баки?" А я ему на это: "Нет, сударь, он их не красит. Такому весельчаку не
до того". Я, значит, доложил об этом господину Вотрену, а он сказал: "Хорошо
сказано, паренек! Так всегда и отвечай. Чего уж неприятнее, как ежели узнают
о твоих слабостях. От этого, глядишь, и брак расстроился".
- Да и ко мне на рынке подъезжали, не видела ли, дескать, я его, когда
он надевает рубашку. Прямо смех! Слышишь, - сказала она, прерывая себя, - на
Валь-де-Грас пробило уже без четверти десять, а никто и не шелохнется.
- Хватилась! Да никого и нет. Госпожа Кутюр со своей девицей еще с
восьми часов пошли к причастию к святому Этьену. Папаша Горио вышел с
каким-то свертком. Студент вернется только в десять, после лекций. Я убирал
лестницу и видел, как они уходили, еще папаша Горио задел меня своим
свертком, твердым, как железо. И чем он только промышляет, этот старикашка?
Другие его гоняют, как кубарь, а все-таки он человек хороший, лучше их всех.
Дает-то он пустяки, зато уж дамы, к которым он посылает меня иной раз,
отваливают на водку - знай наших, ну, да и сами разодеты хоть куда.
- Уж не те ли, что он зовет своими дочками? Их целая дюжина.
- Я ходил только к двум, тем самым, что приходили сюда.
- Никак хозяйка завозилась; поднимет сейчас гам, надо итти. Кристоф,
постереги-ка молоко от кошки.
Сильвия поднялась к хозяйке.
- Что это значит, Сильвия? Без четверти десять, я сплю, как сурок, а
вам и горя мало. Никогда не бывало ничего подобного.
- Это все туман, такой, что хоть ножом его режь.
- А завтрак?
- Куда там! В ваших жильцов, видно бес вселился, - они улепетнули ни
свет ни пора.
- Выражайся правильно, Сильвия, - заметила г-жа Воке, - говорят: ни
свет ни заря.
- Ладно, буду говорить по-вашему. А завтракать можете в десять часов.
Мишонетка и ее Порей еще не ворошились. Только их и в доме, да и те спят,
как колоды; колоды и есть.
- Однако, Сильвия, ты их соединяешь вместе, словно...
- Словно что? - подхватила Сильвия, заливаясь глупым смехом. - Из двух
выходит пара.
- Странно, Сильвия, как это господин Вотрен вошел сегодня ночью, когда
Кристоф уже запер на засов?
- Даже совсем напротив, сударыня. Он услыхал господина Вотрена и сошел
вниз отпереть ему. А вы уж надумали...
- Дай мне кофту и поживее займись завтраком. Приготовь остатки баранины
с картофелем и подай вареных груш, что по два лиара штука.
Через несколько минут Воке сошла вниз, как раз в то время, когда кот
ударом лапы сдвинул тарелку, накрывавшую чашку с молоком, и торопливо лакал
его.
- Мистигри! - крикнула Воке.
Кот удрал, но затем вернулся и стал тереться об ее ноги.
- Да, да, подмазывайся, старый подлюга! - сказала ему хозяйка. -
Сильвия! Сильвия!
- Ну! чего еще, сударыня?
- Смотри-ка, сколько вылакал кот!
- Это скотина Кристоф виноват, я же ему сказала накрыть на стол. Куда
это он запропастился? Не беспокойтесь, сударыня; это молоко пойдет для кофе
папаши Горио. Подолью воды, он и не заметит. Он ничего не замечает, даже -
что есть.
- Куда пошел этот шут гороховый? - спросила г-жа Воке, расставляя
тарелки.
- Кто его ведает, где его черти носят?
- Переспала я, - заметила г-жа Воке.
- А свежи, как роза...
В эту минуту послышался звонок, и в столовую вошел Вотрен, напевая
басом:
Объехал я весь белый свет
И счастлив был необычайно...
- Хо! Хо! Доброе утро, мамаша Воке, - сказал он, заметив хозяйку и
игриво заключая ее в объятия.
- Ну же, бросьте...
- Скажите: "Нахал!" Говорите же! Вам ведь хочется сказать?.. Ну, так и
быть, помогу вам накрывать на стол. Разве я не мил, а?
Блондинок и брюнеток цвет
Умел везде срывать...
Сейчас я видел нечто странное...
случайно...
- А что? - спросила вдова.
- Папаша Горио был в половине девятого на улице Дофины у ювелира,
который скупает старое столовое серебро и галуны. Он продал ему за
кругленькую суммукакой-тодомашний предмет иззолоченого серебра,
сплющенный очень здорово для человека без сноровки.
- Да ну, в самом деле?
- Да. Я шел домой, проводив одного своего приятеля, который уезжает
совсем из Франции через посредство Компании почтовых сообщений; я дождался
папаши Горио, чтобы понаблюдать за ним, - так, для смеху. Он вернулся в наш
квартал, на улицу де-Грэ, где и вошел в дом к известному ростовщику по имени
Гобсек, - плут, каких мало, способен сделать костяшки для домино из костей
родного отца; это - еврей, араб, грек, цыган, но обокрасть его дело
мудреное: денежки свои он держит в банке.
- А чем же занимается папаша Горио?
- А тем, что разоряется, - ответил Вотрен. - Этот болван настолько
глуп, что тратится на девочек, а они...
- Вот он! - сказала Сильвия.
- Кристоф, - кликнул папаша Горио, - поднимись ко мне!
Кристоф последовал за Горио и вскоре сошел вниз.
- Ты куда? - спросила г-жа Воке слугу.
- По поручению господина Горио.
- А это что такое? - сказал Вотрен, вырывая из рук Кристофа письмо, на
котором было написано: Графине Анастази де Ресто. - Куда идешь? - спросил
Вотрен, отдавая письмо Кристофу.
- На Гельдерскую улицу. Мне велено отдать это письмо графине в
собственные руки.
- А что это там внутри?! - сказал Вотрен, рассматривая письмо на свет.
- Банковый билет?.. Не то! - Он приоткрыл конверт. - Погашенный вексель! -
воскликнул он. - Вот так штука! Любезен же старый дуралей. Иди, ловкач, -
сказал он, накрывая своей лапой голову Кристофа и перевертывая его, как
волчок, - тебе здорово дадут на водку.
Стол был накрыт. Сильвия кипятила молоко. Г-жа Воке разводила огонь в
печке; хозяйке помогал Вотрен, все время напевая:
Объехал я весь белый свет
И счастлив был необычайно...
Когда все было уже готово, вернулись г-жа Кутюр и мадмуазель Тайфер.
- Откуда вы так рано, дорогая? - спросила у г-жи Кутюр г-жа Воке.
- Мы с ней молились у святого Этьена дю-Мон; ведь сегодня нам предстоит
итти к господину Тайферу. бедная девочка дрожит, как лист, - отвечала г-жа
Кутюр, усаживаясь против печки и протягивая к топке свои ноги, обутые в
ботинки, от которых пошел пар.
- Погрейтесь, Викторина, - предложила г-жа Воке.
- Просить бога, чтобы он смягчил сердце вашего отца, дело хорошее, -
сказал Вотрен, подавая стул сироте. - Но этого мало. Вам нужен друг, чтобы
он выложил все начистоту этой свинье, этому дикарю, у которого, говорят, три
миллиона, а он не дает вам приданого. По теперешним временам и красивой
девушке приданое необходимо.
- Бедный ребенок, - посочувствовала г-жа Воке. - Послушайте, моя
голубка, ваш отец - чудовище. Он накликает на себя всяких бед.
При этих словах на глаза Викторины навернулись слезы, ивдова
замолчала, заметив знак, сделанный ей г-жой Кутюр.
- Хоть бы нам удалось повидать его, хоть бы я могла поговорить с ним и
передать ему прощальное письмо его жены! - снова начала вдова интендантского
комиссара. - Я не рискнула послать письмо по почте; он знает мой почерк.
- О женщины невинные, несчастные, гонимые, - воскликнул Вотрен, перебив
ее, - до чего же вы дошли! На-днях я займусь вашими делами, и все пойдет на
лад.
- О господин Вотрен, - обратилась к нему Викторина, бросая на него
влажный и горячий взор, не возмутивший, впрочем, спокойствия Вотрена, - если
у вас окажется возможность повидать моего отца, передайте ему, что его
любовь и честь моей матери мне дороже всех богатств мира. Если бы вам
удалось смягчить его суровость, я стала бы молиться за вас богу. Будьте
уверены в признательности...
- "Объехал я весь белый свет..." - иронически пропел Вотрен.
В этот момент спустились вниз Пуаре, мадмуазель Мишоно и Горио,
вероятно привлеченные запахом подливки, которую готовила Сильвия к остаткам
баранины. Когда нахлебники, приветствуя друг друга, сели за стол, пробило
десять часов, и с улицы послышались шаги студента.
- Вот и хорошо, господин Эжен; сегодня вы позавтракаете со всеми
вместе, - сказала Сильвия.
Студент поздоровался с присутствующими и сел рядом с папашей Горио.
- Со мной случилось удивительное приключение, - сказал он, наложив себе
вдоволь баранины и отрезая кусок хлеба, причем г-жа Воке, как и всегда,
прикинула на глаз весь этого куска.
- Приключение?! - воскликнул Пуаре.
- Так чему же вы дивитесь, старая шляпа? - сказал Вотрен, обращаясь к
Пуаре. - Господин Эжен создан для приключений.
Мадмуазель Тайфер робко взглянула на юного студента.
- Расскажите же нам о вашем приключении, - попросила г-жа Воке.
- Вчера я был на балу у своей родственницы, виконтессы де Босеан, в ее
великолепном особняке, где комнаты обиты шелком. Короче говоря, она устроила
нам роскошный праздник, на котором я веселился, как король...
- лек, - добавил Вотрен, прерывая его речь.
- Что вы этим хотите сказать? - вспыхнул Эжен.
- Я говорю - королек, потому что королькам живется гораздо веселее, чем
королям.
- Да, это верно, - заметил "д'акальщик" Пуаре, - я бы скорей предпочел
быть этой беззаботной птичкой, чем королем, потому что...
- На этом балу, - продолжал студент, обрывая Пуаре, - я танцовал с
однойиз первых красавиц, восхитительной графиней,самым прелестным
созданием, какое когда-либо встречал. Цветы персика красовались у нее на
голове, сбоку был приколот изумительный букет живых, благоухающих цветов. Да
что там! Разве женщина, одухотворенная танцем, поддается описанию? - надо ее
видеть! И вот сегодня, около девяти часов утра, я встретил эту божественную
графиню; она шла пешком по улице де-Грэ. О, как забилось мое сердце, я
вообразил, что...
- ...что она шла сюда, - продолжал Вотрен, окинув студента глубоким
взглядом. - А всего верней шла она к дядюшке Гобсеку, к ростовщику. Если вы
когда-нибудь копнете в сердце парижской женщины, то раньше вы найдете там
ростовщика, а потом уже любовника. Вашу графиню зовут Анастази де Ресто, и
живет она на Гельдерской улице.
При этом имени студент пристально взглянул на Вотрена. Папаша Горио
резко вскинул голову и устремил на обоих собеседников живой и тревожный
взор, поразивший всех.
- Кристоф пришел слишком поздно: она туда уже ходила! - скорбно
воскликнул Горио.
- Я угадал, - сказал Вотрен на ухо г-же Воке.
Горио ел машинально, не разбирая, что он ест. Никогда не казался он до
такой степени бестолковым и поглощенным своей заботой, как в этот раз.
- Господин Вотрен, какой бес назвал вам ее имя? - спросил Эжен.
- Ага! Вот оно что! Папаша-то Горио знает его отлично! Почему же не
знать и мне?!
- Господин Горио! - окликнул его студент.
- А? Что? Так вчера она была очень красива? - спросил бедняга старик.
- Кто?
- Госпожа де Ресто.
- Взгляните на старого скрягу, как разгорелись у него глаза! - сказала
Вотрену г-жа Воке.
- Уж не ее ли он содержит? - шепнула студенту мадмуазель Мишоно.
- О да! Она была бесподобно хороша, - продолжал Эжен, на которого жадно
смотрел папаша Горио. - Не будь самой госпожи де Босеан, моя божественная
графиня была бы царицей бала, молодые люди только и смотрели, что на нее, я
оказался двенадцатым в ее списке кавалеров; она была занята во всех
контрдансах. Все остальные женщины бесились. Если кто был вчера счастлив,
так это она. Совершенно правильно говорят, что нет ничего красивее фрегата
под всеми парусами, лошади на галопе и женщины, когда она танцует.
- Вчера - наверху счастья, у герцогини, а утром - на последней ступени
бедствия, у ростовщика: вот вам парижанка! - сказал Вотрен. - Когда мужья не
в состоянии поддерживать их необузданную роскошь, жены торгуют собой. А если
не умеют продаваться, распотрошат родную мать, лишь бы найти, чем блеснуть.
Словом, готовы на все что угодно. Старо, как мир!
Лицо папаши Горио, сиявшее, как солнце в ясный день, пока он слушал
Растиньяка, сразу омрачилось при этом жестоком замечании Вотрена.
- Ну, а где же ваше приключение? - спросила г-жа Воке. - Вы
разговаривали с ней? Спрашивали, не собирается ли она изучать право?
- Она не видела меня, - ответил Эжен. - Но встретить одну из самых
красивых парижанок на улице де-Грэ в девять часов утра, если она, наверно,
вернулась с бала в два часа ночи, разве это не странно? Только в Париже и
возможны такого рода приключения.
- Ну-ну! Бывают позабавнее! - воскликнул Вотрен.
Мадмуазель Тайфер была так поглощена предстоящим свиданием с отцом, что
еле слушала. Г-жа Кутюр подала ей знак, чтобы она встала из-за стола и шла
одеваться. Когда обе дамы вышли, папаша Горио последовал их примеру.
- Ну что! Видали? - сказала г-жа Воке Вотрену и остальным пансионерам.
- Ясно, что он разорился на подобных женщин.
- Меня не уверят никогда, что красавица графиня де Ресто принадлежит
папаше Горио! - воскликнул студент.
- Да мы и не стремимся вас уверить, - перебил его Вотрен. - Вы еще
слишком молоды, чтобы знать хорошо Париж; но когда-нибудь вы узнаете, что в
нем встречаются, как мы их называем, одержимые страстями.
При этих словах мадмуазель Мишоно насторожилась и бросила на Вотрена
понимающий взгляд. Ни дать ни взять - полковая лошадь, услышавшая звук
трубы.
- Так! Так! - перебил себя Вотрен, пристально взглянув на Мишоно. - Уж
не было ли и у нас кое-каких страстишек?
Старая дева потупила глаза, словно монашенка при виде голых статуй.
- И вот, - продолжал Вотрен, - эти люди уцепятся за какую-нибудь
навязчивую идею так, что не отцепишь. Жаждут они воды определенной, из
определенного колодца, нередко затхлого, и чтобы напиться из него, они
продадут жен и детей, продадут душу чорту. Для одних такой колодец -
азартная игра, биржа, собирание картин или насекомых, музыка; для других -
женщина, которая умеет их полакомить. Предложите этим людям всех женщин
мира, им наплевать: подай им только ту, которая удовлетворяет их страстям.
Частенько эта женщина вовсе их не любит, помыкает ими и очень дорого продает
им крохи удовлетворения, и что же? - моим проказникам это не претит: они
снесут в ломбард последнее одеяло, чтобы принести ей последнее свое экю.
Папаша Горио из их числа. Графиня обрабатывает его, потому что он не
болтлив, - вот вам высший свет! Жалкий чудак только о ней и думает. Вне
своей страсти, вы сами видите, он тупое животное. А наведите-ка его на эту
тему, и лицо его заиграет, как алмаз. Разгадка его тайны - штука нехитрая.
Сегодня утром он отнес серебряную вещь на перелив; я видел, как он входил к
дядюшке Гобсеку на улице де-Грэ. Следите хорошенько! Придя оттуда, он
посылает к графине де Ресто этого дурака Кристофа, который показал нам адрес
на письме, куда был вложен погашенный вексель. Ясно, что раз графиня тоже
ходила к старому ростовщику, значит дело было крайне спешное. Папаша Горио
любезно уплатил вместо нее. Чтобы разобраться в этом деле, не надо быть семи
пядей во лбу. Все доказывает вам, юный мой студент, что, пока графиня
смеялась, танцовала, ломалась, потряхивала персиковыми цветами и подбирала
пальчиками платье, - у ней, как говорится, сердце было не на месте при мысли
о просроченных векселях - своих или любовника.
- Вы возбуждаете во мне непреодолимое желание узнать правду. Завтра же
пойду к графине де Ресто! - воскликнул студент.
- Да, - подтвердил Пуаре, - завтра надо пойти к графине де Ресто.
- Может быть, вы встретите там и чудака Горио, который явится получить
что следует за свою любезность.
- Значит, ваш Париж - грязное болото, - сказал Эжен с отвращением.
- И презабавное, - добавил Вотрен. - Те, кто пачкается в нем, разъезжая
в экипажах, - это порядочные люди, а те, кто пачкается, разгуливая пешком, -
мошенники. Стащите, на свою беду, какую-нибудь безделку, вас выставят на
площади Дворца правосудия, как диковину. Украдите миллион, и вы во всех
салонах будете ходячей добродетелью. Для поддержания такой морали вы платите
тридцать миллионов в год жандармам и суду. Мило!
- Как? Папаша Горио продал на перелив свою серебряную золоченую чашку?
- воскликнула Воке.
- Не было ли там на крышке двух горлинок? - спросил Эжен.
- Вот именно.
- А ведь он очень дорожил своим прибором, он плакал, когда плющил блюдо
и чашку. Случайно я это видел, - сказал Эжен.
- Они ему были дороже жизни, - ответила Воке.
- Видите, какая страсть в нашем чудаке! - воскликнул Вотрен. - Эта
женщина знает, как его раззадорить.
Студент поднялся к себе наверх. Вотрен ушел из дому. Через несколько
минут г-жа Кутюр и Викторина сели в фиакр, за которым посылали Сильвию.
Пуаре предложил руку мадмуазель Мишоно, и они вдвоем отправилисьв
Ботанический сад - провести там два часа лучшего времени дня.
- Ну вот, они вроде как и женаты, - сказала толстуха Сильвия. - Сегодня
первый раз выходят вместе. Оба до того сухи, что, стукнись они друг об
дружку, так брызнут искры, будто от огнива.
- Тогда прощай шаль мадмуазель Мишоно: загорится, словно трут, - смеясь
заметила г-жа Воке.
Вернувшись в четыре часа дня, папаша Горио увидел при свете коптивших
ламп Викторину с красными от слез глазами. Г-жа Воке слушала рассказ о
неудачной утренней поездке к г-ну Тайферу. Досадуя на настойчивость дочери и
этой старой женщины, Тайфер решил принять их, чтобы объясниться.
- Представьте себе, дорогая моя, - жаловалась г-жа Кутюр вдове Воке, -
он даже не предложил Викторине сесть, и она все время стояла. Мне же он
сказал без раздраженья, совершенно холодно, чтобы мы не трудились ходить к
нему и что мадмуазель, - он так и не назвал ее дочерью, - уронила себя в его
мнении, беспокоя его так назойливо (один-то раз в год, чудовище!); что, мол,
Викторине не на что притязать, так как ее мать вышла замуж, не имея
состояния; словом, наговорил самых жестоких вещей, отчего бедная девочка
залилась горючими слезами. Она бросилась к ногам отца и мужественно заявила,
что была так настойчива лишь ради матери и безропотно подчинится его воле,
но умоляет его прочесть завещание покойницы; достала письмо и подала ему,
говоря самые трогательные, чудесные слова; даже не знаю, откуда они у нее
брались, видно их подсказал ей сам бог: такое вдохновение нашло на бедного
ребенка; я слушала ее и плакала, как дурочка. А знаете, как вел себя этот
ужасный человек? Он стриг ногти, письмо же, омоченное слезами бедной госпожи
Тайфер, швырнул на камин, сказав: "Хорошо!" Он хотел поднять дочь с пола, но
Викторина хватала и целовала его руки, а он их вырывал. Разве это не
злодейство? Тут вошел его дуралей-сын и даже не поздоровался с сестрой.
- Ведь это же чудовища! - воскликнул папаша Горио.
- Затем, - продолжала г-жа Кутюр, не обращая внимания на восклицание
старика, - отец и сын распрощались с нами, ссылаясь на спешные дела. Вот вам
и все наше посещение. По крайней мере он видел свою дочь. Не понимаю, как он
может отрекаться от нее, ведь они похожи друг на друга, как две капли воды.
Жильцы и нахлебники со стороны, прибывая друг за другом, обменивались
приветствиями и всяким вздором, который в известных слоях парижского
общества часто сходит за веселое остроумие, -его основой является
какая-нибудь нелепость, а вся соль - в произношении и жесте. Этот жаргон
непрестанно меняется.Шутка, порождающаяего, не живетимесяца.
Политическое событие, уголовный процесс, уличная песенка, выходки актеров -
все служит пищей для подобной игры ума, состоящей в том, что собеседники,
подхватив на лету какую-нибудь мысль или словцо, перекидывают их друг другу,
как волан. После недавнего изобретения диорамы, достигшей более высокой
степени оптической иллюзии, чем панорама, в некоторых живописных мастерских
привилась нелепая манера добавлять к словам окончание "рама", и эту манеру,
как некий плодоносный черешок, привил к "Дому Воке" один из завсегдатаев,
юный художник.
- Ну, господин Пуаре, -сказал музейный чиновник, - как ваше
здоровьерама? - И, не дожидаясь ответа, обратился к г-же Кутюр и Викторине:
- Милые дамы, у вас горе?
- А будем мы обедать? Мой желудок ушел usque ad talones, - воскликнул
студент-медик Орас Бьяншон, друг Растиньяка.*В пятки (лат.).
- Какая сегодня студерама! - заметил Вотрен. - Ну-ка, подвиньтесь,
папаша Горио. Какого чорта! Вы своей ногой заслонили все устье печки.
- Достославный господин Вотрен, - сказал Бьяншон, - а почему вы
говорите "студерама"? Это неправильно, надо - "стужерама".
- Нет, - возразил музейный чиновник, - надо - "студерама", - ведь
говорится: "студень".
- Ха! Ха!
- А вот и егопревосходительствомаркиз де Растиньяк, доктор
кривдоведения! - Воскликнул Бьяншон, хватая Эжена за шею и сжимая ее, как
будто собирался задушить его. - Эй вы, ко мне, на помощь!
Мадмуазель Мишоно вошла тихонько, молча поклонилась, молча села рядом с
тремя женщинами.
- Меня всегда пробирает дрожь от этой старой летучей мыши, - шепнул
Бьяншон Вотрену. - Я изучаю систему Галля[48] и нахожу у Мишоно шишки Иуды.
- А вы были с ним знакомы? - спросил Вотрен.
- Кто же с ним не встречался! - ответил Бьяншон. - Честное слово, эта
белесая старая дева производит впечатление одного из тех длинных червей,
которые в конце концов съедают целую балку.
- Это значит вот что, молодой человек, - произнес Вотрен, разглаживая
бакенбарды:
И розой прожила, как розы, только утро -
Их красоты предел[48].
- Ага, вот и замечательный суп из чеготорамы! - воскликнул Пуаре,
завидев Кристофа, который входил, почтительно неся похлебку.
- Простите, это суп из капусты, - ответила г-жа Воке.
Все молодые люди покатились со смеху.
- Влип Пуаре!
- Пуарета влипла!
- Отметьте два очка маменьке Воке, - сказал Вотрен. - Вы обратили
внимание на туман сегодня утром? - спросил музейный чиновник.
- То был, - сказал Бьяншон, - туман неистовый и беспримерный, туман
удушливый, меланхолический, унылый, беспросветный, как Горио.
- Гориорама, потому что в нем ни зги не видно, - пояснил художник.
- Эй, милорд Гоуриотт, это разговариуайт об уас.
Сидя в конце стола у двери, в которую входила подававшая прислуга,
папаша Горио приподнял голову и нюхал взятый из-под салфетки кусок хлеба, -
по старой коммерческой привычке, еще проявлявшейся иногда.
- Ну, по-вашему, не хорош, что ли, хлеб? - резко крикнула Воке,
покрывая своим голосом звон тарелок, ложек и голоса других.
- Наоборот, сударыня, он испечен из этампской муки первого сорта, -
ответил Горио.
- Откуда вы это знаете? - спросил Эжен.
- По белизне, на вкус.
- На вкус носа? Ведь вы же нюхаете хлеб, - сказала г-жа Воке. - Вы
становитесь так бережливы, что в конце концов найдете способ питаться
запахом из кухни.
- Тогда возьмитепатент на это изобретение - наживете большое
состояние! - крикнул музейный чиновник.
- Полноте, он это делает, чтобы убедить нас, будто был вермишельщиком,
- заметил художник.
- Так у вас не нос, а колба? - снова ввязался музейный чиновник.
- Кол?.. как? - спросил Бьяншон.
- Кол-о-бок.
- Кол-о-кол.
- Кол-о-брод.
- Кол-ода.
- Кол-баса.
- Кол-чан.
- Кол-пик.
- Кол-рама.
Восемь ответов прокатились по зале с быстротою беглого огня и вызвали
тем больше смеха, что папаша Горио бессмысленно глядел на сотрапезников,
напоминая человека, который старается понять чужой язык.
- Кол?.. - спросил он Вотрена, сидевшего с ним рядом.
- Кол-пак, старина! - ответил Вотрен и, хлопнув ладонью по голове
папаши Горио, нахлобучил ему шляпу по самыеглаза.Бедный старик,
озадаченный этим внезапным нападением, продолжал сидеть некоторое время
неподвижно. Кристоф унес его тарелку, думая, что старик кончил есть суп, и
когда папаша Горио, сдвинув со лба шляпу, взялся за ложку, он стукнул ею по
пустому месту. Раздался взрыв общего смеха.
- Сударь, - сказал старик, - вы шутник дурного тона, и, если вы
позволите себе еще раз так нахлобучивать...
- То что будет, папенька? - прервал его Вотрен.
- То когда-нибудь вы дорого поплатитесь за это...
- В аду, не правда ли? - спросил художник. - В том темном уголке, куда
ставят в наказанье озорных ребят!
- Мадмуазель, что же вы не кушаете? - обратился Вотрен к Викторине. -
Видно, ваш папенька оказался упористым?
- Один ужас, - ответила г-жа Кутюр.
- Надо наставить его на ум.
- Но, поскольку мадмуазель не ест, - сказал Растиньяк, сидевший рядом с
Бьяншоном, - она могла бы возбудить иск о возврате денег за питание. Э! Э!
Глядите, как папаша Горио уставился на мадмуазель Тайфер.
Старик, забыв обиду, разглядывал бедную девушку, в чертах которой ярко
отражалось неподдельное страдание, страдание дочери, любящей своего отца и
отвергнутой им.
- Дорогой мой, - говорил шопотом Эжен Бьяншону, - мы ошибались
относительно папаши Горио. Это не дурак и не человек без нервов. Приложи к
нему твою систему Галля и поделись со мной своими мыслями на этот счет. Я
видел этой ночью, как он скручивал серебряное золоченое блюдо, точно оно из
воска, и сейчас его лицо говорит о незаурядных чувствах. Жизнь его кажется
мне очень таинственной и стоит изучения. Напрасно смеешься, Бьяншон, я не
шучу.
- Что этот человек - врачебный случай, я согласен, - ответил Бьяншон, -
и если он захочет, я готов произвести вскрытие.
- Нет, ты пощупай его голову.
- Ишь ты, а вдруг его глупость заразительна!
На следующий день, часа в три, Растиньяк, одетый очень элегантно,
отправился к графине де Ресто, предаваясь дор'огой тем безрассудно-ветреным
надеждам, что вносят в жизнь молодых людей столько прекрасных волнующих
переживаний; тогда для них не существует ни препятствий, ни опасностей, они
во всем видят успех, поэтизируют свою жизнь одной игрой воображения, а когда
рушатся их планы, основанные только на необузданных желаньях, то сразу
впадают в уныние и чувствуют себя несчастными; хорошо, что они неопытны и
робки, иначе общественный порядок стал бы невозможен. Эжен шел, принимая все
предосторожности, чтобы не запылиться, но в то же время обдумывал свой
разговор с графиней де Ресто, запасался остроумием, сочинял ответы в
воображаемой беседе, оттачивал тонкие выражения и фразы в духе Талейрана,
предполагая всякие счастливые возможности для любовного признания, на
котором он строил свое будущее. Студент, однако, запылился, - пришлось в
Пале-Рояле чистить штаны и сапоги.
"Будь я богат, - размышлял Эжен, разменивая монету в сто су, взятую на
крайний случай, - ехал бы я себе в карете и мог бы думать на свободе".
Наконец он добрался до Гельдерской улицы и спросил графиню де Ресто.
Как человек, уверенный в своем конечном торжестве, Эжен с немою яростью, но
все же выдержал презрительные взгляды челяди, заметившей, что он шел пешком
по двору, не слыхавшей шума экипажа у ворот. Эти взгляды ощущались тем
острее, что Эжен пережил чувство унижения еще входя во двор, где била
копытами о землю красивая лошадь в богатой сбруе, запряженная в щегольской
кабриолет такого пошиба, какой гласит о расточительно широкой жизни и
вызывает мысль о привычке ко всем парижским благам. Предоставленный самому
себе, Эжен впал в уныние. Ящички, открывшиеся у него в мозгу и, по его
расчетам, наполненные остроумием, вдруг захлопнулись: он поглупел. Пока
лакей ходил докладывать графине о пришедшем госте, Эжен ждал ответа в
передней у окна и, упираясь одной ногою в пол, облокотясь на шпингалет,
машинально смотрел во двор. Время тянулось бесконечно, и он ушел бы, не будь
в нем южного упорства, способного делать чудеса, когда оно идет напролом.
- Сударь, - обратился к нему лакей, - графиня в будуаре и очень занята,
она мне не ответила; если вам угодно, пройдите в гостиную, там уже есть
гость.
Изумляясь страшной власти этой челяди, способной одним словом вынести
приговорсвоимхозяевам,Растиньяк, -наверно,думаяпоказать
наглецам-лакеям, что ему все в доме известно, - смело открыл дверь, откуда
только что вышел лакей, и влетел в комнату, где находились буфеты, лампы и
прибор для нагревания купальных полотенец; там же был выход в темный коридор
и на внутреннюю лестницу. Подавленный смех донесся из передней и довершил
смущение Эжена.
- Сударь, в гостиную пожалуйте сюда, - сказал ему лакей с деланной
почтительностью, звучавшей, как новая насмешка.
Эжен бросился обратно так стремительно, что наскочил на ванну, но, к
счастью, удержал на голове цилиндр, который чуть не упал в налитую воду. В
эту минуту в конце длинногокоридора, освещенного небольшой лампой,
растворилась дверь, и Растиньяк услышал голос графини де Ресто и папаши
Горио, азатем звук поцелуя. Эжен вошел в столовую, пересек ее в
сопровождении лакея и, наконец, попав в первую гостиную, где и остановился у
окна, заметив, что оттуда виден двор. Ему хотелось посмотреть на этого
папашу Горио: был ли он настоящим папашей Горио? У Эжена забилось сердце: он
вспомнил страшные рассуждения Вотрена. Лакей ждал Растиньяка у дверей второй
гостиной, как вдруг оттуда вышел изящный молодой человек, досадливо сказав:
- Морис, я ухожу. Передайте графине, что я ждал ее больше получаса.
Этот нахал, - вероятно, пользовавшийся здесь особыми правами, - напевая
вполголоса итальянскую руладу, подошел к окну, где стоял Эжен, чтобы
разглядеть лицо студента и посмотреть во двор.
- Не изволите ли, господин граф, подождать еще минутку, графиня
закончила свои дела, - сказал Морис, возвращаясь к себе в переднюю.
Как раз в эту минуту папаша Горио вышел по черной лестнице к воротам.
Старичок расправлял свой зонтик и собирался его раскрыть, не обратив
внимания на то, что ворота открыты настежь и в них въезжает тильбюри,
которым правит молодой человек с орденом в петлице. Папаша Горио едва успел
отскочить назад, чтобы его не раздавили. Лошадь испугалась зонтика, кинулась
в сторону и понеслась к подъезду. Молодой человек в тильбюри обернулся и,
увидав папашу Горио, приветствовал его таким поклоном, каким скрепя сердце
изъявляют уважение к нужному ростовщику или навязанное обстоятельствами
почтение к запятнанному человеку, за что приходится потом краснеть. Папаша
Горио добродушно ответил дружеским кивком. Все это произошло молниеносно.
Обратив все свое внимание на этот эпизод, Эжен не замечал, что он в гостиной
не один, и вдруг услышал голос графини де Ресто.
- Как, Максим, вы уходите? - сказала она с упреком и некоторой досадой.
Прибытие тильбюри ускользнуло от внимания графини. Растиньяк круто
повернулся и увидел графиню: она была кокетливо одета в пеньюар из белого
кашемира с розовыми бантами, причесана небрежно, как это бывает у парижанок
по утрам; от нее шел аромат духов; она, наверно, приняла ванну, и красота
ее, так сказать смягченная, носила более чувственный характер, глаза
подернулись влагой. Взор молодых людей все видит, их чувства собирают
воедино все излучения женщины, как растение вбирает в себя из воздуха
необходимые для жизни вещества. Эжену не было надобности касаться рук
графини, чтобы почувствовать их молодую свежесть. Ее грудь розоватыми тонами
просвечивала сквозь кашемир и временами, когда чуть-чуть распахивался
пеньюар, немного обнажалась, приковывая к себе взор Эжена. Графиня не
нуждалась в помощи корсета, и только пояс подчеркивал стройность ее талии;
шея призывала к любви, а ножки в ночных туфельках пленяли красотой. Лишь в
тот момент, когда Максим взял ее руку, чтобы поцеловать, Эжен его заметил, а
графиня заметила Эжена.
- Это вы, господин де Растиньяк? Очень рада вас видеть, - сказала она
таким тоном, что умные люди сразу поняли бы, как надо поступить.
Де Трай поглядывалтонаЭжена,тонаграфиню достаточно
многозначительно, чтобы заставить непрошенного гостя удалиться. "Это еще
что! надеюсь, дорогая, ты выставишь молодчика за дверь!" Эта фраза ясно,
точно передала бы то, что нагло выражал взглядом высокомерный молодой
человек - Максим, как называла его графиня Анастази, всматриваясь ему в лицо
с такой готовностью повиноваться, которая разоблачает все тайны женщины,
помимо ее сознания и воли.
Растиньяк проникся дикой ненавистью к этому молодому человеку. Прежде
всего, глядя на белокурые, красиво завитые волосы Максима, он понял,
насколько его собственная прическа отвратительна. К тому же Максим был в
тонких чистых сапогах, а на сапогах Эжена, несмотря на все его заботы,
обозначался легкий налет пыли. В довершение всего, сюртук на этом денди
изящно облегал талию и придавал ему сходство с красивой женщиной, а на Эжене
днем, в половине третьего был черный фрак. Умный юноша с берегов Шаранты[54]
сообразил, какое превосходство давал костюм высокому и тонкому денди с ясным
взглядом, с бледной кожей - из числа тех, кто может обобрать и сироту.
Графиня де Ресто не стала дожидаться ответа Растиньяка и порхнула в
другую гостиную, как на крыльях, распустив полы пеньюара, - они свивались,
развивались и придавали ей вид бабочки; Максим последовал за ней. Взбешенный
Эжен устремился за Максимом и графиней... Все трое сошлись на середине
большой гостиной, против камина. Студент отлично сознавал, что служит
помехой ненавистному Максиму; и все-таки, рискуя возбудить против себя
неудовольствие графини, решил помешать денди. Эжен вспомнил, что видел этого
молодого человека на балу у г-жи де Босеан, и в один миг сообразил, какую
роль играл Максим у графини де Ресто; он с юношеской дерзостью, которая
приводит к большим глупостям или к большим успехам, сказал себе: вот мой
соперник, хочу торжествовать над ним!
Безрассудный юноша! Он не знал, что граф Максим де Трай, намеренно
вызвав на дерзость, стрелял первым и убивал противника. Эжен был опытный
охотник, но в тире он из двадцати двух фигур-мишеней еще не сбивал двадцати.
Молодой граф сел на диванчик у камина и, взяв щипцы, начал с такой
яростью, с такой досадой мешать уголь, что красивое лицо Анастази сразу
затуманилось. Молодая женщина обернулась к Эжену и бросилана него
холодно-вопросительный взгляд, говоривший настолько ясно: "Почему же вы не
уходите?" - что благовоспитанные люди сейчас же нашли бы соответствующую
фразу, одну из тех, что можно бы назвать фразами на прощанье.
Эжен, сделав приятное лицо, сказал:
- Мадам, я поспешил увидеть вас, чтобы... - он запнулся.
Дверь отворилась. Внезапно появился господин без шляпы, - тот, что
правил тильбюри, - не поздоровался с графиней, взглянул угрюмо на студента и
подал руку Максиму, произнеся: "Добрый день" каким-то братским тоном, что
чрезвычайно удивило Растиньяка. Провинциальным молодым людям неведома вся
прелесть жизни треугольником.
- Господин де Ресто, - представила графиня Эжену своего мужа.
Эжен отвесил глубокий поклон.
- Господин де Растиньяк, - продолжала графиня, представляя Эжена графу
де Ресто. - Он родственник виконтессы де Босеан - через Марсийяков, и я
имела удовольствие с ним встретиться у нее на последнем бале.
Графиняпроизнеслаэто почтинапыщенно,сособой гордостью,
свойственной хозяйкам дома, когда они могут доказать, что у них бывают
толькоизбранные; слова "родственник виконтессы де Босеан-через
Марсийяков" произвелимагическоедействие-графоставилсвой
холодно-церемонный тон и приветствовал Эжена:
- Счастлив с вами познакомиться.
Даже граф Максим де Трай тревожно взглянул на Растиньяка и сразу
утратил свой наглый вид. Это прикосновение волшебной палочки, совершенное
могуществом одного только имени, раскрыло все тридцать ящичков в мозгу
южанина, вернув Эжену заготовленное остроумие. Какой-то свет внезапно озарил
ему всю атмосферу в парижском высшем обществе, для него еще неясную. "Дом
Воке", папаша Горио ушли из его мыслей куда-то очень далеко.
- Род Марсийяков я считал угасшим, - сказал граф де Ресто.
- Да, - отвечал Эжен. - Мой двоюродный дед, шевалье де Растиньяк,
женился на последней представительнице рода де Марсийяков. У него была
только одна дочь, вышедшая замуж за маршала де Кларембо, деда госпожи де
Босеан с материнской стороны. Мы - младшая линия, линия бедная, тем более
что мой двоюродный дед, вице-адмирал, потерял все на королевской службе.
Революционное правительство, ликвидируя Индийскую компанию[56], не захотело
признать наших долговых претензий к ней.
- Не командовал ли ваш двоюродный дед "Мстителем" до 1789 года?
- Совершенно верно.
- В таком случае он знал моего деда, который командовал "Варвиком".
Максим взглянул на графиню де Ресто и слегка пожал плечами, как бы
говоря: "Если он примется толковать о флоте с этим господином, то все для
нас пропало". Анастази поняла его взгляд. С удивительным сознаньем женской
власти она сказала, улыбаясь:
- Идемте, Максим, у меня есть к вам одна просьба. Господа, мы
предоставляем вам свободу совместно плавать на "Мстителе" и "Варвике".
Графиня встала, с лукавойусмешкой подала знак Максиму, и оба
направились к будуару. Едва эта морганатическая чета - прекрасное немецкое
выражение, не имеющее соответствия во французском языке - дошла до двери,
как граф прервал свой разговор с Эженом, сказав недовольным тоном:
- Анастази! Останьтесь, дорогая, здесь, - вы хорошо знаете, что...
- Сейчас! Сейчас! - ответила она, не дав ему договорить. - Я только на
одну минуту: дать поручение Максиму.
Графиня быстровернулась. Всеженщины, вынужденные считаться с
характером мужей, чтобы иметь возможность вести себя, как хочется, хорошо
знают, до какого предела можно доходить, не теряя драгоценного доверия, и
тщательно избегают столкновений с мужьями из-за мелочей жизни, - поэтому и
графиня сразу заметила по изменившемуся тону графа де Ресто, что пребывание
в будуаре не лишено опасности. Этой помехой она была обязана Эжену. Выражая
всем своим видом досаду, графиня глазами указала Максиму на студента, -
тогда де Трай, обращаясь к графу, его жене и Растиньяку, насмешливо сказал:
- Вы заняты серьезными делами, я не хочу мешать вам, прощайте, - и
быстро вышел.
- Останьтесь, Максим! - крикнул ему граф.
- Приходите обедать, - добавила графиня и, вторично оставив Эжена с
графом, пошла вслед за Максимом в первую гостиную, где они пробыли довольно
долго, рассчитывая, что за это время граф де Ресто выпроводит студента.
Растиньяк слышал, как они то заливались смехом, то говорили, то
смолкали; но коварный студент щеголял остроумием перед графом де Ресто,
льстил ему и вступал с ним в спор, надеясь вновь увидать графиню и
определить характер ее отношений с папашей Горио. Женщина, явно влюбленная в
Максима, жена, вертевшая своим мужем и связанная таинственными узами со
старым вермишельщиком, представляла для Растиньяка загадку. Он жаждал
проникнуть в ее тайну, надеясь таким образом достигнуть полного господства
над этой женщиной, парижанкой с ног до головы.
- Анастази! - снова позвал свою жену граф.
- Ну, бедный мой Максим, - сказала она молодому человеку, - надо
покориться. До вечера...
- Нази, - сказал Максим ей на ухо, - когда приоткрывался ваш пеньюар, у
этого молодчика глаза горели, как угли, - надеюсь, вы больше не пустите его
к себе в дом. Он станет объясняться вам в любви, будет вас компрометировать,
и ради вас я буду вынужден его убить.
- Да вы с ума сошли, Максим! - сказала она. - Наоборот, такие
студентики могут служитьзамечательнымгромоотводом.Разумеется,я
постараюсь, чтобы он пришелся не по вкусу графу де Ресто.
Максим расхохотался и вышел в сопровождении графини; она остановилась у
окна и наблюдала, как он садился в экипаж, горячил лошадь и помахивал бичом.
Графиня де Ресто вернулась лишь тогда, когда за ним закрылись главные
ворота.
- Представьте себе, - обратился к ней граф, - имение, где живет семья
господина де Растиньяка, оказывается, недалеко от Вертэй, на Шаранте.
Двоюродный дед господина де Растиньяка и мой дед были знакомы.
- Я рада, что у нас есть общие знакомые, - рассеянно ответила графиня.
- И больше, чем вы предполагаете, - заметил студент, понизив голос.
- Каким образом? - оживленно спросила она.
- Я только что видел, - продолжал студент, - как от вас вышел господин,
с которым я живу дверь в дверь, в одном и том же пансионе; я говорю о папаше
Горио.
Услышав это имя, приправленное словом "папаша", граф, мешавший жар в
камине, бросил щипцы в камин, словно они обожгли ему руки, и встал.
- Милостивый государь, вы могли бы сказать: "господин Горио"! -
воскликнул он.
Графиня, заметив раздражение мужа, сначала побледнела, затем покраснела
иявно пришла взамешательство;стараясьпридатьсвоемуголосу
естественность, она с деланной развязностью заметила:
- Нет человека, которого бы мы так любили...
Не докончив, она, словно под влиянием какой-то мелькнувшей у нее мысли,
взглянула на фортепьяно и спросила Растиньяка:
- Вы любите музыку?
- Очень, - ответил ей Эжен, покраснев и растерявшись от смутного
сознания, что сделал какой-то нелепый промах.
- Вы поете? - отрывисто спросила она, направляясь к фортепьяно, и,
сильно ударяя по клавишам, пробежала их все от нижнего до и до верхнего фа -
рррра!
- Нет, мадам.
Граф де Ресто ходил взад и вперед по комнате.
- Жаль: вы лишены очень верного средства иметь успех. Ca-a-ro,
Ca-a-aro, Ca-a-a-a-ro, non dubitare!... - спела графиня.*Милый, оставь
сомненья! (итал.).
Назвав имя папаши Горио, Эжен опять привел в действие волшебную
палочку, но оно было обратно тому, какое вызвали слова: "родственник
виконтессы де Босеан". Он оказался в положении человека, который удостоился
получить доступ клюбителю редкостей инечаянно задел за шкап со
статуэтками, отчего у трех или четырех из них отскочили плохо приклеенные
головки. Эжен готов был провалиться сквозь землю. Лицо графини де Ресто
стало холодным и сухим, глаза смотрели безразлично и избегали взгляда
злосчастного студента.
- Мадам, - сказал он, - вам нужно поговорить с графом де Ресто,
соблаговолите принять дань моего уважения и разрешите мне...
- Когда бы вы ни пришли, - поспешно заговорила графиня, жестом
остановив Эжена,-вы можете быть уверены, что доставите огромное
удовольствие и мне и графу де Ресто.
Эжен низко поклонился супружеской чете и вышел;граф де Ресто
последовал за ним и, несмотря на настояния Эжена не делать этого, проводил
его до самой передней.
- Когда бы ни явился господин де Растиньяк, ни графини, ни меня нет
дома, - сказал граф Морису.
Выйдя на крыльцо, Эжен увидел, что идет дождь.
"Ну-с, я допустил какую-то неловкость, но ни причины, ни значения ее не
понимаю, - подумал Эжен, - а в довершение всего испорчу фрак и шляпу. Сидеть
бы мне в своем углу да зубрить право и думать только о том, как бы стать
прилежным судейским чиновником. Мне ли бывать в свете! - ведь для того,
чтобы вращаться в нем приличным образом, необходима уйма всякой всячины:
кабриолеты,сверкающие сапоги, золотые цепочки и прочая обязательная
оснастка, вроде белых замшевых перчаток по утрам, шесть франков пара, а по
вечерам непременно желтых. Старый плут папаша Горио, эх!"
Когда он очутился под воротами, кучер наемной кареты, должно быть
только что доставивший новобрачных к ним на дом и не желавший ничего
другого, как получить тайно от хозяина плату за несколько концов, знаком
предложил свои услуги Растиньяку, увидав, что тот во фраке, в белом жилете,
желтых перчатках, чистых сапогах, но без зонтика. Эжена обуревала глухая
ярость, которая обычно толкает молодого человека еще глубже в пропасть, куда
он уже начал спускаться, точно надеясь там отыскать благополучный выход.
Эжен кивнул головой на предложенье кучера и сел в карету, где несколько
цветочков флер-д'оранжа и обрывков канители напоминали о поездке молодых.
- Куда прикажете? - спросил кучер, уже сняв белые перчатки.
"Чорт побери, - решил Эжен, - коль пропадать, так не напрасно!"
- К де Босеанам! - добавил он громко.
- К каким? - спросил кучер.
Высоковажный вопрос смутил Эжена. Этот еще не оперившийся щеголь не
знал, что было два особняка де Босеанов, и не имел понятия, насколько он
богат родней, которой не было до него никакого дела.
- К Босеанам, на улицу...
- Гренель, - подхватил кучер, мотнув головой. - А то есть другой
особняк - графа и маркиза де Босеанов, на улице Сен-Доминик, - добавил он,
поднимая подножку.
- Знаю, - сухо ответил Эжен.
"Сегодня все издеваются надо мной! - сказал он про себя, бросая цилиндр
на переднее сиденье. - Вот это баловство мне обойдется дорого. Но я по
крайней мере нанесу визит так называемой кузине вполне по-аристократически.
Старый злодей папаша Горио мне уже ст'оит не меньше десяти франков, честное
слово! Опишу-ка я свое приключение госпоже де Босеан, - быть может, рассмешу
ее. Она, конечно, знает тайну преступных связей этой бесхвостой старой крысы
с красавицей графиней. Лучше понравиться моей кузине, чем расшибить себе лоб
об эту безнравственную женщину, да и стоит она, как видно, не мало денег.
Если одно имя красавицы виконтессы имеет такую силу, - какое же значение
должна иметь она сама? Прибегнем к высшим сферам. Когда атакуешь небеса,
надо брать на прицел самого бога!"
Эти разговоры с самим собой передавали вкратце тысячу и одну мысль,
среди которых метался Растиньяк. Глядя на дождь, он немного успокоился и
почувствовал себя увереннее. Он говорил себе, что если истратит две
драгоценные последние монеты по сто су, то не без пользы, сохранив в целости
свои ботинки, фрак и цилиндр. Веселым чувством отозвался в нем возглас
кучера: "Отворите ворота, будьте любезны!" Красный с золотом швейцар толкнул
ворота, петли заскрипели... и Растиньяк со сладостным удовлетворением
наблюдал, как егокарета миновалавъезд, объехала кругом двораи
остановилась под навесом у крыльца. Кучер, в грубом синем балахоне с красной
оторочкой, слез, чтобы откинуть подножку. При выходе из кареты Эжен услыхал
приглушенные смешки из-за колонн особняка. Три или четыре лакея уже
подшучивали над свадебным мещанским экипажем. Студент только тогда уразумел
их смех, когда сравнил этот рыдван с двухместной каретой, одной из самых
щегольских в Париже: в запряжке пара горячих лошадей с розами на ушах грызла
удила; кучер, в пудре, в отличном галстуке, натянул вожжи, как будто лошади
вот-вот готовы были вырваться. На Шоссе д'Антен, во дворе графини де Ресто,
стоял изящный кабриолет двадцатишестилетнего молодого человека; в предместье
Сен-Жермен знатного вельможу ждала роскошная карета, какой не купишь и за
тридцать тысяч франков.
"Кто же это? - мысленно спросил Эжен, с некоторым опозданием сообразив,
что в Париже, конечно, мало женщин, никем не занятых, и завоевание одной из
этих королев стоит не только крови. - Чорт побери! Наверняка и у моей кузины
есть свой Максим".
С замиранием сердца Эжен поднялся на крыльцо. При появлении его
стеклянная дверь распахнулась: он увидал лакеев, степенных, какими бывают
ослы, когда их чистят. Парадный бал, на котором присутствовал Эжен, давался
в больших покоях для приемов, занимавших нижний этаж особняка де Босеанов.
Не успев сделать визит кузине в промежуток времени между приглашением и
балом, он еще не побывал в комнатах самой виконтессы де Босеан, где
предстояло ему впервые увидеть чудеса ее личного изящества, говорящего о
душе и жизни знатной женщины. Знакомство с ним представляло для Эжена тем
больший интерес, что гостиная графини де Ресто давала ему меру для
сравнения. С половины пятого виконтесса принимала. Явись ее кузен на пять
минут раньше, она бы его не приняла. По белой широкой, уставленной цветами
лестнице с золочеными перилами и красною дорожкойЭжена, ничего не
понимавшего в различиях парижского этикета, провели к г-же де Босеан; он не
знал ее изустной биографии, одной из вечно меняющихся повестей, какие в
парижских гостиных рассказывают на ухо друг другу каждый вечер.
Виконтесса уже три года была в связи с маркизом д'Ажуда-Пинто,
принадлежавшим к числу самых известных и богатых вельмож Португалии. Их
связь, одна из самых безупречных, представляла столько прелести для обоих
участников ее, что они не терпели третьих лиц. И виконт де Босеан сам дал
пример всем окружающим, волей-неволей признав их морганатический союз. В
первый период этой дружбы все, кто приезжал повидаться с виконтессой около
двух часов дня, встречали там маркиза д'Ажуда-Пинто. Закрыть свой дом для
них г-жа де Босеан, конечно, не могла - это было бы неприлично, но принимала
своих гостей так холодно и так старательно разглядывала потолок, что всякий
понимал, насколько он здесь некстати. Когда Париж узнал, что посещения от
двух до четырех тяготят г-жу деБосеан, она осталасьв полнейшем
одиночестве. Вместе с г-ном де Босеаном и маркизом д'Ажуда-Пинто она бывала
в Опере или у Буфонов, но г-н де Босеан умел вести себя, - усадив жену и
португальца, он оставлял их наедине. Теперь маркиз д'Ажуда-Пинто собирался
жениться на мадмуазель де Рошфид. И во всем высшем свете единственным лицом,
еще не знавшим о предстоящем браке, была сама г-жа де Босеан. Кое-кто из ее
приятельниц делал ей намеки, - она только смеялась, видя в этом намерение из
зависти нарушить ее счастье. Между тем вскоре должно было состояться
оглашение. Португальский красавец приехал к виконтессе объявить ей об этом
браке, но у него все нехватало смелости произнести слова измены. Почему? Да
нет ничего труднее, как нанести женщине такой удар. Для иного мужчины легче
стоять на месте поединка, перед другим мужчиной, готовым вонзить шпагу ему в
сердце, чем перед женщиной, которая, после двух часов слезливых жалоб, с
видом умирающей требует нюхательной соли.
В момент прибытия Эжена маркиз д'Ажуда-Пинто сидел как на иголках и
собирался уходить, решив, что г-жа де Босеан так или иначе узнает эту
новость, а лучше всего он ей напишет: нанести любви смертельный удар гораздо
удобнее в письме, чем в личном разговоре. Когда лакей виконтессы доложил о
Растиньяке, маркиз д'Ажуда-Пинто радостно встрепенулся. Надо сказать, что
любящая женщина по части всяких подозрений еще изобретательнее, чем в
искусстве разнообразить удовольствия. Когда же ей грозит разрыв, она
угадываетсмысл какого-нибудь жестабыстрее, чемконь, упоминаемый
Вергилием, способен чуять где-то вдалеке запах, обещающий ему любовные
утехи. И будьте уверены, что г-жа де Босеан почувствовала в маркизе этот
невольный, едва заметный, но страшный своею непосредственностью трепет. Эжен
не знал одной особенности Парижа: кому бы вы ни представлялись, вам
совершенно необходимо перед этим получить от друзей дома все сведения о
жизни мужа, жены, даже детей, иначе вы попадете впросак или, как образно
говорят поляки, вам придется запрячь в телегу пять волов, - конечно, для
того, чтобы они вас вытащили из лужи, в которую вы сели. Если во Франции
такие речи невпопад не имеют особого названия, то, несомненно, потому, что
их считают невозможными в стране, где любая сплетня получает огромное
распространение. Только Эжен, уже сев один раз в лужу у графини де Ресто,
даже не давшей ему времени "запрячь в телегу пять волов", способен был опять
почувствовать нужду в их помощи, явившись представиться г-же де Босеан. Но в
первом случае он страшно тяготил г-на де Трай и графиню де Ресто, теперь же
выводил из затруднения маркиза д'Ажуда-Пинто.
- Прощайте, - сказал португалец, устремляясь к двери, пока Эжен входил
в небольшую нарядную, серую с розовым, гостиную, где роскошь обстановки
казалась лишь изяществом.
- Но до вечера? - спросила г-жа де Босеан, оборачиваясь только лицом и
вглядываясь в маркиза. - Разве вы не поедете к Буфонам вместе с нами?
- Не могу, - ответил он, берясь за ручку двери.
Г-жа де Босеан встала и подозвала его к себе, не обращая никакого
внимания на Растиньяка, который между тем стоял, ошеломленный сверканием
чудесного богатства, готовый поверить в реальность арабских сказок, и не
знал, куда ему деваться перед женщиной, его не замечавшей.
Виконтесса подняла указательный пальчик и, красиво опустив его, указала
маркизу место перед собой. В этом жесте заключалась такая деспотическая сила
страсти, что маркиз выпустил дверную ручку и подошел. Эжен смотрел на него с
завистью.
"Вот он, владелец маленькой кареты. Так неужели для того, чтобы
добиться взгляда парижанки, надо иметь ретивых лошадей, ливреи и горы
золота?"
Демон роскоши уязвил его сердце, лихорадка наживы овладела им, от жажды
золота пересохло в горле. Эжен располагал ста тридцатью франками на три
месяца. Его отец, мать, братья, сестры, тетка могли тратить лишь двести
франков в месяц на всю семью. Это быстрое сопоставление своего теперешнего
положения и цели, которой надобно достичь, усилило его растерянность.
- Почему же вы не можете приехать к Итальянцам? - смеясь, спросила
виконтесса.
- Дела! Я обедаю у английского посланника.
- Бросьте дела!
Когдачеловек вступил на путь обмана,оннеизбежновынужден
нагромождать одну ложь на другую. Маркиз д'Ажуда засмеялся и сказал:
- Вы требуете?
- Да!
- Вот это и хотелось мне услышать, отвечал маркиз, бросив на нее такой
проникновенный взгляд, который мог бы успокоить всякую другую женщину. Он
поцеловал руку виконтессы и вышел.
Эжен, пригладив волосы рукой, согнулся в поклоне, думая, что г-жа де
Босеан, наконец вспомнит и о нем. Вдруг она вскакивает с места, бросается в
галлерею, подбегает к окну и смотрит, как д'Ажуда садится в экипаж, она
ловит ухом, куда велит он ехать, и слышит, как выездной лакей повторяет
кучеру его слова:
- К господину де Рошфиду.
Эти слова, быстрота, с какой маркиз вскочил в карету, были для женщины
и вспышкой молнии и ударом грома; смертельных страх вновь обуял ее. В высшем
свете не бывает иного проявленья самых ужасных катастроф. Виконтесса пошла в
спальню, села к столу, взяла изящный листок бумаги и написала:
"Раз вы обедаете не в английском посольстве, а у Рошфидов, вы обязаны
дать мне объяснение. Жду вас".
Она поправила несколько букв, пострадавших от конвульсивного дрожания
руки, подписалась "К.", что означало "Клара Бургундская", и позвонила.
- Жак, - обратилась она к представшему перед ней лакею, - в половине
восьмого вы пойдете к господину де Рошфиду и спросите, там ли маркиз
д'Ажуда. Если он там, вы попросите только передать ему эту записку, не
требуя ответа. Если же маркиза там нет, то вы вернетесь и принесете мне
письмо обратно.
- Виконтессу ожидают в гостиной.
- Ах, верно! - сказала она, отворяя дверь.
Эжен начинал чувствовать себя крайне неловко; к счастью, виконтесса,
наконец, явилась и произнесла с таким волнением в голосе, что у Эжена
защемило сердце:
- Просите, мне надо было написать два слова, теперь я вся к вашим
услугам.
Она не сознавала, что говорит, думая в это время: "Он хочет жениться на
мадмуазель де Рошфид. Но разве он свободен? Сегодня же вечером этот брак
расстроится, или я... Да! Завтра об этом не будет даже речи".
- Кузина... - начал Эжен.
- Что?! - переспросила виконтесса, бросая на него надменный взгляд, от
которого студент похолодел.
Эжен понял это "что". За последние три часа он научился многому и
держался на-чеку.
- Мадам, - поправился Эжен краснея; он замялся, но поборол смущение и
продолжал: - Простите меня: я так нуждаюсь в покровительстве, что малая
толика вашей родственности мне бы ничуть не повредила.
Госпожа де Босеан грустно усмехнулась; на ее горизонте уже слышались
раскаты грозы.
- Если бы вы знали положение моей семьи, - продолжал Эжен, - вы бы не
отказались от роли тех сказочных фей, которые так любезно устраняли
препятствия с пути своих крестников.
- Ну, хорошо, кузен, - ответила она смеясь, - чем же я могу быть вам
полезной?
-Как знать! Быть для вас своим человеком благодаряродству,
затерянному во мраке отдаления, это уже счастье. Вы меня смутили, я позабыл,
что собирался вам сказать. Вы единственный человек, с которым я знаком в
Париже. Как бы мне хотелось посоветоваться с вами, просить вас подобрать
меня, жалкого ребенка, мечтающего приютиться под вашим крылышком и ради вас
готового пойти на смерть.
- А вы могли бы кого-нибудь убить ради меня?
- Хоть двух.
- Ребенок! Да, вы ребенок, - сказала она, удерживая навернувшиеся
слезы. - Вот вы, пожалуй, могли бы любить искренне!
- О да! - воскликнул он, кивая головой.
За этот ответ виконтесса прониклась участием к студенту-честолюбцу.
Южанин впервые действовал с расчетом. За то время, пока он находился между
голубым будуаром графини де Ресто и розовой гостиной г-жи де Босеан, Эжен
успел пройти трехлетний курспарижского права,хотя негласного, но
составляющего всю высшую общественную юриспруденцию, а хорошо ее усвоив и
умело применяя на практике, можно достичь всего.
- Да, вспомнил! - сказал Эжен. - У вас на балу мне понравилась графиня
де Ресто, и я был у нее сегодня днем.
- И, наверно, сильно помешали ей, - с усмешкой заметила г-жа де Босеан.
- Я невежда и, если вы откажете мне в помощи, восстановлю против себя
всех. Думаю, что в Париже трудно встретить женщину молодую, красивую,
изящную, богатую и в то же время никем не занятую, а мне она необходима,
притом такая, которая могла бы научить меня тому, что вы, женщины, умеете
преподавать так хорошо, - науке жизни. Всюду я натолкнусь на какого-нибудь
графа де Трай. Я и пришел к вам с просьбой разрешить мне загадку и
объяснить, какого рода глупость я там сделал. Я завел разговор о некоем
папаше...
- Герцогиня де Ланже, - доложил Жак, прервав Эжена.
Студент выразил ужимкой крайнюю досаду.
- Если вы желаете иметь успех, - заметила, понизив голос, виконтесса, -
прежде всего не будьте так непосредственны. - А! Добрый день, дорогая, -
сказала она, встав и идя навстречу герцогине; затем пожала ее руки с такой
сердечностью, точно встречала свою сестру; герцогиня ответила ей самыми
очаровательными изъявлениями нежности.
"Вот две искренних подруги, - подумал Растиньяк. - Теперь у меня будет
две покровительницы, их вкусы должны быть одинаковы, и, разумеется, другая
тоже примет участие во мне".
- Дорогая Антуанета, какой счастливой мысли я обязана тем, что вижу
вас? - спросила г-жа де Босеан.
- Просто я видела, как маркиз д'Ажуда-Пинто входил к Рошфидам, и
подумала, что застану вас одну.
Госпожа де Босеан не закусила губу, не покраснела, взгляд ее не
изменился, лицо как будто даже просветлело, пока герцогиня говорила эти
роковые слова.
- Если бы я знала, что вы заняты... - добавила герцогиня, оборачиваясь
к Эжену.
-Это мой родственник,господин Эжен де Растиньяк, - сказала
виконтесса. - Вы что-нибудь знаете о Монриво? - спросила она. - Серизи вчера
мне говорила, что его нигде не видно, - он не был у вас сегодня?
Герцогиня почувствовала, как жало этого вопроса проникло в ее сердце:
она была без памяти увлечена генералом Монриво, но ходили слухи, что он с
ней разошелся.
- Вчера он был в Елисейском дворце, - ответила она, вся вспыхнув.
- На дежурстве? - предположила г-жа де Босеан.
- Клара, вы знаете, конечно, - в свою очередь спросила герцогиня, зло
сверкая глазами, - что завтра состоится оглашение маркиза д'Ажуда-Пинто и
мадмуазель де Рошфид?
Удар был слишком силен, виконтесса побледнела, но ответила, смеясь:
- Это сплетни, которыми тешат себя глупцы. Зачем маркизу д'Ажуда давать
Рошфидам свое имя, одно из лучших в Португалии? Рошфиды - вчерашние дворяне.
- Да, но у Берты, как говорят, будет двести тысяч ливров дохода.
- Маркиз д'Ажуда слишком богат, чтобы руководиться подобными расчетами.
- Но, дорогая, мадмуазель де Рошфид сама по себе очаровательна.
- Вот как!
- Словом, сегодня он обедает у них, брачный контракт уже составлен.
Меня крайне удивляет, что вы так мало знаете об этом.
- Какую же глупость вы совершили, милостивый государь? - спросила Эжена
г-жа де Босеан. - Видите ли, дорогая Антуанета, этот младенец только что
подкинут свету и ничего не понимает из того, о чем мы говорим. Будьте
снисходительны к нему: отложим наш разговор до завтра. Завтра, несомненно,
обо всем будет сообщено открыто, тогда и вы можете извещать всех открыто и с
уверенностью.
Герцогиня окинула Эжена тем надменным взглядом, что, смерив человека с
головы до ног, сразу пригнетает его и обращает в нуль. Достаточно умный,
чтобы сообразить, какие колкости скрывались под дружескими фразами обеих
дам, Эжен ответил:
- Я, сам того не зная, вонзил кинжал в сердце графини де Ресто. Именно
в этом незнании моя вина. С теми, кто вам причиняет боль вполне сознательно,
вы продолжаете встречаться и, может быть, побаиваетесь их, а если человек
наносит рану, не ведая всей глубины ее, то на такого смотрят, как на
дурачка, на простофилю, ни из чего не способного извлекать пользу, и все
относятся к нему с презрением.
Госпожа де Босеан наградила студента теплым взглядом, выразив им
одновременно и признательность и чувство своего достоинства, как это умеют
делать люди большой души. Ее взгляд излился целительным бальзамом на свежую
рану в сердце Растиньяка, которую только что нанесла Эжену герцогиня,
определяя ему цену глазом присяжного оценщика.
- Представьте себе, - сказал Эжен, - мне удалось завоевать расположение
графа де Ресто. А надо вам сказать, - обратился он к герцогине смиренно, но
в то же время и лукаво, - что я пока только жалкий студент, совершенно
одинокий, очень бедный...
- Не говорите таких вещей, господин де Растиньяк. Мы, женщины, никогда
не гонимся за тем, что никому не нужно.
- Что делать! - отвечал Эжен. - Мне всего-навсего двадцать два года!
Надо уметь сносить невзгоды такоговозраста. Кроме того, сейчася
исповедуюсь, а чтобы преклонить для этого колена, не найдешь исповедальни
прелестнее, чем эта; правда, в таких исповедальнях только грешишь, а каешься
в других.
Герцогиня холодно выслушала эту святотатственную болтовню и осудила ее
за дурной тон, сказав виконтессе:
- Кузен ваш еще новичок...
Госпожа де Босеан от всего сердца посмеялась над герцогиней и своим
кузеном.
- Да, моя дорогая, он новичок и ищет себе наставницу, которая преподала
бы ему хороший тон.
- Герцогиня, - вновь обратился к ней Эжен, - мне кажется, желанье быть
посвященным в тайны того, что нас пленяет, вполне естественно, не правда ли?
("Однако, - подумал он, - для разговора с ними я изобретаю фразы, достойные
любого парикмахера".)
- Но, думается мне, графиня де Ресто сама является ученицей господина
де Трай, - возразила герцогиня.
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145
146
147
148
149
150
151
152
153
154
155
156
157
158
159
160
161
162
163
164
165
166
167
168
169
170
171
172
173
174
175
176
177
178
179
180
181
182
183
184
185
186
187
188
189
190
191
192
193
194
195
196
197
198
199
200
201
202
203
204
205
206
207
208
209
210
211
212
213
214
215
216
217
218
219
220
221
222
223
224
225
226
227
228
229
230
231
232
233
234
235
236
237
238
239
240
241
242
243
244
245
246
247
248
249
250
251
252
253
254
255
256
257
258
259
260
261
262
263
264
265
266
267
268
269
270
271
272
273
274
275
276
277
278
279
280
281
282
283
284
285
286
287
288
289
290
291
292
293
294
295
296
297
298
299
300
301
302
303
304
305
306
307
308
309
310
311
312
313
314
315
316
317
318
319
320
321
322
323
324
325
326
327
328
329
330
331
332
333
334
335
336
337
338
339
340
341
342
343
344
345
346
347
348
349
350
351
352
353
354
355
356
357
358
359
360
361
362
363
364
365
366
367
368
369
370
371
372
373
374
375
376
377
378
379
380
381
382
383
384
385
386
387
388
389
390
391
392
393
394
395
396
397
398
399
400
401
402
403
404
405
406
407
408
409
410
411
412
413
414
415
416
417
418
419
420
421
422
423
424
425
426
427
428
429
430
431
432
433
434
435
436
437
438
439
440
441
442
443
444
445
446
447
448
449
450
451
452
453
454
455
456
457
458
459
460
461
462
463
464
465
466
467
468
469
470
471
472
473
474
475
476
477
478
479
480
481
482
483
484
485
486
487
488
489
490
491
492
493
494
495
496
497
498
499
500
501
502
503
504
505
506
507
508
509
510
511
512
513
514
515
516
517
518
519
520
521
522
523
524
525
526
527
528
529
530
531
532
533
534
535
536
537
538
539
540
541
542
543
544
545
546
547
548
549
550
551
552
553
554
555
556
557
558
559
560
561
562
563
564
565
566
567
568
569
570
571
572
573
574
575
576
577
578
579
580
581
582
583
584
585
586
587
588
589
590
591
592
593
594
595
596
597
598
599
600
601
602
603
604
605
606
607
608
609
610
611
612
613
614
615
616
617
618
619
620
621
622
623
624
625
626
627
628
629
630
631
632
633
634
635
636
637
638
639
640
641
642
643
644
645
646
647
648
649
650
651
652
653
654
655
656
657
658
659
660
661
662
663
664
665
666
667
668
669
670
671
672
673
674
675
676
677
678
679
680
681
682
683
684
685
686
687
688
689
690
691
692
693
694
695
696
697
698
699
700
701
702
703
704
705
706
707
708
709
710
711
712
713
714
715
716
717
718
719
720
721
722
723
724
725
726
727
728
729
730
731
732
733
734
735
736
737
738
739
740
741
742
743
744
745
746
747
748
749
750
751
752
753
754
755
756
757
758
759
760
761
762
763
764
765
766
767
768
769
770
771
772
773
774
775
776
777
778
779
780
781
782
783
784
785
786
787
788
789
790
791
792
793
794
795
796
797
798
799
800
801
802
803
804
805
806
807
808
809
810
811
812
813
814
815
816
817
818
819
820
821
822
823
824
825
826
827
828
829
830
831
832
833
834
835
836
837
838
839
840
841
842
843
844
845
846
847
848
849
850
851
852
853
854
855
856
857
858
859
860
861
862
863
864
865
866
867
868
869
870
871
872
873
874
875
876
877
878
879
880
881
882
883
884
885
886
887
888
889
890
891
892
893
894
895
896
897
898
899
900
901
902
903
904
905
906
907
908
909
910
911
912
913
914
915
916
917
918
919
920
921
922
923
924
925
926
927
928
929
930
931
932
933
934
935
936
937
938
939
940
941
942
943
944
945
946
947
948
949
950
951
952
953
954
955
956
957
958
959
960
961
962
963
964
965
966
967
968
969
970
971
972
973
974
975
976
977
978
979
980
981
982
983
984
985
986
987
988
989
990
991
992
993
994
995
996
997
998
999
1000