вереницей по ветру, спасающиеся от надвигающейся ночи, - это прекрасный
образ смены поколений в искусстве. Как мы ни церемонимся друг с другом в
одной лодке, все мы друг друга знаем, сидим бок о бок, все дружны
поневоле, не сознавая этого, потому что плывем на одном судне... Но те,
что впереди, - как они медлят, как они задерживают нас! Между их лодкой и
нашей нет ничего общего. Слишком далеки мы друг от друга, слишком мы
разные люди. Мы обращаемся к ним только с возгласом, полным нетерпения:
"Да двигайтесь же, чего встали!" - тогда как лодке, которая следует за
нами, полной молодого задора, готовой налететь на нас и пройти по нашим
телам, мы сердито кричим: "Тише вы!.. Куда спешите?.." Что касается меня,
- продолжал художник, выпрямившись во весь свой высокий рост и, казалось,
подчиняя себе и берег и реку, - я, конечно, нахожусь в своей лодке и люблю
ее, но мое внимание привлекают и те, которые удаляются, и те, которые
приходят нам на смену... Я окликаю их, подаю им знаки, стараюсь поддержать
связь со всеми... Потому что всем - и тем, кто впереди нас, и тем, кто
следует за нами, - грозят одни и те же беды, для каждой из наших лодок
течения опасны, небо изменчиво и вечер наступает слишком быстро... А
теперь в путь, мои дорогие, - сейчас хлынет дождь.
13
"Молитесь за упокой души высокородного владетельного сеньора герцога
Шарля-Анри-Франсуа Падовани, князя Ольмюц, бывшего сенатора, посла и
министра, кавалера большого креста ордена Почетного легиона, скончавшегося
20 сего сентября 1880 года в своем поместье Барбикалья, где и преданы
земле его останки. Заупокойная обедня будет отслужена вследующее
воскресенье в часовне замка. Вас просят на оную пожаловать".
Чувство радости и упоительной гордости охватило Поля Астье, когда,
спускаясь из своей комнаты к полуденному завтраку, он услышал это
известие, странным образом оглашаемое от Муссо до Онзена на обоих берегах
Луары служащими похоронного бюро Вафлар в цилиндрах, обвитых крепом,
ниспадающим до земли, с колокольчиками в руках, которыми они позванивали
на ходу.
Весть о смерти герцога, скончавшегося четыреднятомуназад,
переполошила всех в Муссо и, как ружейный выстрел, вспугивающий выводок
куропаток, заставила разлететься всех гостей второй очереди - кого на
берег моря, кого в совершенно непредвиденное для отдыха место, а герцогиню
- немедленно уехать на Корсику, оставив в замке лишь нескольких добрых
друзей.
Как бы там ни было, эти печальныеголоса,беспрерывныйзвон
колокольчиков, который врывался вместе с речным ветром в стрельчатое окно
лестницы, это сообщение о смерти, возвещаемое на королевский, устаревший
лад, придавали феодальному замку Муссо своеобразное величие, еще выше
поднимали его четыре башни и верхушки его столетних деревьев. Итак, все
это будет принадлежать ему. Его любовница, уезжая, умоляла его остаться в
замке, чтобы по ее возвращении совместно решить серьезнейшие вопросы, и
этот погребальный речитатив, казалось, возвещал его близкое вступление во
владение имуществом: "Молитесь... за упокой..." Наконец-то богатство у
него в руках, и на сей раз он не даст себя обобрать... "...За упокой души
бывшего сенатора, посла и министра..."
- Как заунывно звучат колокола, правда, господин Астье? - обратилась к
нему м-ль Мозер, сидевшая за столом между своим отцом и академиком
Ланибуаром.
Герцогиня удержала их в Муссо отчасти для того, чтобы Поль не скучал в
одиночестве, отчасти же, чтобы несчастная Антигона - раба отцовского
честолюбия - могла еще немного отдохнуть и побыть на свежем воздухе. Во
всяком случае, бедняжка Мозер, с глазами как у побитой собаки и с
выцветшими волосами, вечно в хлопотах, постоянно вымаливавшая недостижимое
академическое кресло, не представляла опасности как соперница. В это утро,
однако, она принарядилась, навела на себя красоту, надела свежее платье с
вырезом в форме сердечка. То, что виднелось в этом вырезе, было крайне
жалко и убого, но за неимением лучшего... И Ланибуар, придя в веселое
настроение, заигрывал с ней, не скупясь на двусмысленности... Он не
находил заунывными ни похоронный звон, ни эти призывы: "Молитесь за упокой
души", раздававшиеся далеко вокруг. Напротив, жизнь в силу контраста
казалась ему еще прекраснее, вуврейское вино в графинах - еще золотистей,
и он продолжал отпускать свои сальные шутки, звучавшие диссонансом в
величественной,огромнойстоловой.Кандидат Мозер с помятым
подобострастным лицом угодливо хихикал, хотя и был несколько смущен
присутствием дочери, но что делать - философ так влиятелен в Академии!
После кофе, который пили на террасе, Ланибуар стал красным как рак.
- Идемте работать, мадемуазель Мозер, я чувствую себя в ударе!.. -
воскликнул он. - Думаю, что закончу сегодня свой доклад.
Маленькая кроткая Мозер, исполнявшая иногда у академика обязанности
секретаря, поднялась с места не без некоторого сожаления. В такой чудесный
день, окутанный первым осенним туманом, она предпочла бы большую прогулку
или охотно осталась бы поболтать в галерее с Полем Астье, таким красивым,
воспитанным молодым человеком, вместо того чтобы писать под диктовку
дядюшки Ланибуара похвальное слово старым преданным нянькам и образцовым
больничным служителям. Но отец торопил ее:
- Иди, иди, дочка, мэтр тебя ждет...
Она повиновалась и пошла вслед за философом в сопровождении отца,
отправлявшегося вздремнуть после завтрака. Что произошло потом? Какая
драма разыгралась в комнате Ланибуара, который хотя и унаследовал нос
Паскаля, но его добродетелью похвалитьсянемог?Возвращаясьс
продолжительной прогулки по лесам, предпринятой, чтобы успокоить свое
нетерпение - нетерпение честолюбца, Поль Астье увидел на дворе фаэтон,
стоявший у подъезда и запряженный парой горячих лошадей. М-ль Мозер уже
сидела в нем среди саквояжей и чемоданчиков, а на крыльца старик Мозер
растерянно рылся в карманах, раздавая чаевые ухмылявшимся лакеям. Поль
подошел к фаэтону.
- Вы покидаете нас, мадемуазель?
Она протянула ему руку, длинную, потную, холодную руку, на которую
позабыла натянуть перчатку, и молча, не отнимая от глаз платка, вытирая
слезы под вуалью, кивнула ему головой. Ничего он не добился и от старого
Мозера, печально и сердито бурчавшего себе под нос, стоя одной ногой на
подножке:
- Это она... Это она решила уехать... Говорит, будто с ней обошлись
непочтительно... Но я не могу допустить...
Он тяжело вздохнул, и его глубокая морщина посреди лба, "академическая
морщина", красная, как рубец от сабельного удара, стала еще заметнее.
- Это очень плохо для моей кандидатуры.
За обедом Ланибуар, не выходивший все это время из своей комнаты,
спросил, садясь против Поля:
- Вы не знаете, почему наши добрые друзья Мозер так внезапно нас
покинули?
- Нет, дорогой мэтр... А вы?
- Странно! Очень странно!
Академик старался казаться как нельзя более спокойным в присутствии
слуг, осведомленных об его похождении, но было заметно, что он смущен, что
он трусит, что он пребывает в состоянии, обычном для старого сластолюбца,
который, едва утихает его лихорадка, боится последствий совершенных им
гнусностей. Мало-помалу он ободрился, примирился с жизнью и, понимая, что
неуместно дуться за столом, в конце концов признался своему молодому
другу, что, быть может, зашел далеко с этой милой девушкой...
- Но ведь отец сам ее мне навязывает, сам толкает ко мне в объятия...
Можно быть докладчиком о премиях за добродетель, но все же, черт возьми!..
Он победоносно потрясал своей рюмкой, но Поль Астье одним словом
прервал его красноречие:
- А герцогиня? Мадемуазель Мозер, наверное, ей написала, пожаловалась
или, по крайней мере, объяснила причину своего отъезда.
Ланибуар побледнел.
- Вы думаете?
Поль, чтобы избавиться от несносного болтуна, продолжал на этом
настаивать. А если сама девушка и не сообщит о случившемся, то может
донести кто-нибудь из слуг. Поводя своим плутоватым носиком, Поль добавил:
- На вашем месте, дорогой мэтр...
- Пустяки! Я отделаюсь сценой, которая сильно подымет мои шансы...
Женщины похожи на нас: такие истории их только подзадоривают!
Старый философ храбрился, но накануне возвращения герцогини, сославшись
на приближающиеся выборы в Академию и вечернюю сырость, вредную для его
ревматизма, сбежал, увозя в чемодане дописанный наконец доклад.
Герцогиня прибыла в воскресенье к обедне, отслуженной торжественно в
замковой часовне в стиле Ренессанс, где многогранный талант Ведрина сумел
восстановить чудесные разноцветные стеклаивосхитительнуюрезьбу
запрестольной части алтаря. Огромная толпа крестьян из окрестных деревень
- мужчины в допотопных сюртуках, в длинных синих засаленных блузах,
женщины в белых чепцах и туго накрахмаленных косынках, коричневые от
загара, - переполняли часовню и двор. Они собрались сюда не ради
заупокойной службы, не для того, чтобы почтить память старого герцога,
которого никто здесь не знал, а только ради поминальной трапезы на вольном
воздухе после обедни в бесконечно длинной, ведущей к замку аллее, по обеим
сторонам которой были расставлены длинные столы и скамьи. За этими столами
после окончания богослужения легко разместились тысячи две-три крестьян.
Вначале они конфузились: их смущали суетившиеся слуги в черных ливреях,
егеря с крепом на фуражках, - осеняемые величавой тенью вязов, они
говорили вполголоса, но мало-помалу под влиянием вина и сытной еды
поминальная трапеза оживилась, превратилась в настоящую попойку.
Герцогиня и Поль Астье, сбежав от этих отвратительных поминок, ехали
крупной рысью среди полей, по безлюдным, как обычно в воскресные дни,
дорогам, в открытом ландо, обитом черным сукном. Высокие лакеи с траурными
кокардами на шляпах и длинная вдовья вуаль его спутницы напоминали
молодому человеку такие же поездки.
"Покойники вечно путаются в моих делах", - думал он, с легкой грустью
вспоминая о хорошенькой головке в кудряшках - головке Колетты Розен на
черном фоне.
Герцогиня, утомленная путешествием, утратившая отчасти свое изящество в
сделанном наспех траурном наряде, все же сохраняла величественную осанку,
которой совершенно была лишена Колетта. К тому же в данном случае покойник
был не обременителен; Мари-Анто была женщина искренняя и не напускала на
себя скорбь, которую в подобных обстоятельствах сочла бы для себя
обязательной всякая заурядная женщина, даже ненавидевшая умершего мужа и
изменявшая ему направо и налево. Под громко стучавшими копытами лошадей
дорога вилась лентой с небольшими подъемами и спусками то между дубовыми
рощами, то по обширным равнинам, где над разбросанными там и сям скирдами
хлеба кружились стаи ворон. Дождливое, серое, низко нависшее небо лишь
изредка озарялось бледным солнечным светом. Колени герцогини и Поля,
укрытые от ветра меховой полостью, соприкасались. Герцогиня говорила о
своей Корсике, об удивительном vocero [причитание в стихах (корсиканок.)],
которое импровизировала на похоронах ее горничная.
- Матеа?
- Да, Матеа! Представьте, она замечательный поэт.
Герцогиня прочла несколько стихотворенийпоэтессы-плакальщицына
благородном корсиканском наречии, которое удивительно гармонировало с ее
контральто. О серьезных решениях пока не было сказано ни одного слова.
А только это и интересовало Поля, гораздо больше, чем стихи камеристки.
Вероятно, Антония откладывает разговор до вечера. Вполголоса, чтобы
позабавить ее, он рассказал ей о приключении Ланибуара и о том, как он
ловко выпроводил академика.
- Бедняжка Мозер! - смеясь, сказала герцогиня. - На этот раз ее отец
должен непременно попасть в Академию... Она это заслужила...
Они обменялись потом лишь несколькими короткими фразами, наслаждаясь
близостью друг к другу, как бы убаюканные мерным покачиванием ландо, а
между тем на поля спускались вечерние сумерки и доменные печи вдали
выбрасывали снопы пламени, искрами разлетавшиеся по небу. Жаль только, что
обратный путь был испорчен криками и песнями пьяных крестьян, толпами
возвращавшихся с поминок; они чуть не лезли под колеса, валились в канавы,
тянувшиеся по обеим сторонам дороги, оттуда слышались храп и отборная
ругань. Так молились они за упокой души вельможи.
Во время обычной прогулки по галерее, где между массивными колоннами
еще смутно вырисовывался горизонт, герцогиня,прижавшиськПолю,
вглядывалась в темноту ночи, шептала:
- Как хорошо! Мы вдвоем... Совсем одни...
И все же не заговаривала о том, чего ожидал от нее молодой человек.
Он пытался навести ее на этот разговор и, нагнувшись совсем близко к
ней, касаясь губами ее волос, спрашивал о том, где она намерена провести
зиму. Думает ли она вернуться в Париж? О, конечно, нет! Ей опротивел Париж
с его изолгавшимся обществом, где все обманывают и предают друг друга.
Только она еще не решила, запереться ли в Муссо или предпринять большое
путешествие в Сирию и в Палестину. Что он об этом думает?.. Значит, в этом
и заключались важные вопросы, решить которые следовало сообща: в сущности,
это был лишь предлог, придуманный женщиной, чтобы его удержать, боявшейся,
что кто-нибудь его отнимет у нее, если он во время ее отсутствия вернется
в Париж. Поль, считая, что его дурачат, кусал себе губы. "Ах, вот как,
голубушка!.. Ну хорошо, посмотрим!.."
Утомленная дорогой и целым днем, проведенным на воздухе, герцогиня
поднялась к себе усталой походкой, обменявшись с молодым человеком
многозначительным рукопожатием, за которым обычно следовали сказанные им
украдкой нежные слова: "Я жду вас". Она пришла бы, он был бы там, за
дверью, прислушивался бы к ее шагам... И они вознаградили бы себя за
мучительный день. Целая ночь блаженства в этих словах, сказанных шепотом:
"Я жду вас". Но этих слов Поль Астье не произнес в этот вечер, и, несмотря
на свое неудовольствие, Мари-Анто усмотрела в этой сдержанности уважение к
ее трауру, к обтянутой черным сукном часовне и, засыпая, решила, что он
проявил большую деликатность.
Утром повидаться не удалось: герцогиня была занята делами, проверяла
счета дворецкого и расчеты с фермерами, вызвав восторг нотариуса Гобино,
который говорил Полю за завтраком, лукаво улыбаясь каждой морщинкой своего
старого высохшего лица:
- Ну, эту не проведешь!
"Много ты смыслишь!" - думал подстерегающий зверя молодой охотник,
пощипывая свою белокурую бородку. Тем не менее, слыша, как резко и сухо
звучало чудесное, страстное контральто во время этих деловых разговоров,
он понимал, что игра предстоит нешуточная.
После завтрака прибыли из Парижа ящики с туалетами от Шприхта вместе со
старшей закройщицей и двумя мастерицами. Наконец к четырем часам герцогиня
спустилась в дивном костюме, делавшем ее совсем молодой и стройной, и
предложила Полю прогуляться по парку. Они шли рядом по аллеям, нога в
ногу, бодрым шагом, стараясь уйти от стука граблей, которыми садовники три
раза в день вели борьбу с опавшими листьями. Но, сколько ни хлопотали
рабочие, час спустя дорожки вновь покрывались красочным восточным ковром
богатых оттенков - пурпурных, золотистых, зеленых, - и он шуршал под
ногами герцогини и ее спутника во время их прогулки под косыми лучами
ласкающего осеннего солнца. Герцогиня говорила о своем муже, причинившем
ей так много страданий в дни ее молодости, старательно подчеркивая, что
траур она носит лишь из приличия, ради соблюдения светских условностей,
что сердцем она не скорбит. Поль прекрасно понимал, в чем дело, улыбался,
но твердо решил не изменять своей тактики, быть по-прежнему холодным и
сдержанным.
В самом конце парка они присели на скамейку возле скрытой кленами и
бирючиной беседки, где хранились сети и весла маленькой флотилии. Отсюда
виднелись сбегавшие под гору лужайки, высокие и низкорослые старые
деревья, освещенные солнцем, местами словно позолоченные, а за ними глазам
открывался замок; с закрытыми по большей части окнами, с опустевшими
террасами, с возносившимися ввысь фонарями и башнями, он казался еще
величественнее, еще более погруженным в прошлое.
- Как грустно расставаться со всем этим! - со вздохом сказал Поль.
Герцогиня взглянула на него в недоумении, нахмурившись,сдвинув
брови... Уехать? Он хочет уехать?.. Но почему?
- Такова жизнь, увы! Ничего не поделаешь...
- Расстаться?.. А я?.. А это большое путешествие, которое мы собирались
предпринять вместе?
- Я вам не противоречил...
Но разве такой бедный художник, как он, может себе позволить поездку в
Палестину? Мечты!.. Несбыточные мечты!.. Дахабиэ Ведрина - дырявый челн на
Луаре.
Она пожала плечами - прекрасными плечами патрицианки.
- Оставьте, Поль, это - ребячество! Разве всем, что я имею, вы не
владеете наравне со мной?
- В качестве кого же?
Слово было сказано! Но она еще не понимала, куда он клонит. А он,
боясь, что поторопился, добавил:
- Да, в качестве кого перед лицом узкого в своих суждениях света я буду
путешествовать с вами?
- В таком случае останемся в Муссо.
Он склонился с любезной иронией:
- Вашему архитектору здесь больше нечего делать.
- Не беспокойтесь, мы найдем ему работу... даже если бы мне пришлось
ночью поджечь замок...
Она смеялась своим чудесным, сладострастным смехом, прижималась к нему,
хватала его руки, гладила себе ими лицо, льнула к нему. Но того слова,
которого ожидал Поль, которого он от нее добивался, она так и не
произнесла.
- Если вы меня любите, Мари-Антония, - резко сказал он, - позвольте мне
уехать, я должен подумать о своем будущем, о своих близких... Мне никогда
не простят зависимости от женщины, которая мне не жена и никогда ею не
будет.
Она поняла, закрыла глаза, точно перед пропастью, и в наступившей
тишине слышно было, как под дуновением ветерка падают в парке листья -
одни, еще напоенные соками, скользили с ветки на ветку, другие, совсем
невесомые, шуршали еле слышно, как женское платье: казалось, будто
безмолвная толпа крадучись бродит вокруг беседки под кленами. Герцогиня,
вся дрожа, поднялась.
- Холодно, пойдемте домой.
Жертва была принесена. Ей этого не пережить, но свет не увидит
унизительного превращения герцогини Падовани в г-жу Поль Астье, герцогини,
вышедшей замуж за своего архитектора.
Поль весь вечер без малейшей рисовки занимался приготовлениями к
отъезду: велел уложить вещи, осведомился о расписании поездов, по-царски
одарил слуг, был непринужден и разговорчив, но не сумел добиться ни
единого слова от прекрасной Антонии, молчаливой, нахмуренной, поглощенной
чтением журнала, страницы которого она забывала перелистывать. Только
когда Поль стал прощаться с нею и благодарить за длительное сердечное
гостеприимство, он увидел при свете лампы под большим кружевным абажуром
выражение бесконечной муки на ее гордом лице и молящую нежность в
прекрасных глазах - мольбу пораженного насмерть зверя.
Поднявшись к себе, молодой человек убедился, что курительная комната
заперта. Он погасил свет и стал ждать, замерев на диване у маленькой
двери. Если она не придет, значит, он ошибся, и надо будет все начинать
сызнова. Но вот в потайном коридоре послышался легкий шорох шелкового
пеньюара. Казалось, невозможностьвойтивызвалаудивление,потом
последовал даже не стук, а скорее легкое прикосновение пальцем к замку.
Поль не шелохнулся, не двинулся с места, даже когда раздалось легкое
покашливание. Затем он услышал,каконаудаляетсянеспокойными,
неравномерными шагами.
"Ну, теперь попалась, - подумал молодой человек. - Что захочу, то с ней
и сделаю..."
И он спокойно лег спать.
"Если бы меня звали князем д'Атисом, согласились ли бы вы стать моей
женой по окончании траура?.. А ведь д'Атис не любил вас, а Поль Астье вас
любит и, гордясь своей любовью, хотел бы заявить об этом громко, во
всеуслышание, а не скрывать, как что-то постыдное. Ах,Мари-Анто,
Мари-Анто!.. Какой чудесный сон мне приснился!.. Прощайте навеки!.."
Она читала это письмо с трудом - глаза у нее опухли от слез, пролитых
ночью.
- Господин Астье уехал?
Камеристка, высунувшись из окна, чтобы укрепить ставни, увидела коляску
с г-ном Астье уже в конце главной аллеи - далеко, не вернешь. Герцогиня
соскочила с кровати и подбежала к часам.
- Девять часов!
Экспресс проходил через Онзен в десять.
- Скорее верхового!.. Бертоли!.. Оседлать лучшую лошадь!..
Прямиком через лес можно приехать раньше. Пока ее приказания спешно
исполнялись, она писала стоя, даже не одевшись! "Вернитесь!.. Все будет
так, как вы хотите..." Нет, слишком холодно, он не вернется. Она разорвала
записку и написала другую: "Твоей женой, твоей любовницей, чем хочешь,
только твоей!.. твоей..." - и подписала: "Герцогиня Падовани". И вдруг,
испугавшись при мысли, что он все же не вернется, решила:
- Я поеду сама... Амазонку, скорей!
Она крикнула в окно уже готовому к отъезду Бертоли и приказала ему
оседлать для нее Мадемуазель Оже.
Пять лет она не ездила верхом. Амазонка трещала на ее располневшей
талии, недоставало застежек.
- Оставь, Матеа, оставь...
С помертвевшим лицом она спустилась по лестнице, закинув на руку шлейф,
среди остолбеневших выездных лакеев, и помчалась по аллее. Решетка,
дорога. И вот она, овеваемая лесной прохладой, несется под сенью зеленых
деревьев, по длинным аллеям, вспугивая своей бешеной скачкой птиц и
зверей. Она хочет его догнать, он нужен ей во что бы то ни стало, только
он, мужчина, возлюбленный, в чьих объятиях она умирает и возрождается
вновь. Теперь, когда она познала любовь, какое ей дело довсего
остального!.. Пригнувшись к седлу, она прислушивается, не слышно ли
пыхтения паровоза, которое так легко различить в сельской тиши. Лишь бы
поспеть вовремя!.. Безумная! Пусти она лошадь шагом, все равно она нагонит
очаровательного беглеца - ведь он ее злой рок, которогоизбежать
невозможно.
14
"М-ль Жермен де Фрейде.
Вилла Босежур, Париж - Дасси.
Кафе Орсе, одиннадцать часов. За завтраком.
Через каждые два часа и даже чаще, если только сумею, буду посылать
тебе депеши, чтобы умерить твое волнение, дорогая сестричка, и чтобы
чувствовать себя неразлучным с тобой в течение этого великого дня,
который, я надеюсь, закончится моим избранием, несмотря на отступничество
некоторых в последнюю минуту. Пишераль только что передал мне остроту
Ланибуара: "В Академию входят со шпагой на перевязи, а не в руке" - намек
на дуэль Астье. Дрался, правда, не я, но мерзавец для красного словца
готов забыть о данном мне обещании. Не следует рассчитывать и на Данжу.
Сколько раз он твердил: "Будьте одним из наших...", - а сегодня утром в
секретариате шепнул мне; "Постарайтесь стать желанным", - вероятно, это
лучшая острота из его репертуара. Но все равно! Успех мне обеспечен.
Конкурентов бояться нечего. Барон Юшенар, автор "Пещерных людей", - член
Французской академии! Да весь Париж бы взбунтовался. Что же касается г-на
Дальзона, то я удивляюсь его смелости. У меня в руках его книга, его
знаменитая книга... Я не решаюсь воспользоваться ею, но пусть он будет
поосторожней!
Двенадцать часов.
Я во дворце Мазарини, у моего доброго учителя, - здесь буду дожидаться
исхода выборов... Недурно придумано! Мне кажется только, что мой приход,
хотя я о нем и предупредил заранее, вызвал переполох. Друзья наши кончали
завтракать. Поднялась суматоха, захлопали двери. Корантина, вместо того
чтобы провести в гостиную, втолкнула меня в архив, куда вскоре вслед за
мной вошел и мэтр. Он казался смущенным, говорил, понизив голос, советовал
мне держаться как можно тише. И до чего он был печален!.. Неужели у него
дурные вести?.. "Нет, нет, голубчик..." Затем, крепко пожав мне руку,
добавил: "Не падайте духом..." С некоторых пор бедняга сильно изменился.
Видимо, у него какое-то горе, он с трудом удерживает слезы. Его снедает
тайная глубокая скорбь, не имеющая, конечно, никакого отношения к моей
кандидатуре, но я нахожусь в таком состоянии...
Придется ждать еще час с лишним. Чтобы скоротать время, рассматриваю на
другой стороне двора через большую застекленную дверь, ведущую в зал
заседаний, бюсты академиков. Уж не предзнаменование ли это?
Без четверти час.
Только что видел, как прошли один за другим мои судьи - тридцать семь,
если я правильно сосчитал. Эпеншар в Ницце, Рипо-Бабен прикован к постели,
а Луазильон покоится на кладбище. Как величественны эти знаменитые мужи,
входящие в судилище! Те, кто помоложе, идут медленно и степенно, склонив
голову, словно под гнетом тяжелой ответственности, а старики держатся
прямо, бодро шагают вперед. Подагрики и ревматики, как,например,
Курсон-Лоне, подъезжают в каретах к самому подъезду и опираются на руку
кого-нибудь из собратьев. Бессмертныеостанавливаются,преждечем
подняться, оживленно беседуют небольшими группами, пожимаяплечами,
откидываясь назад, энергично жестикулируя. Чего бы только я не дал, чтобы
услышать, как обсуждаются в последний раз мои шансы! Тихонько приотворяю
окно. Коляска, нагруженная чемоданами, с грохотом въезжает во двор, из нее
выходит путешественник в шубе и меховой шапке. Это Эпеншар, моя дорогая,
Эпеншар, нарочно прибывший из Ниццы, чтобы подать за меня голос. Добрейшая
душа!.. Потом прошел и мой учитель, сгорбленный, в широкополой шляпе,
перелистывая экземпляр "Обнаженной", который я решился передать ему на
всякий случай... Что делать, надо защищаться!
Двор опустел, остались две кареты, поджидающие хозяев, да бюст Минервы,
стоящей на своем посту. Заступись за меня, богиня! А там, наверху,
начинается перекличка и опрос: каждый академикобязанподтвердить
председателю, что он никому не обещал своего голоса. Простая формальность,
разумеется, на которую все отвечают, улыбаясь и отрицательно качая
головой, как китайские болванчики.
Что-то неслыханное! Передав свою депешу Корантине, я подошел к окну,
чтобы подышать свежим воздухом, и попытался прочесть в возвышающемся
напротив мрачном здании решение моей участи, как вдруг у соседнего, тоже
открытого, окна увидел Юшенара, почти бок о бок со мной... Юшенар, мой
соперник, злейший враг Астье-Рею, в его кабинете!.. Оба в одинаковой
степени изумленные, мы поклонились друг другу и тут же отпрянули... Однако
он здесь, я слышу его, чувствую его за перегородкой. Без сомнения, он, так
же как и я, ждет решения Академии, только со всеми удобствами, в бывшей
гостиной Вильмена, а я задыхаюсь в этой дыре, заваленной старыми бумагами.
Теперь я понимаю, почему мой приход вызвал переполох... Но в чем же дело?
Как это случилось?.. Дорогая сестра! У меня голова идет кругом. Над кем же
здесь смеются?
Полное поражение и измена! Подлая академическая интрига, которую я еще
не могу разгадать.
Первый тур
Барон Юшенар ...... 17 голосов
Дальзон ........... 15 - " -
Виконт де Фрейде ... 5 - " -
Мозер .............. 1 голос
Второй тур
Барон Юшенар ...... 19 голосов
Дальзон ........... 15 - " -
Виконт де Фрейде ... 3 голоса
Мозер .............. 1 голос
Третий тур
Барон Юшенар ...... 33 голоса
Дальзон ............ 4 - " -
Виконт де Фрейде ... 0 голосов
Мозер .............. 1 голос
Очевидно, между вторым и третьим туром экземпляр "Обнаженной" ходил по
рукам, но в интересах барона Юшенара... Объяснений!.. Я хочу, я требую
объяснений!.. Я не выйду отсюда, прежде чем не получу их...
Половина третьего.
Можешь себе представить, дорогая сестра, что я испытал, когда вслед за
доносившимися до меня из соседней комнаты поздравлениями и приветствиями,
которые г-н и г-жа Астье, старик Рею и целый ряд посетителей приносили
автору "Пещерных людей", дверь в архив раскрылась и вошел мой учитель,
протягивая ко мне руки.
- Простите меня, дорогой друг!.. - От жары, от волнения он задыхался. -
Простите... Этот человек держал меня за горло... Я вынужден был...
вынужден был... Я думал предотвратить грозящую мне страшную беду, но от
судьбы не уйдешь даже ценою подлости.
Он раскрыл мне свои объятия, и я бросился к нему, не помня зла,
хорошенько даже не понимая, что за мука, скрываемая от всех, его гложет.
В конце концов все это скоро удастся поправить. Превосходные вести о
Рипо-Бабене: вряд ли он протянет эту неделю. Предстоит еще одна кампания,
дорогая сестрица. К несчастью, салон Падовани будет закрыт всю зиму по
случаю траура. Полем действия для нас остаются только приемные дни у г-жи
Астье, г-жи Анселен и г-жи Эвиза, понедельники которой стали пользоваться
успехом с легкой руки великого князя. Но прежде всего, дорогая сестрица,
надо будет переехать. Пасси слишком отдален от центра, академики не станут
там бывать. Ты скажешь, что я тебя совсем замучаю, но что делать, это
вопрос первостепенной важности! Посмотри на Юшенара - никаких оснований
попасть в Академию, кроме его приемов...
Я обедаю у моего добрейшего учителя, не жди меня.
Нежно любящий тебя брат
Абель де Фрейде.
Единственный голос за Мозера на всех турах - это голос Ланибуара,
докладчика о премиях за добродетель. По этому поводу ходит анекдот, весьма
игривый!.. Ну, да об этом не стоит и говорить... Кулисы дворца Мазарини...
Что за комедия!"
15
- Какая мерзость!
- Необходимо ответить. Академия не может быть под ударом...
- Что вы! Напротив, Академия должна...
- Господа, господа! Настоящее мнение Академии...
В зале закрытых заседаний, у большого камина, над которым висит портрет
кардинала Ришелье во весь рост, Бессмертные горячо спорят, прежде чем
начать заседание.
Сумрачный, холодный свет парижского зимнего дня, проникающий сквозь
застекленный потолок, еще усиливает ледяную торжественность мраморных
бюстов, расставленных вдоль стен. Огромной раскаленной топке камина,
красной, как сутана кардинала, не удается согреть этот своего рода
маленький парламент или трибунал с зелеными кожаными креслами и длинным
подковообразным столом перед кафедрой, не удается согреть педеля, стоящего
у входа неподалеку от секретаря Пишераля.
Обыкновенно эти четверть часа, предоставляемые запоздавшим, - самая
приятная часть заседания: академики, собравшись небольшими группами,
вполголоса дружески судачат, повернувшись спиною к огню и подняв фалды
фраков. Но сегодня разговор становился общим, приобретая характер резких
публичных дебатов, в которых вновь прибывшие принимали участие, как только
входили в зал, едва расписавшись на листе присутствующих. Иные, даже не
переступив порога, снимая шубы, кашне и калоши в пустынном зале Академии
наук, уже приоткрывали дверь, выражая возмущение этой подлостью, этим
гнусным поступком.
Причина переполоха - появление в одной утренней газете очень резкого
отзыва Флорентийской академии о "Галилее" Астье-Рею и о приложенных к нему
исторических документах, явно подложных и нелепых. Отзыв этот, сообщенный
конфиденциально председателю Французскойакадемии,ужевтечение
нескольких дней тайно волновалвсехБессмертных,слихорадочным
нетерпениеможидавшихрешенияАстье-Рею,нотот ограничивался
неопределенными ответами:
- Знаю, знаю... Я все сделаю.
И вдруг этот самый отзыв, который, как они полагали, был известен
только им,напечатансегодняутромнапервойстраницесамой
распространенной в Париже газеты с оскорбительными комментариями по адресу
непременного секретаря и всей Академии.
Вот чем вызвано это волнение, этот взрыв негодования, это возмущение
беззастенчивостью журналиста и глупостью Астье-Рею, подавшего повод к
таким нападкам, от которых они давно отвыкли - с тех пор, как Академия
стала благоразумно открывать свои двери "газетчикам". Пылкий Ланибуар,
искушенный во всех видах спорта, готов отрезать уши дерзкому писаке.
Два-три собрата с трудом удерживают его.
- Перестаньте, Ланибуар!.. Шпага должна быть на перевязи, а не в
руке... Ведь это ваша острота, черт возьми, хотя у нас вся Академия ею
пользуется.
- Вам известно, господа, что Плиний Старший (*47) в тринадцатой книге
своей "Естественной истории"... -крикнулГазан,которыйвошел,
запыхавшись, ступая неуклюже, как слон, - что уже Плиний говорит о
поддельных документах, в частности о подложномписьмеПриамана
папирусе!..
- Господин Газан еще не расписался! - прервал его резким фальцетом
Пишераль.
- Ах, виноват!..
Толстяк расписался, а затем продолжал рассказывать о папирусе, о царе
Приаме, но речь его была заглушена гулом раздраженных голосов, среди
которых явственно слышалось только одно слово: "Академия... Академия..."
Все говорили о ней как о вполне реальном, живом существе, и каждый был
убежден, что он один только знает и может выразить ее настоящее мнение.
Внезапно шум затих: вошел Астье-Рею. Он расписался, совершенно спокойно
положил на свое обычное место - место непременного секретаря - свой
тяжелый портфель и, подойдя к коллегам, заявил:
- Господа! Я должен сообщить вам чрезвычайно неприятную новость... Я
послал в Национальную библиотекунаэкспертизупятнадцатьтысяч
автографов, составляющих то, что я называл своей коллекцией... И вот,
милостивые государи, все они оказались подложными, все!.. Флорентийская
академия права. Я стал жертвой чудовищного обмана.
Он отирал крупные капли пота, выступившие у него на лбу после тяжкого
признания.
- Ну, и что же дальше, господин непременный секретарь? - вызывающе
спросил кто-то.
- Что дальше, господин Данжу? Мне оставалось только обратиться в суд...
что я и сделал...
Все начали протестовать, заявляя, что такой процесс невозможен, что
посмешищем станет сама Академия, но Астье-Рею добавил:
- Искренне сожалею, дорогие коллеги, но решение мое бесповоротно...
Впрочем, преступник уже в тюрьме, и следствие начато...
Никогда еще зал закрытых заседаний не оглашался таким ревом, каким были
встречены эти слова. И, как всегда, среди самых неистовых выделялся
Ланибуар. Он орал, что Академии следует избавиться от столь опасного
сочлена. В первом порыве гнева некоторые академики принялись громко
обсуждать его предложение. Исполнимо ли оно?МожетлиАкадемия,
скомпрометированная одним из своих членов, сказать ему: "Уходите, я беру
назад свое решение... Бессмертный! Я возвращаю вас в лоно простых
смертных".
И вдруг, расслышав ли что-либо из этого препирательства или по
какому-то наитию, которое порой озаряет совершенно глухих людей, старик
Рею, державшийся из боязни удара в стороне, вдали от камина, изрек громко
и монотонно:
- При Реставрации по мотивам чисто политическим мы исключили не менее
одиннадцати членов...
Старец подтвердил эти слова кивком головы, словно призывая в свидетели
своих современников - белые бюсты с пустыми глазами, расставленные на
пьедесталах вдоль стен зала.
- Одиннадцать, черт возьми!.. - в наступившей тишине пробормотал Данжу.
А Ланибуар с обычным для него цинизмом воскликнул:
- Все организации, управляемые не единолично, трусливы, таков закон
природы!.. Жить-то ведь надо!..
Тут Эпеншар, замешкавшийся у входа, где он толковал о чем-то с
Пишералем, подошел к своим коллегам и, не повышая голоса, откашлявшись,
заявил, что непременный секретарь не один виновенвэтомделе,
доказательством служит протокол от 8 июня 1879 года, который сейчас будет
оглашен.
Пишераль тоненьким голоском, весело и скороговоркой прочел:
- "8 июня 1879 года Леонар-Пьер-Александр Астье-Рею принес в дар
Французской академии письмо Ротру кардиналу Ришелье о статуте Высокого
собрания. Академия, ознакомившись с этим доселе не опубликованным и в
высшейстепенилюбопытнымдокументом,изъявляетдарителю свою
признательность, постановляет включить письмо Ротру в настоящий протокол.
Приводим его текстуально..."
Здесь секретарь замедлил чтение, весьма язвительно делая ударение на
каждом слове:
- ..."текстуально, то есть со всеми описками, встречающимися в частной
переписке и только подтверждающими подлинность документа".
Озаренные тусклым светом, падавшим с застекленного потолка, все стояли
неподвижно, избегая смотреть друг на друга, ислушаливполном
замешательстве.
- Письмо тоже прочесть? - с улыбкой спросил Пишераль; его все это явно
забавляло.
- Читайте и письмо, - ответил Эпеншар.
Но при первых же словах послышалось:
- Довольно!.. Довольно!.. Перестаньте!..
Теперь они краснели из-за послания Ротру,подложностькоторого
бросалась в глаза. Просто школьническая подделка: неправильные обороты,
половина слов в то время неизвестных... Какое ослепление! Как они могли!..
- Итак, вы видите, господа, что было бы крайне несправедливо обвинять
нашего несчастного собрата... - заговорил Эпеншар и, повернувшись к
непременному секретарю, стал заклинать его отказаться от скандального
процесса, который затронет честь всей Академии и даже великого кардинала.
Но ни пылкость этой речи, ни эффектность жеста, которым оратор указал
на пелерину кардинала-основателя, не могли сломить дикоеупрямство
Астье-Рею; выпрямившись во весь рост, он стоял посреди зала у столика,
служившего трибуной для сообщений и докладов, и, непоколебимый, сжав
кулаки, словно опасаясь, что его волю могут вырвать у него из рук,
твердил:
- Ничто, слышите, ничто не изменит моего решения!
И его толстые сдвинутые пальцы гневно стучали по дереву стола.
- О господа! Я и так медлил, я сделал слишком много уступок такого рода
соображениям... Поймите же, что мой "Галилей" меня душит, у меня не
хватает средств скупить его, и я вижу его на витринах книгопродавцев под
моим именем, свидетельствующим о моем сообщничестве с подделывателем
документов.
Так чего же он хотел? Собственными руками вырвать эти запятнанные
страницы из своей книги, предать их публичному сожжению. Возможность к
этому предоставит ему процесс.
- Вы говорите, что нас подымут на смех, но Академия стоит высоко, ей
это не страшно. А я, разоренный, осмеянный, смогу гордиться тем, что
сберег свое имя, свой труд и достоинство истории. На большее я и не
претендую.
Сквозь напыщенность его речи слышались искренность и прямота, звучавшие
диссонансом в этой среде, привыкшей сглаживать острые углы мягкими, как
вата, компромиссами и условностями.
Внезапно педель объявил:
- Четыре часа, господа!..
Четыре часа! А относительно похорон Рипо-Бабена еще ничего окончательно
не решено.
- В самом деле!.. Бедный Рипо-Бабен!.. - насмешливым тоном заметил
Данжу.
- Он-то умер вовремя! - мрачно изрек Ланибуар.
Но его острота пропала даром. Педель кричал; "По местам, господа!..",
председатель звонил в колокольчик, по правую руку от него занял место
хранитель печати Деминьер, а по левую - непременный секретарь Астье-Рею,
овладев собой, спокойно читал отчет похоронной комиссии под несмолкавшее
шушуканье присутствующих и под стук бившего по стеклам града.
- Как вы сегодня поздно! - проворчала Корантина, открывая барину дверь.
На нее дворец Мазарини не производил никакого впечатления. - Ваш сынок у
вас в кабинете, и барыня с ним... Проходите через архив... В гостиной
полно народу.
Зловеще выглядел этот архив с разобранными полками, словно после кражи
или пожара. Астье-Рею в последнее время избегал входить туда, теперь же он
прошел через него, высоко подняв голову, гордясь принятым решением, своим
заявлением, только что сделанным в Академии. После такого огромного
напряжения воли и проявленного мужества ему стало отрадно и тепло на душе
при мысли, что сын ждет его. Он не видел Поля со дня дуэли, когда,
охваченный тревогой, смотрел на своего мальчика, лежавшего в постели,
белее простыни, и теперь он шел к нему с радостным чувством, готовый
широко раскрыть объятия, привлечь его к себе и крепко-крепко молча прижать
к своему сердцу. Но как только он вошел и увидел сына рядом с матерью,
заметил, что они шепчутся, не поднимая глаз, с обычнымдляних
таинственным видом сообщников, порыв его мгновенно утих.
- Да входите же, боже мой! - крикнула г-жа Астье; она уже надела шляпу:
видимо, собиралась уходить. Потом полушутя-полусерьезно, точно представляя
незнакомца, добавила; - Мой друг... граф Поль Астье!
- Здравствуйте, дорогой мэтр! - произнес Поль и поклонился.
Астье-Рею смотрел на них обоих, хмуря свои мохнатые брови.
- Граф Поль Астье?
Молодой человек, все такой же красивый, загоревший после полугодового
пребывания на свежем воздухе, сообщил, что он приобрел титул римского
графа, не столько для себя, сколько ради той особы, которая согласилась
носить его имя.
- Ты женишься?.. - спросил отец с возрастающим недоверием. - На ком?
- На герцогине Падовани.
- Ты с ума сошел!.. Герцогиня на двадцать пять лет старше тебя!.. А
потом... А потом... - Он колебался, подыскивая более учтивое выражение, и
наконец резко сказал: - На женщине, которая, как всем известно, в течение
нескольких лет принадлежала другому мужчине, не женятся.
- Но это не мешало нам, кстати сказать, регулярно обедать в ее доме и
пользоваться ее услугами, - прошипела, закинув голову, готовая к атаке
г-жа Астье.
Не отвечая жене, даже не глядя на нее, словно считая, что она не может
быть судьей в вопросах чести, старик приблизился к сыну и сказал убежденно
и сердечно, причем от волнения щеки у него прыгали:
- Не делай этого, Поль!.. Ради имени, которое ты носишь, не делай
этого, мой мальчик, прошу тебя!
Он схватил сына за плечо и в порыве нежных чувств стал трясти его. Но
молодой человек высвободился: он не любил проявлений чувствительности.
- Я не нахожу... Я держусь иного мнения... - защищался он общими
фразами.
Перед непроницаемостью этого лица, перед этим бегающим взглядом,
чувствуя, как далек от него сын, старик на правах главы семьи невольно
повысил голос. Но, подметив улыбку, которой обменялись сын с матерью, -
новое доказательство их соучастия в совершаемой подлости! - Леонар
окончательно вышел из себя. Он гремел, неистовствовал, угрожал, что будет
протестовать публично, напишет в газетах, что заклеймит их обоих, и мать и
сына, в своих книгах. Эта угроза, по его мнению, была самой страшной.
Когда он говорил о каком-нибудь персонаже давно минувших лет: "Я заклеймил
его в моих книгах!" - ему казалось, что ни одна кара не идет в сравнение с
этой. Однако на обоих союзников эта угроза не подействовала. Г-жа Астье,
привыкшая к ней почти так же, как к перетаскиванию сундука по коридорам,
ограничилась тем, что сказала, застегивая перчатки:
- Не забывайте, что рядом все слышно.
И действительно: несмотря на закрытую дверь и спущенные портьеры, из
гостиной доносился гул голосов.
С трудом сдерживая гнев, Леонар Астье протянул указательный палец к
самому лицу сына и прохрипел:
- Слушай меня внимательно, Поль: если то, о чем ты говоришь, свершится,
мы с тобой больше не увидимся! Я не буду у тебя на свадьбе и не желаю
видеть тебя у своего смертного ложа... Ты мне больше не сын... Я запрещаю
тебе переступать порог моего дома, я проклинаю тебя!
Поль, отодвинувшись, потому что палец почти дотрагивался до него,
невозмутимо ответил:
- Знаете, дорогой отец, проклинать, благословлять - это уже не принято
в домашнем быту. Даже в театре больше не проклинают и не благословляют.
- Но зато еще бьют, негодяй! - зарычал старик и занес руку.
Послышался гневный окрик матери: "Леонар!.." - а между тем Поль ловким
приемом боксера отклонил удар так же спокойно, как если бы это происходило
в зале Кейзера, и, не выпуская отведенной вниз руки отца, прошептал:
- Нет, нет, этого уж я не позволю!
Старый овернец в бешенстве пытался высвободиться, но, как он ни был еще
силен, его противник оказался сильнее. И в эту страшную минуту, когда отец
и сын стояли друг против друга с лицами, искаженныминенавистью,
обмениваясь взглядами убийц, дверь из гостиной приоткрылась и в ней
показалось младенчески добродушное, улыбающееся лицо дороднойдамы,
разукрашенной перьями и цветами.
- Простите, дорогой мэтр! Мне нужно вам сказать два слова... Ах, и
Аделаида здесь!.. И господин Поль!.. Очаровательно!.. Божественно!.. Ох!..
Ах!.. Семейная картина!..
В самом деле, это была семейная картина, вернее, картина современной
семьи, расколотой глубокой трещиной. Эта трещина проходит сверху донизу
сквозь все европейское общество, подрывая принципы иерархии и авторитета,
и она особенно грозна здесь, под величественным куполом дворца Мазарини,
где производится оценка семейных и всяких иных традиционных добродетелей,
где за них выдаются награды.
16
В восьмой камере, где должно было слушаться дело Альбена Фажа, после
бесконечного следствия и вмешательства влиятельных лиц, которые ставили
всяческие препоны судопроизводству, давка была необычайная. Никогда в этой
зале уголовного суда с выцветшими голубыми стенами и полинявшей позолотой
на карнизах, пропитанной запахом нищеты и человеческого пота, не теснилось
на грязных скамьях, не толпилось в проходах столько нарядной светской
публики, ни разу не видели здесь столько отделанных цветами шляп, столько
весенних нарядов от знаменитых портных, выделявшихся среди черных тог и
беретов судей и адвокатов. Люди все прибывали, двери не переставали
хлопать под напором бурного потока любопытных, тусклый свет, падавший на
площадку лестницы, освещал головы, прижатые одна к другой, высоко поднятые
и все же тянувшиеся вверх.
Везде знакомые, архизнакомые, надоевшиетак,чтохотьплачь,
завсегдатаи парижских празднеств, пышных похорон и первых представлений: и
Маргарита Оже в авангарде, и маленькая графиня Фодер, и красавица Генри из
американской миссии. А за ними академические жрицы: г-жа Анселен, вся в
лиловом, под руку со старейшиной адвокатов Равераном; г-жа Эвиза -
настоящий куст роз, окруженная черным жужжащим роем молодых начинающих
адвокатов, а позади трибунала, на местах, отведенных для избранной
публики, - Данжу. Он стоял, скрестив руки, возвышаясь над собранием и
судьями, выставляя напоказ на фоне окна свой резко очерченный профиль
старого актера, который сорок лет подряд мелькает всюду, - образец
светской банальности в ее самом скучном выражении. Кроме Астье-Рею и
барона Юшенара, вызванных в качестве свидетелей, он был единственным
академиком, имевшим смелость явиться в суд, не убоявшимся даже речи
защитника Альбена Фажа, заядлого насмешника Маржери, который одним своим
гнусавым голосом возбуждал хохот публики и судей.
Будет над чем посмеяться! Это чувствовалось в воздухе, угадывалось в
шаловливо склоненных судейских беретах, в блеске глаз, в многозначительных
взглядахиулыбках,которымииздалиобменивалисьмеждусобой
присутствующие. Столькозабавныхисторийпередавалосьвпублике
относительно любовных похождений горбуна, только что занявшего место на
скамье подсудимых! Уродец, подняв длинную напомаженную голову, из-за
решетки окинул зал одним из тех ястребиных взглядов, в значении которых
никогда не ошибаются женщины. Рассказывали о каких-то компрометирующих
письмах, об объяснениях, представленных обвиняемым, о том, что он назвал
имена двух-трех светских львиц, - имена, всем известные, фигурирующие во
всех грязных делах. Один экземпляр этой объяснительной записки переходил
из рук в руки на скамье журналистов: то была наивная и претенциозная
автобиография, в которой глупое бахвальство уродца переплеталосьс
тщеславием самоучки, но в которой не было ни намека на ожидавшиеся
разоблачения.
Фаж сообщал господам судьям, что родился он близ Васси (Верхняя Марна)
и был прямой, как все люди, - это утверждает каждый горбун, - но в
пятнадцать лет упал с лошади, повредил себе позвоночник и стал горбатым.
Как большинство калек, он медленно развивался в половом отношении,
влечение к женщинам явилось у него поздно, но овладело им с невероятной
силой. Это было в то время, когда он работал у одного книгопродавца в
пассаже Панорам. Уродство мешало его победам, и он стал искать способ
заработать много денег. История его похождений, чередуясь с повествованием
о подлогах, о приемах, к которым он прибегал, о составе чернил, обработке
пергамента, пестрела следующими названиями глав: "Моя первая жертва",
"Анжелика-брошюровщица", "За пунцовую ленту", "Деревенскаяярмарка",
"Знакомство с Астье-Рею","Таинственныечернила","Вызовхимикам
Французской академии".
Чтение этой записки вызвало недоумение: как мог непременный секретарь
Французской академии, а вместе с ним официальная наука и литература
позволить так себя дурачить в продолжение двух-трех лет невежественному
калеке, набившему себе голову всяким библиотечным хламом, обрывками плохо
переваренных книг? В этом-то и заключался комизм дела Альбена Фажа и
причина такого стечения публики. Люди явились сюда посмотреть на Академию,
пригвожденную к позорному столбу в лицеАстье-Рею,котороговсе
присутствующие искали глазами в первом ряду свидетелей.Онсидел
неподвижно, погруженный в свои мысли, еле отвечал, не поворачивая головы,
на льстивые пошлости Фрейде, стоявшего сзади него в черных перчатках, с
широким крепом на шляпе: он носил траур по только что умершей сестре.
Вызванный в качестве свидетеля со стороны защиты, милейший кандидат
боялся, как бы это не повредило ему во мнении учителя, и он оправдывался,
объясняя, что встречал этого прохвоста у Ведрина. Но шепот его тонул в
шуме залы, в монотонном гудении суда, вызывающего стороны и сбывающего с
рук одно дело за другим под непрестанно повторяющиеся возгласы: "Отложить
на неделю, отложить на неделю!.." Эти восклицания падали, как удары
гильотины, обрывая возражения адвокатов и жалобные мольбы несчастных,
раскрасневшихся, утиравших пот со лба перед решеткой: "Но позвольте,
господин председатель..." "Отложить на неделю!.."
Порой в глубине залы раздавался отчаянный вопль, руки растерянно
поднимались.
- Я здесь, господин председатель!.. Только не могу подойти!.. Очень
много народа!
- Отложить на неделю!
Кому довелось быть свидетелем таких проявлений усердия, такой быстроты
в работе символических весов, тот навсегда сохранит высокое мнение о
правосудии. Словно присутствуешь при отпевании "на почтовых" какого-нибудь
нищего священником чужого прихода.
Наконец председатель провозгласил:
- Дело Альбена Фажа!
Мертвая тишина водворилась не только в зале, но и на лестнице, где люди
влезали на скамейки, чтобы лучше видеть. Затем после краткого бормотания
перед судейским столом свидетели один за другим потянулись между тесными
рядами тог в отведенную для них унылую залу, пустую и мрачную, с каменным
стершимся полом, выходившую окнами в узенький переулок.Астье-Рею,
которого должны были вызвать первым, не вошел туда, он шагал взад и вперед
по темному коридору между залами. Фрейде хотел остаться с ним, но он глухо
сказал:
- Нет, нет!.. Оставьте меня... Я хочу побыть один!..
Сконфуженному кандидату пришлось присоединиться к другим свидетелям:
разбившись на маленькие группы, они беседовали между собой. Здесь, были
барон Юшенар, палеограф Бос, химикДельпеш,эксперты-графологии
хорошенькие девицы, чьи портреты украшали стены в комнате Альбена Фажа, -
они безмерно радовались рекламе, которую создаст им этот процесс, громко
хохотали, демонстрировали свои умопомрачительные шляпки, составлявшие
резкий контраст с полотняным чепцом и вязенками находившейся тут же
привратницы Счетной палаты. Ведрин был тоже вызван в суд; Фрейде подсел к
нему на широкий подоконник открытого окна. Попав в круговорот, унесенные
двумя встречными потоками, которые так легко разлучают в Париже людей,
товарищи не видались с прошлого лета и свиделись только на похоронах
бедняжки Жермен. Ведрин пожимал руки своему другу, расспрашивало
здоровье, душевном состоянии после постигшего его несчастья. Кандидат
пожал плечами:
- Тяжко, конечно, но что прикажешь делать! Я примирился...
Ведрин вытаращил глаза, потрясенный таким диким эгоизмом.
- Черт возьми! Ты только подумай: два раза за годонименя
проваливают!..
Единственным настоящим постигшим Фрейде несчастьем был его провал при
баллотировке на кресло Рипо-Бабена, ускользнувшее от него так же, как и
кресло Луазильона... Наконец он догадался и глубоко вздохнул... Ах да!..
Его Жермен... Много ей было хлопот в последнюю зиму из-за этих злополучных
выборов... Два званых обеда в неделю; до двенадцати, до часа ночи она
разъезжала на своем кресле с одного конца гостиной на другой. Она положила
на это свои последние силы, она отдалась борьбе с еще большим увлечением,
с еще большим подъемом, чем брат. И перед смертью, перед самой смертью,
когда она уже не могла говорить, ее бедные, сведенные судорогой пальцы еще
что-то подсчитывали, теребя простыню.
- Да, милый мой, она скончалась, занимаясь подсчетами, взвешивая мои
шансы на это проклятое кресло... Боже мой! Хотя бы только ради нее я
добьюсь этого кресла, попаду в Академию наперекор им, в память дорогой
покойницы.
Он внезапно остановился, затем изменившимся, упавшим голосом добавил:
- Впрочем, я не знаю, для чего я тебе это говорю... Но, с тех пор как
они вбили мне это в голову, я уже ни о чем другом не могу думать... Сестра
моя умерла, а я почти ее не оплакивал... Надо было делать визиты,
"вымаливать кресло в Академии", как кто-то выразился. Я сохну... я
гибну... Это настоящее безумие...
Резкость слов, взволнованный тон, придававший им еще большую едкость, -
все это было так не похоже на Фрейде, обычно такого кроткого, любезного,
жизнерадостного. Растерянный взгляд, страдальческая морщина налбу,
горячие ладони изобличали страсть, манию. Однако встреча с Ведрином,
казалось, подействовала на него благотворно, он сталрасспрашивать
приятеля с неподдельной сердечностью:
- Что поделываешь?.. Как поживаешь?.. Как жена, дети?
Художник отвечал со своей обычной спокойной улыбкой. Слава богу, все
семейство чувствует себя прекрасно. Малютку собираются отнять от груди.
Мальчишка все так же красив и с прежним нетерпением ждет столетия старика
Рею. А сам он работает. Две картины выставил в Салоне в этом году. Их там
неплохо поместили, и проданы они были довольно выгодно. Зато один из
кредиторов, столь же неосторожный, сколь и свирепый, сцапал за долги
паладина, и паладин, перекочевывая с места на место, загромоздив сперва
нижний этаж великолепного дома на Римской, переехав потом на конюшню в
Батиньоль, теперь попал в коровник в Левалуа, куда они всей семьей время
от времени ходят навещать его.
- Вот она, слава! - добавил, смеясь, Ведрин, но тут пристав вызвал
свидетеля Астье-Рею.
Силуэт непременного секретаря на мгновение обрисовался в пыльной полосе
света, падавшего из окна судейской залы. Астье держался прямо и спокойно,
только спина его, за которой он не следил, и широкие вздрагивающие плечи
выдавали его глубокое волнение.
- Бедный Крокодил! - прошептал скульптор. - Он проходит через тяжкие
испытания... Эта история с автографами, женитьба сына...
- Поль Астье женился?
- Три дня тому назад, на герцогине... Нечто вроде морганатического
брака. Присутствовали мамаша молодого человека, четыре свидетеля, а больше
никого не было. Без меня, разумеется, не обошлось: какой-то рок заставляет
меня быть участником всех событий в семье Астье.
Ведрин рассказал, как он был потрясен, увидев в зале мэрии герцогиню
Падовани, бледную как смерть, отчаявшуюся, в ореоле седых волос, своих
чудесных волос, которые она уже не считала нужным красить. Рядом с ней его
сиятельство Поль Астье, улыбающийся, холодный и все такой же красивый...
Все молча смотрят друг на друга, не знают, что сказать. Наконец один из
чиновников мэрии, взглянув на старых дам, счел своим долгом заметить,
расшаркиваясь с любезной улыбкой: "Мы ждем невесту..." "Невеста здесь", -
ответила герцогиня, приближаясь с высоко поднятой головой.
- Из мэрии, где дежурный помощник мэра был настолько тактичен, что
воздержался от какой-либо речи, мы поехали в монастырь на улице Вожирар.
Аристократическая церковь, вся вызолоченная, убранная цветами, залитая
светом ярко горящих люстр, - и ни одной души. Только новобрачные и
свидетели, разместившиеся в одном ряду стульев, слушали,какего
высокопреосвященство папский нунций Адриани бормотал под нос длиннейшую
проповедь, читая ее по книге с раскрашенными картинками. И до чего было
забавно, когда этот светского вида прелат, с длинным носом и тонкими
губами, в лиловой, обтягивающей его худые плечи пелерине, говорил о "чести
супруга", о "юных прелестях супруги", искоса бросая ехидный и злобный
взгляд на жалкую чету, преклонившую колена на бархатной скамейке! Потом -
выход из церкви, холодное прощание под сводами монастырька и вздох
облегчения, вырвавшийся у герцогини:"Славабогу!Кончилось!"-
вырвавшийся с такой безнадежностью, словно она измерила глубину пропасти и
бросается в нее с открытыми глазами, только чтобы сдержать данное ею
слово.
- Да, немало я видел на своем веку мрачного и прискорбного, - продолжал
Ведрин, - но ничто меня так не потрясло, как свадьба Поля Астье.
- Ну и негодяй же наш молодой друг! - сквозь зубы процедил Фрейде.
- Да, это один из наших красивых struggle for lifer'ов.
Скульптор повторил это слово и сделал на нем ударение; struggle for
lifer'ов - так он называл новую породу мелких хищников, для которых
"борьба за существование", это замечательное открытие Дарвина, служит лишь
научным обоснованием всякого рода подлостей.
- Как бы то ни было, а теперь он богат... Его желание исполнилось. На
этот раз нос не свел его с прямого пути! - заметил Фрейде.
- Подождем - увидим... Герцогиня не из покладистых, а у него, когда он
был в мэрии, взгляд предвещал недоброе!.. И если старая жена будет ему в
тягость, мы еще, быть может, увидим на скамье подсудимых сына и внука
Бессмертных.
- Свидетель Ведрин! - во весь голос крикнул пристав.
Взрыв хохота шумливой толпы, теснившейсявзале,донессяиз
раскрывшихся дверей.
- Ну и весело у них там! - заметил полицейский, стоявший в коридоре на
карауле.
В комнате свидетелей, мало-помалу опустевшей во время беседы двух
друзей, остались теперь только Фрейде и привратница Счетной палаты, совсем
растерявшаяся от предстоящего вызова в залу суда и все время машинально
теребившая завязки своего чепца. Что касается кандидата, то он, напротив,
ждал этого единственного случая публично воскурить фимиам Французской
академии и ее непременному секретарю в кратком слове, которое будет
напечатано в газетах и явится как бы вступлением к его речи при приеме в
Академию. Оставшись один - старуху уже вызвали, - кандидат ходил большими
шагами по комнате и останавливался у окна, округляя периоды, плавно
вытягивая руки в черных перчатках. А напротив суда, в мрачном и ветхом, с
обвалившейся штукатуркой домишке, от которого так и несло ютившимся там
отвратительным, постыдным ремеслом,егожестыистолковалисовсем
по-иному... Голая жирная рука отдернула розовую занавеску и ответила едва
уловимым двусмысленным приглашением... "Ох уж этот Париж!.." Лицо будущего
академика залила краска стыда. Он поспешил отойти от окна и укрылся в
коридоре.
- Теперь говорит прокурор, - прошептал полицейский, меж тем как в
душной до одурения зале гремел притворно негодующий голос:
- Вы злоупотребили невинной страстью старика...
- Как же это?.. А меня?.. - невольно воскликнул Фрейде.
- Про вас они, должно быть, забыли...
"Вот так всегда!.." - с грустью подумал бедняга.
Громовым хохотом встретила собравшаяся публикаразборподложной
коллекции Мениль-Каз: письма королей, пап, императриц, маршала Тюрена,
Бюффона, Монтеня, Ла Боэси, Клемансы Изор (*48), и при каждом новом имени
из этого фантастического списка, свидетельствовавшегоочудовищной
наивности официального историка, о глупейшем положении всей Французской
академии, одураченной гномом, веселье все росло. Фрейде не в состоянии был
выносить глумливый хохот толпы, насмехавшейся над его покровителем и
учителем Астье-Рею, тем более что этот смех задевал и его самого, наносил
тяжкий удар его кандидатуре. Он выбежал из коридора, спустился вниз, долго
бродил по дворам, по тротуару у ограды и наконец смешался с толпой,
выходившей из суда. Здесь уже суетились выездные лакеи и слышался стук
экипажей. В догорающем свете чудесного июньского дняоткрывающиеся
розовые, белые, лиловые и зеленые зонтики казались гигантскими цветами
всевозможных оттенков. Взрывы хохота слышались отовсюду, как при выходе из
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145
146
147
148
149
150
151
152
153
154
155
156
157
158
159
160
161
162
163
164
165
166
167
168
169
170
171
172
173
174
175
176
177
178
179
180
181
182
183
184
185
186
187
188
189
190
191
192
193
194
195
196
197
198
199
200
201
202
203
204
205
206
207
208
209
210
211
212
213
214
215
216
217
218
219
220
221
222
223
224
225
226
227
228
229
230
231
232
233
234
235
236
237
238
239
240
241
242
243
244
245
246
247
248
249
250
251
252
253
254
255
256
257
258
259
260
261
262
263
264
265
266
267
268
269
270
271
272
273
274
275
276
277
278
279
280
281
282
283
284
285
286
287
288
289
290
291
292
293
294
295
296
297
298
299
300
301
302
303
304
305
306
307
308
309
310
311
312
313
314
315
316
317
318
319
320
321
322
323
324
325
326
327
328
329
330
331
332
333
334
335
336
337
338
339
340
341
342
343
344
345
346
347
348
349
350
351
352
353
354
355
356
357
358
359
360
361
362
363
364
365
366
367
368
369
370
371
372
373
374
375
376
377
378
379
380
381
382
383
384
385
386
387
388
389
390
391
392
393
394
395
396
397
398
399
400
401
402
403
404
405
406
407
408
409
410
411
412
413
414
415
416
417
418
419
420
421
422
423
424
425
426
427
428
429
430
431
432
433
434
435
436
437
438
439
440
441
442
443
444
445
446
447
448
449
450
451
452
453
454
455
456
457
458
459
460
461
462
463
464
465
466
467
468
469
470
471
472
473
474
475
476
477
478
479
480
481
482
483
484
485
486
487
488
489
490
491
492
493
494
495
496
497
498
499
500
501
502
503
504
505
506
507
508
509
510
511
512
513
514
515
516
517
518
519
520
521
522
523
524
525
526
527
528
529
530
531
532
533
534
535
536
537
538
539
540
541
542
543
544
545
546
547
548
549
550
551
552
553
554
555
556
557
558
559
560
561
562
563
564
565
566
567
568
569
570
571
572
573
574
575
576
577
578
579
580
581
582
583
584
585
586
587
588
589
590
591
592
593
594
595
596
597
598
599
600
601
602
603
604
605
606
607
608
609
610
611
612
613
614
615
616
617
618
619
620
621
622
623
624
625
626
627
628
629
630
631
632
633
634
635
636
637
638
639
640
641
642
643
644
645
646
647
648
649
650
651
652
653
654
655
656
657
658
659
660
661
662
663
664
665
666
667
668
669
670
671
672
673
674
675
676
677
678
679
680
681
682
683
684
685
686
687
688
689
690
691
692
693
694
695
696
697
698
699
700
701
702
703
704
705
706
707
708
709
710
711
712
713
714
715
716
717
718
719
720
721
722
723
724
725
726
727
728
729
730
731
732
733
734
735
736
737
738
739
740
741
742
743
744
745
746
747
748
749
750
751
752
753
754
755
756
757
758
759
760
761
762
763
764
765
766
767
768
769
770
771
772
773
774
775
776
777
778
779
780
781
782
783
784
785
786
787
788
789
790
791
792
793
794
795
796
797
798
799
800
801
802
803
804
805
806
807
808
809
810
811
812
813
814
815
816
817
818
819
820
821
822
823
824
825
826
827
828
829
830
831
832
833
834
835
836
837
838
839
840
841
842
843
844
845
846
847
848
849
850
851
852
853
854
855
856
857
858
859
860
861
862
863
864
865
866
867
868
869
870
871
872
873
874
875
876
877
878
879
880
881
882
883
884
885
886
887
888
889
890
891
892
893
894
895
896
897
898
899
900
901
902
903
904
905
906
907
908
909
910
911
912
913
914
915
916
917
918
919
920
921
922
923
924
925
926
927
928
929
930
931
932
933
934
935
936
937
938
939
940
941
942
943
944
945
946
947
948
949
950
951
952
953
954
955
956
957
958
959
960
961
962
963
964
965
966
967
968
969
970
971
972
973
974
975
976
977
978
979
980
981
982
983
984
985
986
987
988
989
990
991
992
993
994
995
996
997
998
999
1000