, на которого вы подняли руку, заслуживал возмездия за
свой поступок с вами, и, может быть, еще кое за что. Если Бенедетто жив,
то он послужит, как я вам уже сказал, орудием божьей кары, а потом и сам
понесет наказание. Вы же, собственно говоря, можете упрекнуть себя
только в одном: спросите себя, почему, спасши этого ребенка от смерти,
вы не возвратили его матери; вот в чем ваша вина, Бертуччо.
- Да, ваше сиятельство, в этом я виновен, я поступил малодушно. Когда
я вернул ребенку жизнь, мне оставалось только, как вы говорите, отдать
его матери. Но для этого мне нужно было собрать кое-какие сведения, об-
ратить на себя внимание, может быть, выдать себя. Мне не хотелось уми-
рать, меня привязывали к жизни моя невестка, мое врожденное самолюбие
корсиканца, который хочет мстить победоносно и до конца, и, наконец, я
просто любил жизнь. Я не так храбр, как мой несчастный брат!
Бертуччо закрыл лицо руками, а Монте-Кристо вперил в него долгий, за-
гадочный взгляд.
Потом, после минутного молчания, которому время и место придавали еще
больше торжественности, граф сказал с непривычной для него печалью в го-
лосе:
- Чтобы достойно окончить нашу беседу, последнюю по поводу всех этих
событий, Бертуччо, запомните мои слова, которые я часто слышал от аббата
Бузони: "От всякой беды есть два лекарства - время и молчание". А теперь
я хочу пройтись по саду То, что тягостно для вас, участника ужасных со-
бытий, вызовет во мне скорее приятные ощущения и удвоит для меня цен-
ность этого поместья. Видите ли, Бертуччо, деревья милы только тем, что
дают тень, а самая тень мила лишь потому, что вызывает грезы и мечты.
Вот я приобрел сад, считая, что покупаю лишь огороженное место, - а это
огороженное место вдруг оказывается садом, в котором бродят привидения,
не предусмотренные контрактом. А я любитель привидений, я никогда не
слыхал, чтобы мертвецы за шесть тысяч лет наделали столько зла, сколько
его делают живые за один день. Возвращайтесь домой, Бертуччо, и спите
спокойно. Если в последний час ваш духовник будет к вам не так милосерд,
как аббат Бузони, позовите меня, если я еще буду жив, и я найду слова,
которые тихо убаюкают вашу душу, когда она будет готовиться в трудный
путь, который зовется вечностью.
Бертуччо почтительно склонился перед графом и, тяжело вздохнув, уда-
лился.
Монте-Кристо остался один; он сделал несколько шагов.
- Здесь, около этого платана, могила, куда был положен младенец, -
прошептал он, - там - калитка, через которую входили в сад; в том углу -
потайная лестница, ведущая в спальню. Не думаю, чтобы требовалось зано-
сить все это в записную книжку, потому что у меня здесь перед глазами,
под ногами вокруг - рельефный живой план.
И граф, еще раз обойдя сад, направился к карсте Бертуччо, видя его
задумчивость, молча сел рядом с кучером.
Карета покатила в Париж.
В тот же вечер, вернувшись в свой дом на Елисейских Полях, граф Мон-
те-Кристо обошел все помещение, как мог бы это сделать человек, знакомый
с ним уже многие годы; и хотя он шел впереди других, он ни разу не ошиб-
ся дверью и не направился по такой лестнице или коридору, которые не
привели бы его прямо туда, куда он хотел попасть. Али сопровождал его в
этом ночном обходе. Граф отдал Бертуччо кое-какие распоряжения, касавши-
еся украшения или назначения комнат, и, взглянув на часы, сказал внима-
тельно слушавшему нубийцу:
- Уже половина двенадцатого. Гайде должна скоро приехать. Предупреж-
дены ли французские служанки?
Али показал рукой на половину, предназначенную для прекрасной албан-
ки; она была так тщательно скрыта, что, если завесить дверь ковром, мож-
но было обойти весь дом и не догадаться, что там есть еще гостиная и две
жилые комнаты; Али, как мы уже сказали, показал рукой на эту дверь, под-
нял три пальца левой руки и, положив голову на ладонь этой руки, закрыл
глаза, изображая сон.
- Понимаю, - сказал Монте-Кристо, привыкший к такому способу разгово-
ра, - все три дожидаются ее и спальне, не так ли?
- Да, - кивнул Али.
- Госпожа будет утомлена сегодня, - продолжал Монте-Кристо, - и,
должно быть, сразу захочет лечь; не надо ни о чем с ней разговаривать;
служанки француженки должны только приветствовать свою новую госпожу и
удалиться; последи, чтобы служанка гречанка не общалась с француженками.
Али поклонился.
Вскоре послышался голос, зовущий привратника; ворота распахнулись, в
аллею въехал экипаж и остановился у крыльца.
Граф сошел вниз; дверца кареты была уже открыта; он подал руку моло-
дой девушке, закутанной с головы до ног в шелковую зеленую накидку,
сплошь расшитую золотом.
Девушка взяла протянутую ей руку, любовно и почтительно поцеловала ее
и произнесла несколько ласковых слов, на которые граф отвечал с нежной
серьезностью на том звучном языке, который старик Гомер вложил в уста
своих богов.
Затем, предшествуемая Али, несшим розовую восковую свечу, девушка -
та самая красавица албанка, что была спутницей Монте-Кристо в Италии, -
прошла на свою половину, после чего граф удалился к себе.
В половине первого в доме погасли все огни, и можно было подумать,
что все мирно спят.
VIII. НЕОГРАНИЧЕННЫЙ КРЕДИТ
На следующий день, около двух часов пополудни, экипаж, запряженный
парой великолепных английских лошадей, остановился у ворот Монте-Кристо.
Мужчина в синем фраке с шелковыми пуговицами того же цвета, в белом жи-
лете, пересеченном огромной золотой цепью, и в панталонах орехового цве-
та, с волосами, настолько черными и так низко спускающимися на лоб, что
легко было усомниться в их естественности, тем более что они мало соот-
ветствовали глубоким надбровным морщинам, которых они никак не могли
скрыть, - словом, мужчина лет пятидесяти пяти, но желавший казаться со-
рокалетним, выглянул из окна кареты, на дверцах которой была изображена
баронская корона, и послал грума спросить у привратника, дома ли граф
Монте-Кристо.
В ожидании ответа этот человек с любопытством, граничившим с недели-
катностью, рассматривал дом, доступную взорам часть сада и ливрею слуг,
мелькавших за оградой. Глаза у него были живые, но скорее хитрые, чем
умные. Губы были так тонки, что вместо того, чтобы выдаваться вперед,
они западали внутрь; наконец, его широкие и сильно выдающиеся скулы -
верный признак коварства, низкий лоб, выпуклый затылок, огромные, отнюдь
не аристократические уши, заставили бы всякого физиономиста назвать поч-
ти отталкивающим характер этого человека, производившего на непосвящен-
ных немалое впечатление своим великолепным выездом, огромным бриллиан-
том, вдетым вместо запонки в манишку, и красной орденской лентой, тянув-
шейся от одной петлицы до другой.
Грум постучал в окно привратника и спросил:
- Здесь живет граф Монте-Кристо?
- Да, его сиятельство живет здесь, - отвечал привратник, - но...
Он вопросительно взглянул на Али.
Али сделал отрицательный знак.
- Но?.. - спросил грум.
- Но его сиятельство не принимает, - отвечал привратник.
- В таком случае вот вам карточка моего господина, барона Данглара.
Передайте ее графу Монте-Кристо и скажите ему, что по дороге в Палату
мой господин заезжал сюда, чтобы иметь честь его видеть.
- Я не имею права разговаривать с его сиятельством, - сказал приврат-
ник, - ваше поручение исполнит камердинер.
Грум вернулся к экипажу.
- Ну, что? - спросил Данглар.
Мальчик, пристыженный полученным уроком, передал ответ привратника
своему господину.
- Ого, - сказал тот, - видно, важная птица этот приезжий, которого
величают его сиятельством, раз с ним имеет право разговаривать только
его камердинер; все равно, раз он аккредитован на мой банк, мне придется
с ним встретиться, когда ему понадобятся деньги.
И Данглар откинулся в глубь кареты и так, чтобы было слышно через до-
рогу, крикнул кучеру:
- В Палату депутатов!
Сквозь жалюзи своего флигеля Монте-Кристо, вовремя предупрежденный,
видел барона и успел разглядеть его в превосходный бинокль, причем проя-
вил не меньше любопытства, чем сам Данглар, когда тот исследовал дом,
сад и ливреи.
- Положительно, - сказал он с отвращением, ввинчивая обратно трубки
бинокля в костяную оправу, - положительно этот человек гнусен; как можно
увидеть его и не распознать в нем с первого же взгляда змею по плоскому
лбу, коршуна по выпуклому черепу и сарыча по острому клюву!
- Али! - крикнул он, потом ударил один раз по медному гонгу. Вошел
Али. - Позови Бертуччо, - сказал Монте-Кристо.
В ту же минуту вошел Бертуччо.
- Ваше сиятельство спрашивали меня? - сказал он.
- Да, - отвечал граф. - Видели вы лошадей, которые только что стояли
у моих ворот?
- Разумеется, ваше сиятельство, и нахожу их превосходными.
- Каким же образом, - спросил Монте-Кристо нахмурясь, - когда я пот-
ребовал, чтобы вы приобрели мне лучшую пару в Париже, в Париже нашлась
еще пара, равная моей, и эти лошади не стоят в моей конюшне?
Видя сдвинутые брови графа и слыша его строгий голос, Али опустил го-
лову.
- Ты тут ни при чем, мой добрый Али, - сказал поарабски граф с такой
лаской в голосе и в выражении лица, которой от него трудно было ожидать,
- ты ведь ничего не понимаешь в английских лошадях.
Лицо Али снова прояснилось.
- Ваше сиятельство, - сказал Бертуччо, - лошади, о которых вы говори-
те, не продавались.
Монте-Кристо пожал плечами.
- Знайте, господин управляющий, нет ничего, что но продавалось бы,
когда умеешь предложить нужную цену.
- Господин Данглар заплатил за них шестнадцать тысяч франков, ваше
сиятельство.
- Так надо было предложить ему тридцать две тысячи; он банкир, а бан-
кир никогда не упустит случая удвоить свой капитал.
- Ваше сиятельство говорит серьезно? - спросил Бертуччо.
Монте-Кристо посмотрел на управляющего взглядом человека, который
удивлен, что ему осмеливаются задавать вопросы.
- Сегодня вечером, - сказал он, - мне надо отдать визит; я хочу, что-
бы эти лошади были заложены в мою карету ив повой упряжи.
Бертуччо поклонился и отошел; у двери он остановился.
- В котором часу ваше сиятельство поедет с визитом? - спросил он.
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145
146
147
148
149
150
151
152
153
154
155
156
157
158
159
160
161
162
163
164
165
166
167
168
169
170
171
172
173
174
175
176
177
178
179
180
181
182
183
184
185
186
187
188
189
190
191
192
193
194
195
196
197
198
199
200
201
202
203
204
205
206
207
208
209
210
211
212
213
214
215
216
217
218
219
220
221
222
223
224
225
226
227
228
229
230
231
232
233
234
235
236
237
238
239
240
241
242
243
244
245
246
247
248
249
250
251
252
253
254
255
256
257
258
259
260
261
262
263
264
265
266
267
268
269
270
271
272
273
274
275
276
277
278
279
280
281
282
283
284
285
286
287
288
289
290
291
292
293
294
295
296
297
298
299
300
301
302
303
304
305
306
307
308
309
310
311
312
313
314
315
316
317
318
319
320
321
322
323
324
325
326
327
328
329
330
331
332
333
334
335
336
337
338
339
340
341
342
343
344
345
346
347
348
349
350
351
352
353
354
355
356
357
358
359
360
361
362
363
364
365
366
367
368
369
370
371
372
373
374
375
376
377
378
379
380
381
382
383
384
385
386
387
388
389
390
391
392
393
394
395
396
397
398
399
400
401
402
403
404
405
406
407
408
409
410
411
412
413
414
415
416
417
418
419
420
421
422
423
424
425
426
427
428
429
430
431
432
433
434
435
436
437
438
439
440
441
442
443
444
445
446
447
448
449
450
451
452
453
454
455
456
457
458
459
460
461
462
463
464
465
466
467
468
469
470
471
472
473
474
475
476
477
478
479
480
481
482
483
484
485
486
487
488
489
490
491
492
493
494
495
496
497
498
499
500
501
502
503
504
505
506
507
508
509
510
511
512
513
514
515
516
517
518
519
520
521
522
523
524
525
526
527
528
529
530
531
532
533
534
535
536
537
538
539
540
541
542
543
544
545
546
547
548
549
550
551
552
553
554
555
556
557
558
559
560
561
562
563
564
565
566
567
568
569
570
571
572
573
574
575
576
577
578
579
580
581
582
583
584
585
586
587
588
589
590
591
592
593
594
595
596
597
598
599
600
601
602
603
604
605
606
607
608
609
610
611
612
613
614
615
616
617
618
619
620
621
622
623
624
625
626
627
628
629
630
631
632
633
634
635
636
637
638
639
640
641
642
643
644
645
646
647
648
649
650
651
652
653
654
655
656
657
658
659
660
661
662
663
664
665
666
667
668
669
670
671
672
673
674
675
676
677
678
679
680
681
682
683
684
685
686
687
688
689
690
691
692
693
694
695
696
697
698
699
700
701
702
703
704
705
706
707
708
709
710
711
712
713
714
715
716
717
718
719
720
721
722
723
724
725
726
727
728
729
730
731
732
733
734
735
736
737
738
739
740
741
742
743
744
745
746
747
748
749
750
751
752
753
754
755
756
757
758
759
760
761
762
763
764
765
766
767
768
769
770
771
772
773
774
775
776
777
778
779
780
781
782
783
784
785
786
787
788
789
790
791
792
793
794
795
796
797
798
799
800
801
802
803
804
805
806
807
808
809
810
811
812
813
814
815
816
817
818
819
820
821
822
823
824
825
826
827
828
829
830
831
832
833
834
835
836
837
838
839
840
841
842
843
844
845
846
847
848
849
850
851
852
853
854
855
856
857
858
859
860
861
862
863
864
865
866
867
868
869
870
871
872
873
874
875
876
877
878
879
880
881
882
883
884
885
886
887
888
889
890
891
892
893
894
895
896
897
898
899
900
901
902
903
904
905
906
907
908
909
910
911
912
913
914
915
916
917
918
919
920
921
922
923
924
925
926
927
928
929
930
931
932
933
934
935
936
937
938
939
940
941
942
943
944
945
946
947
948
949
950
951
952
953
954
955
956
957
958
959
960
961
962
963
964
965
966
967
968
969
970
971
972
973
974
975
976
977
978
979
980
981
982
983
984
985
986
987
988
989
990
991
992
993
994
995
996
997
998
999
1000