Это были старики, или безобразно раздутые, или тощие, без всякого
дородства и бессильные, - почти все они отличались каким-нибудь уродством. У
одного была слишком маленькая голова, у другого слишком короткие руки. У
этого было уродливое туловище, у того не хватало ног. У большинства
недоставало ступней, и они ходили на костылях. От малейшего дуновения они
падали и лежали на полу до тех пор, пока у кого-нибудь из вновь прибывших не
являлось желания их поднять. Несмотря на все эти недостатки, они могли на
первый взгляд понравиться. В их лицах было что-то значительное и смелое. Они
были почти обнажены, всю их одежду составлял лоскуток, не закрывавший и
сотой части тела.
Я продолжал протискиваться в толпе и подошел к подножию трибуны, над
которой была натянута, как полог, огромная паутина. Впрочем, смелость этого
сооружения гармонировала со смелостью всего здания. Мне показалось, что
трибуна словно балансирует на острие иглы. Я непрестанно трепетал за жизнь
человека, находившегося на ней. Это был старец с длинной бородой, такой же
сухощавый, как его ученики, и еще более обнаженный. В руках у него была
соломинка, он окунал ее в сосуд, полный какой-то прозрачной жидкости, затем
подносил к губам и выдувал пузыри, посылая их в обступившую его толпу
зрителей, которые старались подбросить пузыри к самым облакам.
- Где я? - спрашивал я себя, смущенный этим ребячеством. - Как
истолковать поведение человека, выдувающего пузыри, и всей этой толпы
дряхлых детей, пускающих их в небо? Кто разъяснит мне загадку?
Меня поразили также лоскутки материи, и я заметил, что чем крупнее они
были, тем меньше интересовались пузырями их носители. Сделав это странное
наблюдение, я решил заговорить с тем из стариков, который покажется мне
наименее раздетым.
Я заметил, что у одного из них плечи наполовину прикрыты лохмотьями,
так искусно подогнанными друг к другу, что швы были незаметны. Он расхаживал
в толпе, почти не обращая внимания на то, что творилось вокруг. Обнаружив,
что у него приветливый вид, улыбка на губах, благородная походка и кроткий
взгляд, я направился прямо к нему.
- Кто вы? Где я? И что это за люди? - спросил я его без церемоний.
- Я Платон, - отвечал он. - Вы находитесь в стране гипотез, и все эти
люди - творцы различных систем.
- Но в силу какой случайности находится здесь божественный Платон? -
спросил я. - И чем он здесь занят среди этих безумцев?
- Вербовкой, - отвечал он. - Поодаль от этого портика у меня небольшое
святилище, куда я и отвожу тех, кто отказывается от своих систем.
- И что же вы заставляете их делать?
- Познавать человека, жить, осуществлять добродетели и приносить жертвы
грациям.
- Это прекрасное занятие, но что означают лоскутки материи, благодаря
которым вы скорее смахиваете на нищих, чем на философов?
- Зачем вы меня об этом спрашиваете? - сказал он, вздыхая. - Зачем
вызываете вы во мне давние воспоминания? Этот храм никогда не был храмом
философии. Увы! Как изменились эти места! Кафедра Сократа стояла вот здесь.
- Как! - прервал я его. - У Сократа тоже была соломинка и он выдувал
пузыри?
- Нет! Нет! - ответил Платон. - Не таким путем заслужил он от богов
название самого мудрого из людей. Всю свою жизнь он занимался лишь
обработкой умов и воспитанием сердец. Этот секрет погиб с его смертью.
Сократ умер, и с ним миновала прекрасная пора философии. Эта клочки ткани,
которыми благоговейно украшают себя творцы систем, - не что иное, как клочки
его одежды. Едва закрыл он глаза, как люди, претендовавшие на звание
философа, набросились на его платье и разорвали его на клочки.
- Понимаю, - заметил я. - И эти клочки послужили этикетками им, а также
их многочисленному потомству...
- Кто соберет эти лоскутки, - продолжал Платон, - и восстановит нам
платье Сократа?
Выслушивая это патетическое восклицание, я заметил вдалеке ребенка,
направлявшегося к нам медленными, но уверенными шагами. У него была
маленькая головка, миниатюрное тело, слабые руки и короткие ноги, но все его
члены увеличивались в объеме и удлинялись, по мере того как он продвигался.
В процессе этого быстрого роста он представлялся мне в различных образах: я
видел, как он направлял на небо длинный телескоп, устанавливал при помощи
маятникабыстроту падениятел{501},определял посредством трубочки,
наполненной ртутью, вес воздуха{501} и с призмой в руках разлагал зетовой
луч{501}. К этому времени он стал колоссом, головой он поднимался до
облаков, ноги его исчезали в бездне, а протертые руки касались обоих
полюсов. Правой рукой он потрясал факелом, свет которого разливался по небу,
озарял до дна море и проникал в недра земли.
- Что это за гигант направляется к нам? - спросил я Платона.
- Узнайте же, это Опыт, - отвечал он.
Не успел он сказать это, как Опыт приблизился к нам, и колонки портика
гипотез закачались, своды его покоробились, и плиты пола раздвинулись у нас
под ногами.
- Бежим, - сказал мне Платон. - Бежим! Это здание не простоит и минуты.
С этими словами он пустился бежать, я последовал за ним Колосс подошел,
ударил по портику, тот рухнул с ужасным грохотом, и я проснулся.
- О государь, - воскликнула Мирзоза, - да вы мастер видеть сны. Я была
бы рада, если бы вы хорошо провели ночь, но теперь, когда я познакомилась с
вашим сном, мне было бы досадно, если бы вы его не видели.
- Сударыня, - сказал Мангогул, - я припоминаю лучше проведенные ночи,
чем та, в которую мне приснился так понравившийся вам сон. Если бы от меня
зависело, куда держать путь, то, по всей вероятности, не надеясь найти вас в
стране гипотез, я направил бы стопы в другие места. У меня не болела бы
сейчас голова или по крайней мере было бы из-за чего ей болеть.
- Государь, - ответила Мирзоза, - будем надеяться, что это пустяки и
что две-три пробы кольца избавят вас от боли.
- Посмотрим, - сказал Мангогул.
Разговор между султаном и Мирзозой продолжался еще несколько минут, он
покинул ее лишь в одиннадцать часов и направился навстречу приключению, с
которым мы познакомимся в следующей главе.
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ
ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ ПРОБА КОЛЬЦА.
НЕМОЕ СОКРОВИЩЕ
Из всех дам, блиставших при дворе султана, ни одна не могла сравниться
в прелести и остроумии с молодой Эгле, женой великого кравчего его
высочества. Она бывала на всех приемах у Мангогула, который любил изящество
ее беседы; казалось, ни одно увеселение или развлечение не могло обойтись
без Эгле - она бывала на вечерах у всех придворных. Эгле можно было
встретить повсюду - на балах, спектаклях, интимных ужинах, охотах, играх.
Везде она была желанной гостьей. Казалось, что из-за любви к удовольствиям
она иной раз раздроблялась на части, чтобы угодить всем, желавшим залучить
ее к себе. Поэтому нет надобности говорить, что не было женщины, такой
желанной для всех и вместе с тем такой популярной, как Эгле.
Ее постоянно преследовала целая толпа воздыхателей, и было известно,
что она далеко не со всеми была сурова. Была ли то с ее стороны оплошность
или обходительность, - но простую вежливость нередко принимали как знаки
внимания, и стремившиеся ей понравиться мужчины читали иногда нежность во
взглядах, никогда не выражавших ничего, кроме приветливости. Не будучи ни
язвительной, ни злоречивой, она открывала уста лишь затем, чтобы говорить
лестные вещи, и вкладывала в свои слова столько души и живости, что в иных
случаях ее похвалы наводили на мысль, будто она уже оказала кому-то
предпочтение и хочет себя обелить, другими словами, что свет, украшение и
радость которого она составляла, недостоин ее.
Можно подумать, что женщина, которую можно было бы упрекнуть лишь в
избытке доброты, не должна иметь врагов. А между тем у нее были враги, и
жестокие.Ханжи Банзы находили, что у нее слишком развязный вид и
непристойная манера держаться; усматривая в ее поведении только бешеную
жажду светских удовольствий, они решили, на основании всего этого, что ее
нравственность сомнительна, и милосердно намекали об этом каждому, кто хотел
их слушать.
Придворные дамы были не более снисходительны к ней.Они стали
подозревать у Эгле связи, приписывали ей любовников, сделали ее даже
героиней кое-каких крупных похождений, заставили ее играть некоторую роль в
других; были известны подробности, называли свидетелей.
- Ну да, - шептали на ухо, - ее застали во время свидания с Мельраимом
в одной из рощиц большого парка. Эгле не лишена ума, - добавляли при этом, -
а у Мельраима его слишком много, чтобы он забавлялся разговорами в десять
часов вечера в рощице...
- Вы ошибаетесь, - возражал петиметр, - я сто раз прогуливался с ней в
сумерки и получил большое удовольствие. Но, между прочим, знаете ли вы, что
Зулемар постоянно присутствует при ее туалете?
- Конечно, нам это известно, а также что она принимает за туалетом,
только когда ее муж на дежурстве у султана...
- Бедняга Селеби, - подхватывала другая. - Его жена афиширует свои
связи, надевая эгретку и серьги, которые получила в подарок от паши
Измаила...
- Правда ли это, сударыня?..
- Истинная правда, она сама мне об этом говорила, но, ради Брамы, пусть
это останется между нами. Эгле моя подруга, и я буду очень огорчена...
- Увы! - скорбно восклицала третья. - Бедное маленькое создание губит
себя своей безрассудной веселостью. Конечно, ее жалко. Но двадцать интриг
сразу - это уж, мне кажется, слишком.
Петиметры также не щадили ее. Один рассказывал про охоту, когда они
вместе заблудились. Другой красноречиво умалчивал, из уважения к ее полу, о
последствиях весьма оживленного разговора, который они вели под масками на
балу, где он ее подцепил. Третий рассыпался в похвалах ее уму и прелестям, и
в заключение показывал ее портрет, полученный, по его словам, от нее в
минуту благосклонности.
- Этот портрет, - говорил четвертый, - более похож, чем тот, что она
подарила Жонеки.
Эти разговоры дошли до ее супруга. Он любил жену, но целомудренно и
так, что никто об этом не подозревал. Он отказывался верить первым
донесениям, но обвинения сыпались со всех сторон, и он решил, что друзья
проницательней его. Он с самого начала предоставил Эгле полную свободу и
теперь стал подозревать, что она злоупотребила ею. Ревность овладела его
душой. Он начал всячески утеснять жену. Эгле тем более раздражала перемена в
его обращении, что она чувствовала себя невиновной. Природная живость и
советы добрых подруг толкнули ее на необдуманные шаги, которые создали
полную иллюзию ее виновности и чуть было не стоили ей жизни. Разгневанный
Селеби некоторое время обдумывал способы мщения: кинжал, яд, роковая
петля... Он остановился на казни более медленной и жестокой: переезд в
имение. Это подлинная смерть для придворной дамы. Итак, отданы распоряжения;
однажды вечером Эгле узнает о своей участи; ее слезы не встречают отклика;
ее доводов не слушают; и вот она заточена в старом замке в двадцати четырех
лье от Банзы; компанию ее составляют две горничные и четыре чернокожих
евнуха, не спускающих с нее глаз.
Не успела она уехать, как вдруг оказалась невинной. Петиметры забыли о
ее похождениях, женщины простили ей остроумие и обаяние, и весь свет стал ее
жалеть. Мангогул узнал из уст самого Селеби о том, что побудило его принять
ужасное решение относительно жены, и, казалось, один только одобрил его.
Злосчастная Эгле уже около полугода изнывала в изгнании,когда
разыгралась история с Керсаэлем. Мирзозе хотелось бы, чтобы Эгле была
невинной, но она не смела на это надеяться. И все-таки однажды она сказала
султану:
- Ваш перстень только что спас жизнь Керсаэлю, - не сможет ли он
вернуть из ссылки Эгле? Но, конечно, это невозможно. Ведь пришлось бы для
этого спросить ее сокровище, а бедная затворница погибает от скуки за
двадцать четыре лье от нас...
- Вы очень интересуетесь судьбой Эгле? - спросил Мангогул.
- Да, государь, в особенности, если она невинна, - отвечала Мирзоза.
- Меньше чем через час вы получите новости о ней, - заявил Мангогул. -
Или вы позабыли о свойствах моего перстня?
Сказав это, он вышел в сад, повернул перстень, и не прошло и четверти
часа, как он очутился в парке замка, где жила Эгле. Там он увидал Эгле,
удрученную печалью; она опустила голову на руки, с нежностью произносила имя
своего супруга и орошала слезами дерн,на котором сидела. Мангогул
приблизился к ней, повернул камень, и сокровище Эгле грустно сказало:
- Я люблю Селеби.
Султан ждал продолжения, но его не было; он решил, что виновато кольцо,
и два или три раза потер его о шляпу, прежде чем снова направить на Эгле.
Сокровище повторяло:
- Я люблю Селеби, - и замолкло.
- Вот, - сказал султан, - подлинно скромное сокровище. Посмотрим-ка еще
раз и прижмем его к стенке.
Он придал кольцу всю силу, какую то было способно вместить, и направил
его на Эгле. Но ее сокровище оставалось немым. Оно упорно хранило молчание,
прерывая его лишь для того, чтобы сказать:
- Я люблю Селеби и никогда не любило никого другого.
Придя к определенному решению, Мангогул через пятнадцать минут вернулся
к Мирзозе.
- Как, государь, - воскликнула она, - вы уже вернулись? Ну, что же вы
узнали? Принесли ли вы новый материал для разговоров?
- Я ничего не принес, - ответил султан.
- Как! Ничего?
- Решительно ничего. Я никогда не встречал более молчаливого сокровища,
мне удалось вырвать у него лишь эти слова: "Я люблю Селеби; я люблю Селеби и
никогда не любило никого другого".
- О государь! - воскликнула Мирзоза. - Что вы мне говорите! Какая
счастливая новость! Вот, наконец, добродетельная женщина. Неужели же вы
потерпите, чтобы она страдала?
- Нет, - ответил Мангогул, - ее изгнание должно окончиться, но не
думаете ли вы, что это будет во вред ее добродетели? Эгле добродетельна, но
поймите, услада моего сердца, чего вы требуете от меня: вернуть ее ко двору,
чтобы она продолжала там быть добродетельной. Ну, что же, вы будете
удовлетворены.
Султан немедленно же вызвал Селеби и сказал ему, что, разобрав все
ходившие об Эгле слухи, нашел, что это сущая ложь и клевета, и приказывает
вернуть ее ко двору. Селеби повиновался и представил жену Мангогулу. Она
хотела броситься к ногам его высочества, но султан остановил ее, говоря:
- Мадам, благодарите Мирзозу. Ее расположение к вам побудило меня
проверить обвинения, которые возводились на вас. Продолжайте быть украшением
моего двора, но помните, что хорошенькая женщина может повредить своей
репутации неосторожностью не менее, чем похождениями.
На другой день Эгле снова появилась у Манимонбанды, которая встретила
ее с улыбкой. Петиметры начали засыпать ее пошлыми комплиментами, дамы
бросились ее обнимать и стали по-прежнему терзать ее имя.
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
ПРАВ ЛИ БЫЛ МАНГОГУЛ?
С тех пор как Мангогул получил роковой подарок Кукуфы, смешные стороны
и пороки женщин сделались постоянным предметом его шуток. Он не знал меры и
нередко надоедал фаворитке. Но скука вызывала у Мирзозы, так же, как у
многих других,два неприятных последствия:она приходила вдурное
настроение, и в словах ее появлялась горечь. Горе тем, кто к ней приближался
в эти минуты. Она не щадила никого, даже султана.
- Государь, - сказала она в один из дурных моментов, - вы знаете
пропасть всяких вещей, но известна ли вам последняя новость?
- Какая же? - спросил Мангогул.
- Что вывызубриваете наизусть каждое утро по три страницы из
Брантома{505} или Увилля{505}, и неизвестно, кого из этих глубоких умов вы
предпочитаете.
- Это неверно, мадам, - возразил Мангогул. - Именно Кребийон...
- О, не отрекайтесь от чтения этих книг! - прервала его фаворитка. -
Новые сплетни, которые плетут про вас, до того противны, что лучше уже
подогревать старые. Право, у этого Брантома есть много хорошего. Если вы
прибавите к его рассказикам три или четыре главы из Бейля{506}, вы станете
так же умны, как маркиз Д...{506} и шевалье де-Муи{506}, вместе взятые. Это
сделает вашу беседу удивительно разнообразной. Вы отделаете как следует
женщин, вы обрушитесь на пагоды, от пагод вы снова вернетесь к женщинам. В
самом деле, вам не хватает лишь краткого руководства по нечестию, чтобы
стать вполне занимательным собеседником.
- Вы правы, мадам, - отвечал Мангогул, - я добуду такое руководство.
Тот, кто боится быть обманутым на этом и на том свете, не перестанет
сомневаться в могуществе пагод, в честности мужчин и в добродетели женщин.
- Итак, по-вашему, наша добродетель нечто весьма сомнительное? -
спросила Мирзоза.
- В высшей степени, - отвечал Мангогул.
- Государь, - сказала Мирзоза, - вы сотни раз утверждали, что ваши
министры - честнейшие люди в Конго. Я имела несчастье выслушать столько
похвал вашему сенешалу, губернаторам провинций, вашим секретарям, вашему
казначею, одним словом, всем вашим чиновникам, что могу повторить их вам
слово в слово. И меня удивляет, что высокое мнение, которое вы составили
себе обо всех приближенных, не распространяется лишь на предмет вашей
нежности.
- А кто вам сказал, что это так? - возразил султан. - Знайте же, мадам,
что все, что я говорю о женщинах, будь это правда или ложь, не имеет ни
малейшегоотношенияквам,еслитольковынепочитаете себя
представительницей вашего пола в целом.
- Янесоветую,сударыня,этогоделать,-заметил Селим,
присутствовавший при разговоре. - От этого на вашу долю выпадут лишь
недостатки.
- Я не принимаю, - заявила Мирзоза, - комплиментов, которые расточают
мне за счет мне подобных. Если хотят меня хвалить, я желаю, чтобы это не
было никому во вред. Большинство высказываемых нам любезностей походят на
пышные празднества, которые паши дают вашему высочеству, - они всегда дорого
обходятся народу.
- Оставим это, - сказал Мангогул. - Но скажите по совести, разве вы не
убедились, что добродетель женщин Конго - химера? Разве вы не видите, услада
моего сердца, каково модное воспитание, какие примеры получают молодые
девушки от своих матерей; и разве не внушают хорошенькой женщине тот
предрассудок, что ограничить себя хозяйством, управлять домом и находиться
при муже, - значит вести унылую жизнь, погибать от скуки и похоронить себя
заживо? К тому же мужчины так предприимчивы, и молодая неопытная девушка
бывает так польщена, когда видит, что ею интересуются. Я не раз утверждал,
что добродетельные женщины встречаются редко, чрезвычайно редко; и теперь я
и не думаю отрекаться от своих слов и охотно прибавлю, что меня удивляет,
если они еще существуют. Спросите Селима, что он думает об этом.
- Государь, - возразила Мирзоза, - Селим слишком многим обязан нашему
полу, чтобы безжалостно его поносить.
- Мадам, - заговорил Селим, - его высочество, которому было невозможно
встретить отказ, естественно должен именно так судить о женщинах. А вы, со
свойственной вам добротой, судите о других по самой себе и, конечно, не
можете быть иного мнения, чем то, какое вы защищаете. Должен, однако,
признаться, я готов поверить, что есть рассудительные женщины, которым на
опытеизвестныпреимущества добродетели икоторыеубедились путем
размышлений в печальных последствиях распущенности; это - благородные,
благовоспитанные женщины, которые поняли, в чем их долг, с любовью его
исполняют и никогда ему не изменят.
- Чтобы нам не вдаваться в пустые рассуждения, - прибавила фаворитка, -
возьмем хотя бы Эгле. Она весела, любезна, очаровательна, - и разве в то же
время она не образец благоразумия? Вы в этом не можете сомневаться,
государь, и вся Банза знает об этом из ваших уст. Итак, если мы знаем хоть
одну добродетельную женщину, значит, их могут быть и тысячи.
- О, что касается возможности, - сказал Мангогул, - я ее не оспариваю.
- Но если вы согласитесь, что такие женщины возможны, - продолжала
Мирзоза, - то кто сказал вам, что они не существуют?
- Не кто иной, как их сокровища, - отвечал султан. - Признаюсь, однако,
что это свидетельство не имеет силы вашего аргумента. Пусть я ослепну, если
вы не позаимствовали его от какого-нибудь брамина! Пусть позовут капеллана
Манимонбанды,ион скажет вам,что вы мне доказали существование
добродетельных женщин, вроде того, как доказывают существование Брамы в
браминологии. Скажите, между прочим, вы не проходили курса в высшей школе
браминов, прежде чем вступить в сераль?
- Довольно злых шуток, - сказала Мирзоза. - Я не делаю заключений на
основании одной возможности. Я исхожу из факта, из опыта.
- Да, - продолжал Мангогул, - из неточного факта, из единичного случая,
в то время как в моем распоряжении множество опытов, хорошо вам известных.
Но вы и так не в духе, я не хочу больше вам противоречить.
- Какое счастье! - заметила Мирзоза огорченным тоном. - Наконец-то
через два часа вам надоело меня изводить.
- Если я виноват перед вами, - отвечал Мангогул, - то постараюсь
загладить мою вину Сударыня, я отказываюсь от всех моих преимуществ перед
вами, и если в будущем, в результате испытаний, какие мне еще предстоит
сделать,явстречухотьоднуженщину,подлинноинесокрушимо
добродетельную...
- То что вы сделаете? - прервала его Мирзоза.
- Я опубликую, если вам угодно, что я в восторге от ваших рассуждений о
вероятности существования добродетельных женщин; я подкреплю вашу логику
всем моим могуществом и подарю вам мой амарский дворец со всем саксонским
фарфором, какой его украшает, не исключая маленькой обезьянки из эмали и
другихдрагоценных безделушек,доставшихся мнеизкабинетамадам
де-Верю{508}.
- Государь, - сказала Мирзоза, - я удовлетворюсь дворцом, фарфором и
маленькой обезьянкой.
- Хорошо, - отвечал Мангогул, - Селим нас рассудит. - Согласитесь
немного подождать, а затем я снова спрошу сокровище Эгле. Дайте срок,
придворный воздух и ревность супруга окажут на нее свое действие.
Мирзоза дала Мангогулу месяц сроку, это было вдвое больше, чем он
просил. Они расстались, оба одинаково полные надежды. Вся Банза, без
сомнения, держала бы пари за и против, если бы обещание султана стало
известным. Но Селим молчал, и Мангогул решил выиграть или проиграть
втихомолку. Он выходил из апартаментов фаворитки, когда услыхал ее голос из
глубины кабинета:
- Государь, и маленькая обезьянка?
- И маленькая обезьянка, - отвечал Мангогул, удаляясь.
Он медленно шел по направлению к укромному домику сенатора, куда и мы
последуем за ним.
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЯТАЯ
ПЯТНАДЦАТАЯ ПРОБА КОЛЬЦА.
АЛЬФАНА
Султану было известно, что у всех молодых придворных есть укромные
домики, но вот он узнал, что такими убежищами пользуются и сенаторы. Это его
удивило.
"Что они там делают? - рассуждал он сам с собой (ибо он сохранит и в
этом томе{508} привычку говорить в одиночестве, усвоенную в первом). -
Казалось бы, человек, которому я вверил спокойствие, счастье, свободу и
жизнь моего народа, не должен иметь укромного домика. Но, быть может, этот
домик сенатора совсем не то, что домик какого-нибудь петиметра. Неужели же
должностное лицо, присутствующее при обсуждении самых насущных интересов
моих подданных, держащее в руках роковую урну, из которой будут тянуть
жребий вдов, - может забыть достоинство своего сана и, в то время как
Кошен{509} тщетно надрывает свои легкие, доводя до его слуха вопли сирот, -
станет обдумывать фривольные темы для росписи наддверия в убежище тайного
разврата?.. Нет, это невозможно! посмотрим, однако"...
С этими словами он отправился в Альканто, где находился укромный домик
сенатора Гиппоманеса.Онвходит,осматривает комнаты,разглядывает
меблировку. Все кругом дышит фривольностью. Укромный домик Агезиля, самого
изнеженного и сластолюбивого из его придворных, не наряднее этого. Он
собрался уже уходить, не зная, что думать, ибо все эти покойные кровати,
украшенные зеркалами альковы,мягкие кушетки,поставец сдушистыми
настойками и другие предметы были лишь немыми свидетелями того, что ему
хотелось узнать. Внезапно он заметил дородную женщину, растянувшуюся на
шезлонге и погруженную в глубокий сон. Он направил на нее перстень и
заставил ее сокровище рассказать следующую забавную историю.
- Альфана - дочь судейского. Если бы ее мать не жила так долго, меня не
было бы здесь. Огромные богатства семьи обратились в прах в руках старой
дуры, и она почти ничего не оставила четверым детям: трем мальчикам и одной
девочке, чьим сокровищем я имею честь быть. Увы! Видно, это было мне послано
за мои грехи. Сколько оскорблений я перенесло! И сколько еще мне придется
вытерпеть. В свете говорили, что монастырь приличествует богатству и
знатности моей хозяйки; но я-то знаю, что мне он не подходит; я предпочло
военное искусство положению монахини и проделало первые кампании под
командой эмира Азалафа.Яусовершенствовалось подначалом великого
Нангазаки, но это была неблагодарная служба, и я променяло шпагу на
судейскую мантию. Итак, теперь я буду принадлежать этому маленькому негодяю
сенатору, который так кичится своими талантами, умом, внешностью, экипажем и
предками. Вот уже два часа, как я его жду. По-видимому, он придет, ибо его
управляющий предупредил меня, что он страдает манией заставлять себя ждать.
Сокровищу Альфаны помешал продолжать приезд Гиппоманеса. От грохота
экипажа и от ласк его любимицы левретки Альфана проснулась.
- Вот и вы наконец, моя королева, - сказал маленький председатель. -
Каких трудов стоит вас добиться! Скажите, как вы находите мой укромный
домик? Не правда ли, он не хуже других?
Альфана, разыгрывая из себя дурочку и скромницу ("как будто мы никогда
не видали укромных домиков, - говорило ее сокровище, - и как будто я ни разу
не участвовало в ее похождениях"), воскликнула с печалью в голосе:
- Господин председатель,ради вас я решилась на необычный шаг.
Неудержимая страсть влечет меня к вам и заставляет закрыть глаза на
опасности, которым я подвергаюсь. Чего только не наговорят обо мне, если
заподозрят, что я была здесь.
- Вы правы, - сказал Гиппоманес, - вы сделали рискованный шаг, но
можете рассчитывать на мою скромность.
- Да, - отвечала Альфана, - я рассчитываю также на ваше благоразумие.
- О! Не беспокойтесь, - сказал Гиппоманес, хихикая, - я буду весьма
благоразумен. Ведь в укромном домике всякий благочестив, как ангел. Честное
слово, у вас прелестная грудь.
- Будет вам! - воскликнула Альфана. - Вот вы уже нарушаете свое слово.
- Ничуть не бывало, - возразил председатель. - Но вы мне не ответили.
Как вам нравится эта меблировка? Поди сюда, Фаворитка, - обратился он к
левретке, - дай лапку, дочка. Славная моя Фаворитка!.. Не угодно ли вам,
мадемуазель, прогуляться по саду? Пойдемте на террасу; она очаровательна.
Правда, ее видно из окон соседей, но, быть может, они вас не узнают...
- Господин председатель, я не любопытна, - отвечала Альфана обиженным
тоном. - Мне кажется, здесь лучше.
- Как вам будет угодно, - продолжал Гиппоманес. - Если вы устали, то
вот кровать. Советую вам ее испробовать, чтобы сказать о ней свое мнение.
Молодая Астерия и маленькая Фениса, которые знают толк в таких вещах,
уверяли меня, что она хороша.
Говоря эти дерзкие слова,Гиппоманес снимал платье сАльфаны,
расшнуровывая ее корсет, расстегивая юбки, и освобождал ее толстые ноги от
изящных туфелек.
Когда Альфана была почти совсем обнажена, она заметила, что Гиппоманес
ее раздевает.
- Что вы делаете! - воскликнула она в удивлении. - Будет вам шутить,
председатель. Ведь я и впрямь рассержусь.
- О моя королева! - воскликнул Гиппоманес. - Сердиться на человека,
который любит вас, как я, было бы прямо дико, и вы на это неспособны.
Осмелюсь ли я попросить вас проследовать в кровать?
- В кровать, - подхватила Альфана. - О господин председатель, вы
злоупотребляете моими чувствами. Мне лечь в кровать, мне - в кровать?!
- Э, нет, моя королева, - отвечал Гиппоманес. - Совсем не то. Кто
говорит, чтобы вы ложились в кровать? Надо только, чтобы вы дали себя туда
отвести. Вы же понимаете, что при вашем росте я не могу вас туда отнести.
Между тем, он обхватил ее поперек талии.
- Ох, - сказал он, - делая напрасные усилия, - до чего она тяжела. Но,
дитя мое, если ты мне не поможешь, нам никогда не добраться до кровати.
Альфана поняла, что он прав, стала ему помогать, дала себя приподнять и
направилась к так испугавшей ее кровати, переступая ногами и в то же время
поддерживаемая Гиппоманесом, которому она шептала жеманясь:
- Честное слово, я сошла с ума, иначе я не пришла бы сюда. Я
рассчитывала на ваше благоразумие, а вы проявляете неслыханную дерзость.
- Ничуть не бывало, - возражал председатель, - ничуть не бывало. Вы же
отлично видите, что я не делаю ничего, выходящего из рамок приличия,
строгого приличия.
Я полагаю, они наговорил и друг другу еще много нежностей, но так как
султан не счел нужным дольше присутствовать при их дальнейшем разговоре, -
все это потеряно для потомства. Какая жалость!
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ШЕСТАЯ
ШЕСТНАДЦАТАЯ ПРОБА КОЛЬЦА.
ПЕТИМЕТРЫ
Два раза в неделю у фаворитки бывал прием. Накануне она называла
женщин, которых хотела бы видеть у себя, а султан составлял список мужчин.
На прием являлись в пышных нарядах. Разговор был общим, или же составлялись
отдельные кружки.Когда исчерпывались занятные истории из придворной
любовной хроники, выдумывали новые и пускались в область скверных побасенок,
что у них называлось продолжать "Тысячу и одну ночь". Мужчины пользовались
привилегией говорить все нелепости, какие им взбредет в голову, а женщины -
заниматься вязанием, слушая их. Султан и фаворитка смешивались со своими
подданными. Их присутствие ничуть не мешало веселиться, и на приемах редко
скучали. Мангогул очень быстро понял, что забавляться можно лишь у подножия
трона, и ни один монарх не спускался с трона с такой охотой и не умел так
вовремя складывать свое величие, как он.
В то время как он обследовал укромный домик сенатора Гиппоманеса,
Мирзоза поджидала его в салоне цвета розы вместе с молодой Заидой, веселой
Леокрисой,жизнерадостной Серикой, женами эмиров Аминой и Бензаирой,
неприступной Орфизой и супругой великого сенешала Ветулой, настоящей матерью
для всех браминов. Султан не замедлил явиться. Вошел он в сопровождении
графа Ганетилона и кавалера Фадаэса. За ним следовали старый вольнодумец
Альсифенор и его ученик, молодой Мармолен; минуты две спустя, вошли паша
Григриф, ага Фортимбек и меченосец Бархатная Лапка, самые отъявленные
петиметры двора. Мангогул собрал их с известным умыслом. Ему все уши
прожужжали об их любовных похождениях, и он хотел удостовериться, так ли это
было на самом деле.
- Господа, - обратился он к ним, - вы знаете все, что происходит в мире
любовных похождений. Что же там нового? Как поживают говорящие сокровища?
- Государь, - отвечал Альсифенор, - здесь царит полная разноголосица,
которая все усиливается. Если так будет продолжаться, скоро перестанут
понимать друг друга. Но нет ничего забавнее нескромной болтовни сокровища
Зобенды. Оно перечислило ее мужу длинный ряд похождений.
- Это поразительно,-подхватил Мармолен.-Насчитывают пять
начальников янычаров, двадцать капитанов, роту янычаров почти в полном
составе и двенадцать браминов. Говорят, что оно и меня называло, но это
скверная шутка.
- Самый смак в том, - сказал, в свою очередь, Григриф, - что испуганный
супруг удрал, затыкая уши.
- Какой ужас! - воскликнула Мирзоза.
- Да, мадам, - подхватил Фортимбек, - ужасно, чудовищно, омерзительно!
- Да этому нет имени! - продолжала фаворитка, - обесчестить женщину на
основании какой-то болтовни.
- Мадам, это сущая правда. Мармолен не прибавил от себя ни слова, -
сказал Бархатная Лапка.
- Это вполне достоверно, - заметил Григриф.
- Ну, да, - добавил Ганетилон, - на этот счет уже составили эпиграмму,
а даром никогда не сочиняют эпиграмм. Но почему болтовня сокровищ должна
пощадить Мармолена? Сокровище Синары тоже вздумало говорить и связало мое
имя с лицами, которые мне вовсе не под стать. Но как этого избегнуть?
- Гораздо проще примириться с положением вещей, - сказал Бархатная
Лапка.
- Вы правы, - ответил Ганетилон и тотчас же запел:
"Было счастье мое велико беспредельно..."
- Граф, - обратился Мангогул к Ганетилону, - так вы интимно знали
Синару?
- Государь, - отвечал за него Бархатная Лапка, - кто же этого не знает?
Он хороводился с ней целый месяц. На их счет даже сложили песенку. Это и
теперь бы еще продолжалось, если бы он, наконец, не заметил, что она
некрасива и что у нее большой рот.
- Согласен, - заметил Ганетилон, - но этот недостаток возмещается у нее
редкой приятностью обращения.
- Давно было у вас это похождение? - спросила неприступная Орфиза.
- Мадам, - отвечал Ганетилон, - не могу точно назвать вам даты. Для
этого пришлось бы прибегнуть к хронологическим таблицам моих любовных побед.
Там точно обозначены дни и часы, но это толстый том, который служит для
развлечения моих людей в передней.
- Погодите, - сказал Альсифенор, - я припоминаю, что это было как раз
через год после того, как Григриф порвал с госпожой супругой сенешала. У нее
божественная память, и она нам точно поведает...
- Ваша дата неверна, - важно отозвалась сенешальша. - Всем известно,
что вертопрахи никогда не были мне по вкусу.
- И тем не менее, сударыня, - возразил Альсифенор, - вам не удастся нас
убедить,что Мармолен сохранял чрезвычайное благоразумие,когда его
препровождали в ваши апартаменты через потайную лестницу всякий раз, как его
высочество призывали господина сенешала в совет.
- Мне представляется величайшим чудачеством, - прибавил Бархатная
Лапка, - пробираться тайком к женщине без всякой корысти. Никто не
истолковывал этих визитов превратно, и сударыня уже пользовалась репутацией
добродетели, которую она заслуженно сохраняет и до настоящего времени.
- Но ведь это было сто лет назад, - сказал Фадаэс. - Это происходило
примерно в те времена, когда Зюлейка оставила с носом господина меченосца,
чтобы перейти к Григрифу, которого она покинула полгода спустя. Теперь она
облюбовала Фортимбека. Меня ничуть не огорчает маленькая победа моего друга,
я наблюдаю ее, восхищаюсь ею, и все это безо всякой задней мысли.
- Однако, Зюлейка, - сказала фаворитка, - очень любезна, остроумна, у
нее есть вкус и в лице какая-то прелесть, которую я предпочитаю красоте.
- Я согласен с вами, - отвечал Фадаэс, но она худа: у нее нет бюста и
такие тощие бедра, что прямо жалко смотреть.
- Как видно, вы кое-что о ней знаете, - заметила султанша.
- О, мадам, - сказал Ганетилон, - это легко угадать. Я редко бывал у
Зюлейки и тем не менее знаю о ней не меньше Фадаэса.
- Охотно верю, - согласилась фаворитка.
- Между прочим, позволительно спросить у Григрифа, - сказал меченосец,
- надолго ли он завладел Зирфилой? Вот, что называется, хорошенькая женщина,
у нее великолепное тело.
- Э! Да кто же этого не знает! - воскликнул Мармолен.
- Какой счастливец наш меченосец! - продолжал Фадаэс.
- Уверяю вас, господа, - прервал его меченосец, - что Фадаэс устроился
лучше всех придворных любезников. Мне известно, что его любят жена визиря,
две самые хорошенькие актрисы Оперного театра и очаровательная гризетка,
которую он поселил в укромном домике.
- Я готов отдать, - заявил Фадаэс, - и жену визиря, и актрис, и
гризетку за один взгляд женщины, с которой довольно близок меченосец и
которая даже не подозревает, что это всем известно, - и, обращаясь к
Леокрисе, он прибавил: - По чести, сударыня, вам удивительно идет, когда вы
краснеете.
- Еще не так давно, - сказал Мармолен, - Ганетилон колебался между
Мелиссой и Фатимой; обе они прелестные женщины. Сегодня он выбирал блондинку
Мелиссу, завтра - брюнетку Фатиму.
- Было из-за чего беспокоиться, - заметил Фадаэс, - почему бы ему не
взять их обеих?
- Он так и сделал, - отвечал Альсифенор.
Наши петиметры были, как видим, на полном ходу, когда доложили о
прибытии Зобеиды,Синары,Зюлейки,Мелиссы, Фатимы и Зирфилы. Эта
неожиданная помеха на минуту выбила их из колеи, однако они быстро
оправились и накинулись на других женщин, которых щадили до сих пор только
потому, что не успели их коснуться.
Мирзоза, которой надоели их речи, сказала:
- Господа, ввиду ваших заслуг и бесспорной честности, приходится
поверить, что вы действительно одержали все те победы, которыми хвалитесь.
Тем не менее, признаюсь, я с большей охотой выслушала бы сокровища этих дам
и возблагодарила бы от чистого сердца Браму, если бы ему было угодно
восстановить правду их устами.
- Другими словами, - заметил Ганетилон, - мадам угодно дважды выслушать
то же самое; ну, что же, мы готовы повторить все сначала.
Но вот Мангогул стал направлять перстень на дам по старшинству; он
начал с сенешальши. Ее сокровище три раза кашлянуло и заговорило дрожащим,
разбитым голосом:
- Великий сенешал положил начало моим удовольствиям, но прошло едва
полгода со дня свадьбы, как один молодой брамин дал понять моей хозяйке,
что, думая о нем, она не изменяет супругу. Я вкусило плодов его морали и
впоследствии сочло возможным допустить к себе с чистой совестью сенатора,
затем государственного советника, затем жреца, потом одного или двух
докладчиков, потом музыканта...
- А Мармолена? - спросил Фадаэс.
- Мармолена я не знаю, - отвечало сокровище. - Хотя, может быть, это
тот молодой фат, которого моя хозяйка велела выгнать из своего дома, не
помню, за какие дерзости...
Затем заговорило сокровище Синары:
- Вы спрашиваете меня про Альсифенора, Фадаэса и Григрифа? Меня
довольно часто посещали, но эти имена я слышу первый раз в жизни. Впрочем, я
непременно услыхало бы о них от эмира Амалека, финансиста Тенелора и визиря
Абдирама, которые знают всех на свете и близкие мои Друзья.
- Сокровище Синары очень скромно, - сказал Ганетилон, - оно не называет
ни Зарафиса, ни Агирама, ни старого Требистера, ни молодого Махмуда, а он не
из тех, кого забывают, - и не обвиняет ни одного брамина, хотя вот уже
десять-двенадцать лет, как оно таскается по монастырям.
- Я принимало в своей жизни несколько гостей, - сказало сокровище
Мелиссы, - но только не Григрифа, не Фортимбека и Ганетилона.
- Сокровище, душа моя, - возразил Григриф, - вы ошибаетесь. Вы можете
отрекаться от Фортимбека и от меня, но что касается Ганетилона, он с вами в
более близких отношениях, чем вы утверждаете. Он шепнул мне об этом
словечко, это самый правдивый малый в Конго, он получше всех тех, кого вы
знали, и может еще составить репутацию сокровищу.
- Ему не миновать репутации обманщика, так же как и его другу Фадаэсу,
- сказало, рыдая, сокровище Фатимы. - Что сделало я этим чудовищам? Почему
они меня так бесчестят? Сын абиссинского императора прибыл ко двору
Эргебзеда, я ему понравилось, он стал оказывать мне внимание, но он потерпел
бы неудачу и я осталось бы верной своему супругу, который был мне дорог,
если бы предатель Бархатная Лапка и его подлый сообщник Фадаэс не подкупили
моих прислужниц и не провели молодого принца ко мне в ванную...
Сокровища Зирфилы и Зюлейки,которых это одинаково затрагивало,
заговорили разом и с такой быстротой, что почти невозможно было установить,
что именно говорило каждое из них.
"Как! Благосклонность"... - восклицало одно. - "К Бархатной Лапке!" -
верещало другое. "Ну, хорошо, допустим Зензим... Сербелон... Бенангель...
Агария... французский раб Рикели... молодой эфиоп Фезака... но что касается
пошляка Бархатной Лапки... дерзкого Фадаэса... клянусь Брамой... призываю в
свидетели великого идола и гения Кукуфу... я их не знаю... у меня никогда не
было с ними никаких дел"...
Зирфила и Зюлейка продолжали бы говорить, если бы Мангогул не повернул
камня в обратную сторону; едва прекратилось действие таинственного перстня,
как сокровища замолкли, и после произведенного ими шума наступило глубокое
молчание. Тогда султан поднялся и сказал, бросая грозные взгляды на наших
молодых вертопрахов.
- Какая наглость с вашей стороны - трепать имена женщин, приближаться к
которым вы никогда не имели чести и которые едва знают вас по имени! Откуда
у вас такая дерзость, что вы решаетесь лгать в моем присутствии? Трепещите,
несчастные!
С этими словами он схватился за саблю, но испуганные женщины подняли
такой крик, что он остановился.
- Я собирался, - продолжал Мангогул, - предать вас смерти, которую вы
заслуживаете, но предоставляю этим дамам, которых вы оскорбили, решить вашу
участь. Гадкие насекомые, теперь от них зависит раздавить вас или дать вам
жить. Говорите, сударыня, что вы прикажете.
- Пусть они живут, - сказала Мирзоза, - и пусть молчат, если это
возможно.
- Живите, - сказал султан. - Эти дамы даруют вам жизнь, но если вы
когда-нибудь позабудете, на каких условиях она вам подарена, клянусь душой
моего отца...
Мангогулу не удалось закончить свою клятву, его прервал один из
камергеров,доложивший, что актеры готовы начать представление. Этот
государь взял за правило никогда не задерживать спектаклей.
- Пусть начинают, - приказал он, тотчас же подал руку фаворитке и повел
ее в ложу.
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ СЕДЬМАЯ
СЕМНАДЦАТАЯ ПРОБА КОЛЬЦА.
ТЕАТР
Если бы в Конго знали толк в декламации, то смогли бы обойтись без
целого ряда актеров. Из тридцати лиц, составлявших труппу, едва можно было
насчитать одного крупного актера и двух сносных актрис. Талантливые актеры
должны были применяться к посредственному большинству,и можно было
надеяться, что пьеса будет иметь некоторый успех, если позаботились о том,
чтобы приспособить роли к порокам комедиантов. Вот что называлось в мое
время быть опытным в постановках. Раньше создавали актеров для пьес, - в
описываемую эпоху, наоборот, создавали пьесы для актеров; если вы предлагали
драматическое произведение,втеатре обязательно начинали разбирать,
интересен ли сюжет, хорошо ли завязана интрига, выдержаны ли характеры,
чиста ли и плавна ли речь; но если там не было роли для Росция{516} и для
Амиана - пьесу отвергали.
Главный евнух, заведующий придворными увеселениями, вызвал во дворец
труппу в ее наличном составе, и в этот вечер в серале давали премьеру
трагедии. Она принадлежала перу одного современного писателя, который
пользовался уже давно таким успехом,что будь его пьеса сплетением
несуразностей, ей все равно аплодировали бы по привычке; однако он не ударил
лицом в грязь. Пьеса была хорошо написана, сцены умело построены, эпизоды
искусно расположены; интерес все возрастал, страсти развивались; акты,
логически вытекавшие друг из друга и насыщенные содержанием, оставляли
зрителя в неведении относительно будущего и удовлетворенным прошлым. Шел уже
четвертый акт этого шедевра; играли напряженную сцену, подготавливавшую
другую, еще более интересную, когда Мангогул, чтобы избежать смешного вида,
какой бывает у зрителей во время трогательных пассажей, вынул лорнетку и,
симулируя невнимание, начал разглядывать ложи; он заметил в амфитеатре одну
очень взволнованную даму, однако ее волнение имело мало отношения к пьесе и
было явно неуместно; немедленно же перстень был направлен на нее, и все
услыхали, посреди весьма патетического признания, задыхающийся голос ее
сокровища, которое обращалось к актеру с такими словами:
- Ах!.. Ах!.. Перестаньте же, Оргольи... Вы меня слишком растрогали...
Ах!.. Ах!.. Нет больше сил...
Все насторожились, стали искать глазами, откуда исходит голос, в
партере распространился слух о том, что заговорило какое-то сокровище. - "Но
какое именно и что оно сказало?" - спрашивали себя. В ожидании более точных
сведений не переставали аплодировать и кричать: "Бис! Бис!" Между тем,
автор, находившийся за кулисами, опасаясь, как бы этот досадный инцидент не
прервал представления, в бешенстве посылал все сокровища к чертям. Сильный
шум не смолкал, и, если бы не почтение к султану, пьеса была бы прервана на
этом пассаже. Но Мангогул дал знак молчания, актеры возобновили игру, и
пьеса была доведена до конца.
Султан, которого интересовали последствия такого публичного признания,
велел наблюдать за сделавшим его сокровищем. Вскоре узнали, что актер должен
быть у Эрифилы; султан опередил его благодаря могуществу своего кольца и
очутился в апартаментах этой женщины в тот момент, когда докладывали об
Оргольи.
Эрифила была в полном вооружении, то есть в изящном дезабилье; она
небрежно раскинулась на кушетке. Актер вошел с видом чопорным и вместе с тем
победоносным, самонадеянным и фатовским. В левой руке он вертел скромную
шляпу с белым плюмажем, а кончиком пальца правой руки изящно ковырял у себя
в носу, - жест весьма театральный, приводивший в восхищение знатоков. Его
поклон был галантен, а приветствие фамильярно.
- О моя королева, - воскликнул он жеманным тоном, склоняясь перед
Эрифилой,-вот вы каковы!Знаете ли,в этом неглиже вы прямо
очаровательны...
Тон этого бездельника шокировал Мангогула. Государь был молод и,
конечно, мог не знать всех обычаев...
- Значит, ты находишь меня хорошенькой, мой милый? - спросила Эрифила.
- Восхитительной, говорю вам...
- Мне это очень приятно слышать. Я хотела бы, чтобы ты мне повторил то
место твоей роли, которое так меня взволновало в тот раз. Это место... да...
вот это именно... Как сообразителен этот плутишка!.. Но продолжай. Это меня
глубоко волнует.
Говоря эти слова, Эрифила бросала своему герою весьма выразительные
взгляды и протягивала ему руку, которую дерзкий Оргольи целовал с самым
небрежным видом. Более гордясь своим талантом, чем своей победой, он
декламировал с пафосом; и его дама, взволнованная, заклинала его то
продолжать, то перестать. Мангогул, решив по выражению ее лица, что ее
сокровище охотно будет участвовать в этой репетиции, предпочел вообразить
конец сцены, а не быть ее свидетелем. Он покинул комнату и направился к
фаворитке, которая его поджидала.
Выслушав рассказ султана об этом похождении, она воскликнула:
- Государь, что вы говорите! Неужели женщина пала так низко! Это
последнее дело - актер, раб публики, гаер! Если бы против этих людей
говорило только их положение, - но ведь большинство из них безнравственны,
бесчувственны, в том числе и Оргольи - сущий автомат. Он никогда ни о чем не
думал, и если бы не учил ролей, может быть, и вовсе бы не говорил...
- Отрада моей души, - возразил султан, - к чему ваши ламентации.
- Вы правы, государь, - отвечала фаворитка, - с моей стороны глупо
беспокоиться о созданиях, которые не стоят того. Пускай себе Палабрия
боготворит своих мартышек, Салика отдает себя заботам Фарфади во время
истерических припадков, Гария живет и умрет среди своих животных, и Эрифила
отдается всем гаерам Конго, - что мне до того! Ведь я рискую только дворцом.
Я чувствую, что мне надо отказаться от моих утверждений, и я уже решилась...
- Итак, прощай, маленькая обезьянка, - сказал Мангогул.
- Прощай, маленькая обезьянка, - повторила Мирзоза, - а также хорошее
мнение, которое было у меня о моем поле. Мне кажется, я уже не вернусь к
нему. Государь, позвольте мне не принимать у себя женщин, по крайней мере,
две недели.
- Но ведь нельзя же обойтись без компании, - заметил султан.
- Я буду наслаждаться вашей или стану вас поджидать, - отвечала
фаворитка, - а если у меня окажется избыток времени, я проведу его с
Рикариком и Селимом, которые ко мне привязаны и общество которых я люблю.
Когда меня утомит эрудиция моего лектора, ваш приближенный станет меня
развлекать рассказами о своей юности.
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВОСЬМАЯ
БЕСЕДА О ЛИТЕРАТУРЕ
Фаворитка любила остроумцев, но сама на остроумие не претендовала. На
ее туалете можно было увидеть, среди бриллиантов и финтифлюшек, романы и
литературные новинки, о которых она превосходно судила. Она переходила
непосредственно от каваньолы и бириби к беседе с академиком или ученым, и
все они соглашались, что тонкое чутье позволяло ей открыть в различных
произведениях красоты и недостатки, иногда ускользавшие от их учености.
Мирзоза поражала их своей проницательностью, приводила в замешательство
своими вопросами, но никогда не злоупотребляла преимуществами, которые ей
давали остроумие и красота. В беседе с ней не было обидно оказаться
неправым.
К концу одного дня, проведенного ею с Мангогулом, пришел Селим, и она
велела позвать Рикарика. Африканский автор дает дальше характеристику
Селима, но сообщает нам, что Рикарик был членом Конгской академии; что
эрудиция не мешала ему быть умным человеком; что он досконально изучил
древние эпохи; что у него было невероятное пристрастие к старинным законам,
которые он вечно цитировал; что это была ходячая машина, фабрикующая
принципы; что он был самым ревностным ценителем древних писателей Конго,
особенно же некоего Мируфлы, написавшего примерно три тысячи сорок лет тому
назад великолепную поэму на кафрском диалекте о завоевании Великого леса,
откуда кафры изгнали обезьян, обитавших там с незапамятных времен. Рикарик
перевел эту поэму на конгский язык и выпустил ее великолепным изданием, с
примечаниями, схолиями, вариантамиивсемиукрашениямииздания
бенедиктинцев. Его перу принадлежали также две трагедии, скверные во всех
отношениях, похвала крокодилам и несколько опер.
- Я принес вам, сударыня, - сказал Рикарик, склоняясь перед Мирзозой, -
роман, который приписывают маркизе Тамази, но где, к несчастию, легко узнать
перо Мульхазена; затем ответ нашего директора Ламбадаго на речь поэта
Тюксиграфа, который мы получили вчера, а также "Тамерлана", написанного этим
последним.
- Восхитительно! - заметил Мангогул. - Печать работает вовсю, и если бы
мужья в Конго исполняли свои обязанности с таким же рвением, как писатели, я
мог бы, менее чем в десять лет, поставить на ноги армию в миллион шестьсот
тысяч человек и рассчитывать на завоевание Моноэмуги. Мы прочтем роман на
досуге. Посмотрим же теперь, что это за речь, а главное, что там говорится
про меня.
Рикарик пробежал глазами речь и напал на такое место:
"Предки нашего августейшего владыки, без сомнения, обессмертили свои
имена. Но превзошедший их Мангогул своими необыкновенными деяниями заставит
дивиться грядущие века. Что говорю я - дивиться! Выразимся точнее: заставит
усомниться. Если наши предки имели основания утверждать, что потомство будет
считать баснями чудеса царствования Каноглу, - то не больше ли у нас
оснований думать, что наши внуки откажутся верить чудесам мудрости и
доблести, свидетелями которых мы являемся?"
- Бедный господин Ламбадаго, - сказал султан, - вы пустой фразер. Я
имею основания думать, что ваши преемники однажды заставят померкнуть мою
славу перед славой моего сына, подобно тому как вы хотите затмить славу
моего отца - моей собственной; и так будет продолжаться до тех пор, пока
будут существовать академики. Как вы на это смотрите, господин Рикарик?
- Государь, единственно, что я могу вам сказать, это что пассаж,
который я только что прочел вашему высочеству, был весьма одобрен публикой.
- Тем хуже, - возразил Мангогул. - Значит, в Конго утратили вкус к
подлинному красноречию. Разве так великолепный Гомилого воздавал хвалу
великому Абену?
- Государь, - заметил Рикарик, - подлинное красноречие не что иное, как
искусство говорить одновременно благородным,приятным иубедительным
образом.
- Прибавьте - и разумным, - продолжал султан, - и с этой точки зрения
судите о вашем приятеле Ламбадаго. При всем моем уважении к современному
красноречию, я должен признать его фальшивым декламатором.
- Но, государь, - возразил было Рикарик, - со всем почтением к вашему
высочеству прошу разрешить мне...
- Я вам разрешаю, - перебил его Мангогул, - ценить здравый смысл выше
моей особы и сказать мне напрямик, может ли красноречивый человек обойтись
без него?
- Нет, государь, - отвечал Рикарик.
Он уже собирался начать длинную тираду, уснащенную авторитетами,
цитировать всех риторов африканских, арабских и китайских, чтобы доказать
самую очевидную вещь на свете, - но его прервал Селим.
- Все авторы вместе взятые, - заговорил придворный, - никогда не
докажут, что Ламбадаго искусный и достойный уважения оратор. Простите мне
эту резкость, господин Рикарик, - прибавил он. - Я к вам питаю незаурядное
почтение,но,честное слово,отложив в сторону ваши корпоративные
предрассудки, неужели вы не согласитесь с нами, что царствующий султан,
справедливый, любезный, благодетель народа и великий завоеватель, и без
мишуры ваших риторов так же велик, как его предки, и что принц, в глазах
которого воспитатели стараются умалить значение отца и деда, был бы смешным
глупцом, если бы не понимал, что, украшая его одной рукой, другой его
обезображивают? Неужели для того, чтобы доказать, что Мангогул больше всех
своих предшественников, надо сносить головы статуям Эргебзеда и Каноглу?
- Господин Рикарик, - сказала Мирзоза, - Селим прав. Оставим каждому
свое, и пусть никто не подумает, что наши похвалы обкрадывают славу отцов;
сообщите об этом от моего имени академикам на ближайшем заседании.
- Они усвоили этот тон слишком давно, - заметил Селим, - чтобы можно
было надеяться, что ваш совет даст какие-нибудь результаты.
- Я думаю, сударь, что вы ошибаетесь, - обратился Рикарик к Селиму. -
Академия и поныне является сокровищницей хорошего вкуса, и даже в период ее
высшего расцвета не было таких философов и поэтов, которым мы не могли бы в
настоящее время противопоставить равноценные имена. Наш театр считался и
продолжает считаться первым театром в Африке. Что за прекрасный труд -
"Тамерлан" Тюксиграфа? В нем пафос Эвризопа и возвышенность Азофа. В нем
чистый дух античности.
- Я была, - сказала фаворитка, - на первом представлении "Тамерлана" и
нахожу, подобно вам, что произведение хорошо построено, диалоги изящны и
характеры правдоподобны.
- Как отличается, мадам, - прервал ее Рикарик, - автор, подобный
Тюксиграфу, воспитанный на чтении древних, от большинства современных
писателей.
- Но эти современные авторы, - возразил Селим, - которых вы поносите,
не так уж достойны презрения, как вы думаете. Как, неужели же мы станем
отрицать у них талант, изобретательность, вдохновение, точность описаний,
верность характеров, красоту периодов? Какое мне дело до правил, - лишь бы
мне нравилось. И само собой разумеется, не рассуждения премудрого Альмудира
или высокоученого Абальдока и не поэтика компетентного Фокардена, которой я
никогда не читал, заставляют меня восхищаться произведениями Абульказема,
Мубардара, Альбабукра и многих других сарацинов. Существуют ли иные правила,
кроме подражания природе? И разве у нас не те же глаза, что у людей, которые
ее изучали?
- Природа, - возразил Рикарик, - ежеминутно поворачивается к нам
разными ликами. Все они истинны, но не все в равной мере прекрасны. И вот
именно в этих трудах, которые вы, как кажется, не слишком высоко ставите,
можно научиться ценить прекрасное. Там собраны воедино опыты, проделанные
нашими учеными, а также и те, которые были произведены до них. Как бы
человек ни был умен, он может воспринимать вещи лишь в связи с другими
вещами; и никто не может похвалиться, что на кратком протяжении своей жизни
видел все, что было открыто человечеством в минувшие века. Иначе пришлось бы
признать, что какая-нибудь из наук может быть обязана своим возникновением,
развитием и усовершенствованием одному ученому, что противоречит опыту.
- Господин Рикарик, - возразил Селим, - из вашего рассуждения следует
только один вывод, а именно, что современные люди, обладая сокровищами,
накопленными в прежние века, должны быть богаче древних, или, если вам не
нравится это сравнение, - возьмем другое: стоя на плечах у колоссов
древности, они должны видеть дальше последних. В самом деле, что такое их
физика, астрономия, навигация, механика и математика по сравнению с нашими?
Почему бы и нашему ораторскому искусству и поэзии также не стоять выше, чем
у них?
- Селим, - отвечала султанша, - Рикарик когда-нибудь докажет вам, какие
есть основания проводить между ними различие. Он скажет вам, почему наши
трагедии ниже античных. Что касается меня, я охотно взялась бы вам показать,
что дело обстоит именно так. Я не стану вас обвинять, - продолжала она, - в
том, что вы не читали древних. Вы обладаете слишком просвещенным умом, чтобы
не знать их театра. Итак, оставим в стороне соображения относительно
некоторых обычаев, нравов и религии древних, которые шокируют нас лишь
потому, что изменились условия жизни, и согласитесь, что темы их благородны,
удачно выбраны, интересны, что действие развивается как бы само собой, что
разговорная речь проста и очень естественна, что развязка не притянута за
волосы, что интерес не раздробляется и действие не перегружено эпизодами.
Перенеситесь мысленно наостров Алиндалу;наблюдайте все,что там
происходит; слушайте все, что говорят с момента, когда молодой Ибрагим{522}
и хитроумный Форфанти{522} высаживаются на остров; подойдите к пещере
злосчастного Полипсила{522}, не пророните ни слова из его жалоб и скажите
мне, разбивает ли что-нибудь вашу иллюзию? Назовите мне современную пьесу,
которая смогла бы выдержать такой же экзамен и претендовать на такую же
степень совершенства, - и я признаю себя побежденной.
- Клянусь Брамой, - воскликнул султан, зевая, - сударыня произнесла
поистине академическую речь.
- Я не знаю правил, - продолжала фаворитка, - и еще того менее - ученых
слов, в какие их облекают, но я знаю, что нравиться и умилять нас может одна
лишь правда. Я знаю также, что совершенство спектакля заключается в столь
точном воспроизведении какого-нибудь действия, что зритель, пребывая в
некоем обмане, воображает, будто присутствует при самом этом действии. А
есть ли что-либо подобное в трагедиях, которые вы так нам расхваливаете?
Вы восхищаетесь развитием действия? Но оно обычно так сложно, что было
бы чудом, если бы столько событий совершалось в такой краткий срок. Крушение
или спасение государства, свадьба принцессы, гибель государя - все это
совершается как по мановению волшебного жезла. Если речь идет о заговоре, он
намечается в первом акте, завязывается и укрепляется во втором; все меры
будут приняты, все препоны преодолены, все заговорщики на местах - в
третьем; беспрерывно будут следовать друг за другом восстания, сражения, а
может быть, и форменные битвы. И вы скажете, что это развитие действия, что
это интересно, темпераментно, правдоподобно? Я вам никогда этого не прощу,
ибо вы отлично знаете, чего стоит иной раз довести до конца какую-нибудь
жалкую интригу, и сколько времени потребно на всякого рода шаги, переговоры
и обсуждения, чтобы могло осуществиться самое незначительное политическое
событие.
- Совершенно верно, мадам, - отвечал Селим, - наши пьесы несколько
перегружены событиями, но это неизбежное зло; зрители остыли бы, если бы их
не подогревали эпизодами.
- Вы хотите сказать, что для живого изображения события не надо давать
его ни таким, каково оно есть, ни таким, каким должно быть? Это в высшей
степени нелепо, подобно тому как было бы сущим абсурдом заставлять скрипачей
исполнять веселенькие арии и марши в то время, как зрители ожидают, что
государь вот-вот должен лишиться своей возлюбленной, трона и жизни.
- Сударыня, вы правы, - сказал Мангогул, - в такой момент нужны мрачные
мотивы, и я сейчас их закажу.
Мангогул встал и вышел. Разговор продолжался между Селимом, Рикариком и
фавориткой.
- Надеюсь, сударыня, - снова заговорил Селим, - вы не будете отрицать,
что если неестественность эпизодов нарушает иллюзию,тодиалоги ее
восстанавливают. Не знаю, кто бы мог справиться с диалогом так, как наши
трагики.
- Значит, никто не может с этим справиться, - возразила Мирзоза. -
Царящие в современных трагедиях пафос, мудрствование и мишурный блеск уводят
нас за тысячу лье от действительности. Напрасно автор хочет спрятаться: мой
взгляд проникает насквозь, и я вижу его то и дело за его персонажами. Цинна,
Серторий, Максим, Эмиль - лишь рупор Корнеля. У наших древних сарацинов
разговор ведется совсем по-иному. Господин Рикарик переведет вам, если
угодно, несколько мест, и вы услышите, как устами героев гласит сама
природа. Я охотно сказала бы современным писателям: "Господа, вместо того,
чтобы наделять по всякому поводу ваши персонажи умом, поставьте лучше их в
такое положение, где они необходимо должны быть умными".
- После всего, что вы, мадам, высказали относительно действия и диалога
в наших драмах, нельзя думать, - сказал Селим, - что вы пощадите развязку.
- Конечно, нет, - продолжала фаворитка, - на одну удачную развязку
приходится стоплохих.Однанемотивирована,другаяоказывается
чудодейственной. Если автору в тягость персонаж, которого он протащил по
всем сценам через пять актов, - он отправляет его на тот свет ударом
кинжала, - все принимаются плакать, а я смеюсь, как безумная. И потом, разве
разговорная речь похожа на нашу декламацию? Разве принцы и короли ходят
иначе, чем всякий нормальный человек? Разве они когда-нибудь жестикулируют,
какодержимые илибешеные?Разве принцессы издают вовремя речи
пронзительные визги? Говорят, что трагедия достигла у нас высокой степени
совершенства, а я считаю почти установленным, что из всех жанров литературы,
которыми африканцы занимались последние века, - это наименее совершенный.
Этот выпад фаворитки против театральных пьес совпал с возвращением
Мангогула.
- Сударыня, - сказал он, - соблаговолите продолжать. У меня есть, как
вы видите, средство сократить трактат о поэтике, когда я нахожу его слишком
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145
146
147
148
149
150
151
152
153
154
155
156
157
158
159
160
161
162
163
164
165
166
167
168
169
170
171
172
173
174
175
176
177
178
179
180
181
182
183
184
185
186
187
188
189
190
191
192
193
194
195
196
197
198
199
200
201
202
203
204
205
206
207
208
209
210
211
212
213
214
215
216
217
218
219
220
221
222
223
224
225
226
227
228
229
230
231
232
233
234
235
236
237
238
239
240
241
242
243
244
245
246
247
248
249
250
251
252
253
254
255
256
257
258
259
260
261
262
263
264
265
266
267
268
269
270
271
272
273
274
275
276
277
278
279
280
281
282
283
284
285
286
287
288
289
290
291
292
293
294
295
296
297
298
299
300
301
302
303
304
305
306
307
308
309
310
311
312
313
314
315
316
317
318
319
320
321
322
323
324
325
326
327
328
329
330
331
332
333
334
335
336
337
338
339
340
341
342
343
344
345
346
347
348
349
350
351
352
353
354
355
356
357
358
359
360
361
362
363
364
365
366
367
368
369
370
371
372
373
374
375
376
377
378
379
380
381
382
383
384
385
386
387
388
389
390
391
392
393
394
395
396
397
398
399
400
401
402
403
404
405
406
407
408
409
410
411
412
413
414
415
416
417
418
419
420
421
422
423
424
425
426
427
428
429
430
431
432
433
434
435
436
437
438
439
440
441
442
443
444
445
446
447
448
449
450
451
452
453
454
455
456
457
458
459
460
461
462
463
464
465
466
467
468
469
470
471
472
473
474
475
476
477
478
479
480
481
482
483
484
485
486
487
488
489
490
491
492
493
494
495
496
497
498
499
500
501
502
503
504
505
506
507
508
509
510
511
512
513
514
515
516
517
518
519
520
521
522
523
524
525
526
527
528
529
530
531
532
533
534
535
536
537
538
539
540
541
542
543
544
545
546
547
548
549
550
551
552
553
554
555
556
557
558
559
560
561
562
563
564
565
566
567
568
569
570
571
572
573
574
575
576
577
578
579
580
581
582
583
584
585
586
587
588
589
590
591
592
593
594
595
596
597
598
599
600
601
602
603
604
605
606
607
608
609
610
611
612
613
614
615
616
617
618
619
620
621
622
623
624
625
626
627
628
629
630
631
632
633
634
635
636
637
638
639
640
641
642
643
644
645
646
647
648
649
650
651
652
653
654
655
656
657
658
659
660
661
662
663
664
665
666
667
668
669
670
671
672
673
674
675
676
677
678
679
680
681
682
683
684
685
686
687
688
689
690
691
692
693
694
695
696
697
698
699
700
701
702
703
704
705
706
707
708
709
710
711
712
713
714
715
716
717
718
719
720
721
722
723
724
725
726
727
728
729
730
731
732
733
734
735
736
737
738
739
740
741
742
743
744
745
746
747
748
749
750
751
752
753
754
755
756
757
758
759
760
761
762
763
764
765
766
767
768
769
770
771
772
773
774
775
776
777
778
779
780
781
782
783
784
785
786
787
788
789
790
791
792
793
794
795
796
797
798
799
800
801
802
803
804
805
806
807
808
809
810
811
812
813
814
815
816
817
818
819
820
821
822
823
824
825
826
827
828
829
830
831
832
833
834
835
836
837
838
839
840
841
842
843
844
845
846
847
848
849
850
851
852
853
854
855
856
857
858
859
860
861
862
863
864
865
866
867
868
869
870
871
872
873
874
875
876
877
878
879
880
881
882
883
884
885
886
887
888
889
890
891
892
893
894
895
896
897
898
899
900
901
902
903
904
905
906
907
908
909
910
911
912
913
914
915
916
917
918
919
920
921
922
923
924
925
926
927
928
929
930
931
932
933
934
935
936
937
938
939
940
941
942
943
944
945
946
947
948
949
950
951
952
953
954
955
956
957
958
959
960
961
962
963
964
965
966
967
968
969
970
971
972
973
974
975
976
977
978
979
980
981
982
983
984
985
986
987
988
989
990
991
992
993
994
995
996
997
998
999
1000