я уж знаю, где поместил бы ее.
- Не трудитесь, пожалуйста, мне об этом рассказывать, - поспешно
заметила Мирзоза.
- Но вы мне разрешите, по крайней мере, - сказал Мангогул, - поделиться
с вами некоторыми доводами в пользу существования души у женщин, которые
внушило мне мое кольцо. Испытания, которые я производил с помощью его,
сделали из меня великого моралиста. Я не обладаю ни остроумием Лабрюйера, ни
логикой Пор-Рояля, ни воображением Монтеня, ни мудростью Шаррона{471}, и тем
не менее, мне удалось собрать факты, быть может, им недостававшие.
- Говорите, государь, - иронически сказала Мирзоза. - Я буду - вся
внимание.Образчик морали султана вашего возраста,конечно,весьма
любопытная вещь.
- Теория Оркотома весьма эксцентрична, - не в обиду будь сказано его
знаменитому собрату Ирагу. А между тем, я нахожу глубокий смысл в ответах,
которые он дал на полученные им возражения. Если бы я допускал у женщин
душу, я охотно бы допустил вместе с ним, что сокровища высказывались всегда,
правда, шепотом, и что кольцо гения Кукуфы заставило их лишь повысить тон. С
такой предпосылкой нет ничего легче как определить всех вас самым точным
образом.
Например, мудрая женщина - это та, которая обладает немым сокровищем
или же не слушает его.
Неприступная - та, которая делает вид, что не слушает своего сокровища.
Легкомысленная - та, от которой сокровище требует многого и которая
слишком ему поддается.
Сладострастная - та, которая охотно слушает свое сокровище.
Куртизанка - та, к которой ее сокровище пристает каждую минуту и
которая ни в чем ему не отказывает.
Кокетка - та, которая обладает или немым сокровищем или же не слушает
его, но вместе с тем подает всем приближающимся к ней мужчинам надежду на
то, что ее сокровище однажды заговорит, и она будет притворяться немой.
Скажите, услада моей души, как вы находите мои определения?
- Мне думается, - сказала фаворитка, - что ваше высочество забыли о
чувствительной женщине.
- Я не упомянул о ней потому, - отвечал султан, - что мне еще не вполне
ясно, что это такое; опытные люди утверждают, что слово "чувствительная" вне
связи с сокровищем лишено всякого смысла.
- Как! Лишено смысла! - воскликнула Мирзоза. - Как! Неужели же нет
ничего среднего, и женщина непременно должна быть или недоступной, или
легкого поведения, или кокеткой, или сладострастной, или куртизанкой?
- Услада моей души, - сказал султан, - я готов признать недостаточность
моей классификации и включу чувствительную женщину в число названных
характеров, но при условии, что вы мне дадите такое определение, какое бы не
совпадало ни с одним из моих.
- Весьма охотно, - отвечала Мирзоза. - Я надеюсь справиться с этой
задачей, не выходя из рамок вашей теории.
- Посмотрим, - сказал Мангогул.
- Ну, вот, - продолжала фаворитка, - чувствительная женщина - это та...
- Смелее, Мирзоза, - сказал Мангогул.
- О! Не мешайте мне, пожалуйста. Чувствительная женщина - это та...
которая любит, а между тем, ее сокровище молчит, или... та, сокровище
которой высказывалось лишь в пользу человека, которого она любит.
Состороны султана было бы недостатком любезности придраться к
фаворитке и спрашивать, что она разумеет под словом "любить". Итак, он
промолчал. Мирзоза приняла его молчание за знак согласия и прибавила,
гордясь тем, что так ловко вышла из затруднительного положения:
- Вы, мужчины, думаете, что если мы не аргументируем, так это потому,
что не рассуждаем. Узнайте же раз и навсегда, что мы, если только пожелаем,
легко обнаружим фальшь ваших парадоксов, как вы выискиваете ошибки в наших
доводах. Если бы ваше высочество не спешили удовлетворить свое любопытство
по части болонок, я вам дала бы, со своей стороны, образчик моей философии.
Но вы ничего не потеряете. Мы отложили это на один из дней, когда у вас
будет больше свободного времени для меня.
Мангогул отвечал, что он только и мечтает о том, чтобы познакомиться с
ее философскими идеями, и что метафизика двадцатидвухлетней султанши должна
быть не менее своеобразной, чем мораль султана его возраста.
Но Мирзоза, понимая, что это только любезность со стороны Мангогула,
попросила у него некоторой отсрочки на подготовку и дала, таким образом,
султану предлог устремиться туда, куда влекло его любопытство.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ
ДЕСЯТАЯ ПРОБА КОЛЬЦА.
БОЛОНКИ
Мангогул немедленно же перенесся к Гарии; по своей привычке говорить в
одиночестве, он так рассуждал сам с собой: "Эта женщина всякий раз ложится
спать со своими четырьмя комнатными собаками; либо сокровища ничего не знают
об этих животных, либо ее сокровище кое-что расскажет мне о них; ведь, слава
богу, всем известно, что она любит своих собак до обожания".
Оканчивая этот монолог,он очутился в вестибюле Гарии. Он уже
предчувствовал, что она отдыхает в своей обычной компании. Это были:
маленькая болонка, датский дог и два мопса. Султан вынул табакерку, задал
себе две понюшки испанского табаку и приблизился к Гарии. Она спала, но
собачонки, у которых слух был насторожен, услыхали какой-то шум, залаяли, и
она проснулась.
- Молчите, детки, - сказала она им таким нежным тоном, что можно было
заподозрить, будто она говорит со своими дочками. - Спите, не тревожьте меня
и самих себя.
В свое время Гария была молода и красива; у нее были любовники
соответствующего ранга, но они исчезли еще скорее, чем прелести. Чтобы
утешиться в своем одиночестве, она ударилась в какую-то причудливую роскошь,
и ее лакеи были самыми элегантными в Банзе. Время шло, она все старилась.
Годы вызвали у нее реформу; она ограничила свой штат четырьмя собаками и
двумя браминами и сделалась образцом чопорности. В самом деле, ее не могло
коснуться даже самое ядовитое жало сатиры, и уже более десяти лет Гария
мирно наслаждалась репутацией добродетели и своими животными. Было известно,
что Гария испытывает повышенную нежность к болонкам,и нельзя было
заподозрить, что ее хватит на долю браминов.
Гария повторила свою просьбу животным,иони имели любезность
послушаться. Тогда Мангогул коснулся рукой своего перстня, и престарелое
сокровище начало рассказывать о своем последнем приключении. Его первые
похождения происходили так давно, что оно едва о них помнило.
- Удались, Медор, - сказало сокровище хриплым голосом. - Ты меня
утомляешь. Я предпочитаю Лизетту, я нахожу ее более нежной.
Медор, которому был незнаком голос сокровища, продолжал свое дело. Но
Гария, просыпаясь, сказала:
- Убирайся же, маленький негодяй, - ты мне не даешь отдохнуть. Иногда
это и хорошо, но сейчас, право, слишком.
Медор удалился, Лизетта заняла его место, и Гария опять заснула.
Мангогул, приостановивший на несколько минут действие кольца, снова
повернул алмаз, и древнее сокровище, глубоко вздохнув, продолжало болтать.
- Ах, как я огорчено смертью большой левретки! Это была прелестнейшая в
мире маленькая женщина, самое ласковое создание, она не переставала меня
забавлять. Сколько ума и нежности! Вы настоящие животные по сравнению с ней!
Этот негодяй убил ее... Бедная Зензолина! Как только подумаю о ней, слезы
навертываются на глаза... Я думало, что моя хозяйка умрет от огорчения. Два
дня она ничего не пила и не ела. У нее в голове мутилось. Судите о ее горе.
Ни духовник,ни друзья,ни болонка не смели ко мне приближаться.
Прислужницам был отдан приказ под страхом увольнения не допускать супруга в
ее апартаменты. "Это чудовище лишило меня Зензолины, - восклицала она. -
Пусть он не приходит, я больше не желаю его видеть".
Мангогул, которого брало любопытство узнать обстоятельства смерти
Зензолины, усилил магнетическое действие перстня, потерев его о полу своего
камзола, затем направил его на Гарию. Сокровище продолжало:
- Лишившись первого мужа, Рамадека, Гария влюбилась в Сендора. Этот
молодой человек был высокого рода, беден, но обладал одним качеством,
которое очень нравится женщинам и которое после болонок было всего более по
вкусу Гарии. Нищета победила отвращение Сендора к возрасту и собакам Гарии.
Двадцать тысяч экю годового дохода примирили его с морщинами хозяйки и с
необходимостью терпеть болонок. Он женился на ней.
Он льстил себя надеждой, что возьмет верх над животными благодаря своим
талантам и любезности и ему удастся навлечь на них опалу с первых же дней
его царствования. Но он ошибся. Через несколько месяцев, считая свое
положение упроченным, он решился поставить на вид хозяйке, что собаки в
кровати для него далеко не такая приятная компания, как для нее, что смешно
иметь больше трех псов и что допускать на брачное ложе больше одного зараз
значит превратить это ложе в конуру.
"Советую вам, - ответила Гария сердитым тоном, - обращаться и впредь ко
мне с подобными речами. В самом деле, как это к лицу несчастному гасконскому
дворянину,которого я извлекла из конуры, негодной для моих собак,
изображать из себя неженку! Вероятно, вам специально душили простыни, мой
милый, когда вы жили в меблирашках. Знайте же раз навсегда, что собаки
гораздо раньше вас вступили в обладание моим ложем, и вы можете убираться
отсюда, если не желаете разделять его с ними".
Декларация была очень определенной,и собаки остались хозяевами
положения. Но вот однажды ночью, когда мы все спали, Сендор, повернувшись,
нечаянно толкнул ногой Зензолину. Левретка, не привыкшая к такому обращению,
укусила его в ляжку, и хозяйка была тотчас же разбужена криками Сендора.
"Что с вами, сударь? - спросила она его. - Можно подумать, что вас
режут. Вам приснилось что-нибудь?"
"Меня терзают ваши собаки, сударыня, - отвечал он. - Ваша левретка
только что выела у меня кусок ляжки".
"Только и всего! - заметила Гария, переворачиваясь на другой бок. -
Стоит шуметь из-за таких пустяков!"
Задетый этими словами, Сендор спрыгнул с кровати, поклявшись, что он не
ляжет на нее, пока оттуда не будет изгнана свора. Он прибег к помощи их
общих друзей, чтоб добиться изгнания псов, однако все они потерпели неудачу
в этих серьезных переговорах. Гария им отвечала, что Сендор - ветрогон,
которого она извлекла с чердака, где он жил с мышами и крысами; что ему не
подобает разыгрывать привередника; что он спал все ночи напролет; что она
любит своих собак; что они ее забавляют; что она привыкла к их ласкам с
самого раннего детства, и что она решила не расставаться с ними до самой
смерти.
"Передайте ему еще, - продолжала она, обращаясь к посредникам, - что
если он не покорится моей воле, он будет об этом жалеть всю жизнь; что я
уничтожу дарственную запись, которую сделала на его имя, и прибавлю эти
деньги к сумме, какую оставлю на содержание моих дорогих деток".
- Между нами говоря, - прибавило сокровище, - этот Сендор был, конечно,
круглым дураком, раз он воображал, что ради него сделают то, чего не могли
добиться двадцать любовников, духовник, исповедник и целая серия браминов,
которые даром потратили на это свою латынь. Между тем, всякий раз как Сендор
встречался с нашими животными, на него находили приступы ярости, которые он
с трудом сдерживал. Однажды несчастная Зензолина попалась ему под руку. Он
схватил ее за ошейник и вышвырнул в окно; бедное животное разбилось
насмерть. Ну и задали же тогда шуму. Гария с пылающим лицом, с глазами,
полными слез...
Сокровище собиралось повторить уже рассказанное имраньше,ибо
сокровища охотно впадают в повторения, но Мангогул пресек его речь. Однако
молчание не было продолжительным. Решив, что болтливое сокровище уже сбито
со следа, государь вернул ему способность речи, и пустомеля, разразившись
смехом, продолжало как бы припоминая:
- Между прочим, я забыло вам рассказать, что случилось в первую брачную
ночь Гарии. Много смешного приходилось мне видеть на моем веку, но ничто не
может с этим сравниться. После торжественного ужина супругов ведут в их
апартаменты; все удаляются, кроме горничных, которые раздевают госпожу. Вот
она раздета. Ее укладывают в кровать, и Сендор остается наедине с ней.
Заметив, что более проворные, чем он, болонки, мопсы и левретка завладевают
его супругой, он сказал:
"Позвольте мне, сударыня, немного отстранить этих моих соперников".
"Мой милый, делайте, что сможете, - отвечала Гария, - а у меня, право,
не хватает мужества их прогнать. Эти зверушки так привязались ко мне, и уже
давно у меня нет другой компании, кроме них".
"Может быть, - продолжал Сендор, - у них хватит любезности уступить
сегодня место, которое подобает занимать мне". [...]
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ
ОДИННАДЦАТОЕ ИСПЫТАНИЕ КОЛЬЦА.
ПЕНСИИ
В царствование Каноглу и Эргебзеда Конго потрясали кровавые войны, и
оба эти монарха обессмертили себя завоеваниями различных провинций в
соседних странах. Императоры Абекса и Анготы, учитывая молодость Мангогула и
его неопытность в делах правления, решили, что конъюнктура благоприятна для
отвоевания утраченных ими провинций. Итак, они объявили войну Конго и напали
на него со всех сторон. Совет Мангогула был лучший в Африке. Старый Самбуко
и эмир Мирзала, участвовавшие в прежних войнах, были поставлены во главе
войск; они одерживали победы за победами и создали новых генералов,
способных их замещать, - обстоятельство еще более важное, чем их успехи.
Благодаря бдительности совета и достойному поведению генералов, враг,
намеревавшийся завладеть государством, даже не приблизился к нашим границам,
не смог защитить свои собственные, и его города и провинции были опустошены.
Однако, несмотря на славу и непрестанные успехи, Конго теряло силы,
увеличиваясь в объеме. Вследствие постоянных наборов, города и деревни
обезлюдели, казна была истощена.
Осада и битвы были весьма кровопролитны. Великий визирь не щадил крови
солдат, и его обвиняли в том, что он завязывал сражения, ни к чему не
приводившие. Все семьи были в трауре: здесь оплакивали отца, тут брата, там
друга. Число убитых офицеров было огромно, и его можно было сравнить только
с числом их вдов, которые хлопотали о пенсиях. Кабинеты министров прямо
осаждались ими. Они засыпали султана прошениями, где неизменно говорилось о
заслугах и карьере покойных, о скорби их вдов, о печальном положении детей и
других трогательных вещах. Казалось, нет ничего справедливее их просьб; но
откуда достать деньги для пенсий, общая сумма которых составляла миллионы?
Исчерпав высокие слова, а иной раз досаду и желчные речи, министры
стали обсуждать, как им покончить с этим вопросом. Однако у них были весьма
веские основания никак его не разрешать: в казне не было ни гроша.
Мангогул, которому надоели дурацкие рассуждения министров и жалобы
вдов, нашел, наконец, средство, которое давно уже искал.
- Господа, - сказал он в совете, - мне кажется, что, прежде чем
назначать пенсии,нужно установить,действительно ли их заслуживают
просительницы...
- Такого рода расследование, - отвечал великий сенешал, - потребует
огромного труда и бесконечных обсуждений. А между тем, что нам делать с
этими женщинами,которые преследуют нас своими просьбами, криками и
надоедают вам больше чем кому-либо, государь?
- Справиться с ними будет не так трудно, как вам кажется, господин
сенешал, - возразил султан, - и я обещаю вам, что завтра к полудню все будет
улажено согласно требованиям самой строгой справедливости. Заставьте только
их явиться ко мне на аудиенцию к девяти часам.
Заседание совета окончилось;сенешал вернулся всвойкабинет,
погрузился в глубокое раздумье и затем набросал следующее воззвание, которое
три часа спустя было напечатано, оглашено при звуках труб и расклеено на
всех перекрестках Банзы:
"Указ султана
и господина великого сенешала.
Мы, Птицеклюв, великий сенешал Конго, визирь первого ранга, шлейфоносец
великой Манимонбанды, глава и верховный надзиратель над всеми метельщиками
дивана, доводим сим до сведения, что завтра в девять часов утра великодушный
султан даст аудиенцию вдовам офицеров, погибших при исполнении служебных
обязанностей, - затем, чтобы, рассмотрев их просьбы, вынести справедливое
решение. Издан в нашей сенешалии, 12 числа месяца редисаб 147200000009
года".
Все безутешные вдовы Конго, - а их было много, - не преминули прочесть
это объявление или заставили прочесть своих лакеев,и,само собой
разумеется, в назначенный час они собрались в вестибюле перед тронным залом.
- Чтобы избежать сутолоки, - сказал султан, - пусть допускают ко мне
только по шести дам зараз. Когда мы их выслушаем, им растворят дверь в
глубине зала, которая выходит во внешние дворы. Будьте же внимательны,
господа, и вынесите решение по существу их требований.
Сказав это, он подал знак обер-актуарию, и были введены шесть вдов,
стоявших ближе всего к двери. Они вошли в траурных платьях со шлейфами и
отвесили глубокий поклон его высочеству.
Мангогул обратился к самой молодой и самой красивой. Ее звали Изек.
- Сударыня, - спросил он, - давно ли вы потеряли своего мужа?
- Три месяца назад, государь, - отвечала Изек, плача. - Он был
генерал-поручик на службе вашего высочества. Он был убит в последнем
сражении, и шесть человек детей - вот все, что мне осталось от него.
- От него? - произнес голос, который, хотя и исходил от Изек, но по
тембру отличался от ее собственного. - Сударыня говорит не все, что ей
известно. Все они были начаты и доделаны молодым брамином, который приходил
ее утешать, пока хозяин был в походе.
Легко угадать, откуда исходил нескромный голос, давший такой ответ.
Бедная Изек страшно смутилась, побледнела и, пошатнувшись, упала в обморок.
- Сударыня подвержена истерикам,-спокойно сказал Мангогул. -
Перенести ее в одну из комнат сераля и оказать ей помощь.
Затем, обратившись к Фенисе, он спросил:
- Сударыня, ваш муж был пашой?
- Да, государь, - отвечала Фениса дрожащим голосом.
- И как вы его потеряли?
- Государь, он умер в своей постели, измученный трудностями последнего
похода...
- Трудностями последнего похода?.. - подхватило сокровище Фенисы. -
Будет вам, сударыня! Ваш муж вернулся из похода здравым и невредимым. Он бы
и теперь здравствовал, если бы два или три прохвоста... Вы меня понимаете.
Подумайте же о себе.
- Запишите, - сказал султан, - что Фениса просит о пенсии в виду личных
заслуг перед государством и собственным супругом.
Третью спросили о возрасте и имени ее мужа, умершего, как говорили, от
черной оспы в армии.
- От черной оспы? - воскликнуло сокровище. - Нет, совсем от другой
болезни! Скажите лучше, сударыня, от пары добрых ударов саблей, полученных
от санджака Кавальи за то, что ему не нравилось поразительное сходство его
старшего сына с санджаком. И сударыня знает не хуже меня, - добавило
сокровище, - что на этот раз были все основания для такого сходства.
Четвертая хотела заговорить, не дожидаясь вопроса Мангогула, когда
из-под юбок раздался голос ее сокровища, сообщавший о том, что десять лет,
пока длилась война, она не теряла времени даром, что обязанности мужа
выполняли при ней два пажа и продувной плут-лакей, и что она, без сомнения,
предназначает пенсию, о которой хлопочет, на содержание одного актера
комической оперы.
Пятая бесстрашно выступила вперед и уверенным тоном попросила о
вознаграждении заслуг ее покойного супруга, аги янычаров, сложившего голову
у стен Мататраса. Султан направил на нее алмаз, но напрасно. Ее сокровище
безмолвствовало. "Надо сознаться, - говорит африканский автор, - что она
была до того безобразна, что все удивились бы, если бы у ее сокровища было
что рассказать".
Мангогул занялся шестой, и вот подлинные слова ее сокровища:
- В самом деле, у сударыни есть все основания хлопотать о пенсии, -
сказало оно о той, чье сокровище упорно хранило молчание, ведь она живет
карточной игрой. Она содержит игорный дом, который приносит ей более трех
тысяч цехинов годового доходу. К тому же, она устраивает интимные ужины на
счет игроков и получила шестьсот цехинов от Османа за то, что пригласила
меня на один из таких ужинов, где изменник Осман...
- Ваши просьбы, сударыни, будут удовлетворены, - сказал султан, -
теперь вы можете удалиться.
Затем, обращаясь к советникам, он спросил их, не находят ли они смешным
назначать пенсию ораве незаконных детей браминов и женщинам, которые
порочили честь добрых людей, искавших славы на службе султана, не щадя
жизни.
Сенешал поднялся, стал отвечать, разглагольствовать, резюмировать и
высказывать свое мнение, по обыкновению, в самых неясных выражениях. Пока он
говорил, Изек очнулась от обморока; она была в ярости от своего злоключения,
больше не надеясь на пенсию, но пришла бы в отчаяние, если бы ее получила
какая-нибудь другая, что, по всей вероятности, должно было случиться; и вот
она вернулась в вестибюль и шепнула на ухо двум-трем подругам, что их
собрали сюда лишь для того, чтобы послушать болтовню их сокровищ; что она
сама слышала в аудиенц-зале, как одно из них выкладывало разные ужасы; что
она не назовет его имени, но, конечно, надо быть круглой дурой, чтобы
подвергаться такому риску.
Это предостережение быстро передавалось из уст в уста и разогнало толпу
вдов. Когда актуарий вторично распахнул дверь - он не нашел ни одной.
Извещенный об их бегстве, Мангогул спросил сенешала, хлопнув добряка по
плечу:
- Ну, вот, сенешал, будете вы мне верить в другой раз? Я вам обещал
избавить вас от всех этих плакальщиц, - и вот вы от них избавились. А между
тем, они были очень расположены увиваться за вами, несмотря на то, что вам
уже стукнуло девяносто пять лет. Но каковы бы ни были ваши претензии по
отношению к ним, - а мне известно, насколько они были обоснованы, - я
полагаю, что вы будете мне благодарны за их изгнание. Они доставляли вам
больше хлопот, чем удовольствия.
Африканский автор сообщает нам, что в Конго до сих пор сохранилось
воспоминание об этом испытании и что по этой причине правительство Конго так
туго назначает пенсии. Однако это не было единственным положительным
результатом действия кольца Кукуфы, как мы увидим в следующей главе.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ
ДВЕНАДЦАТОЕ ИСПЫТАНИЕ КОЛЬЦА.
ВОПРОСЫ ПРАВА
Изнасилование подвергалось в Конго суровой каре. И вот произошел один
очень громкий случай такого рода в царствование Мангогула. Этот государь,
вступая на престол, поклялся, как и все его предшественники, что не будет
прощать такого рода преступления; однако, как ни суровы законы, они не
останавливают тех, кто особенно заинтересован в их нарушении. Виновного
приговаривали к лишению той части тела, посредством которой он согрешил, -
жестокая операция, обычно смертельная для подвергавшихся ей; производивший
ее не принимал таких предосторожностей, как Пти{481}.
Керсаэль молодой человек знатного рода, уже полгода изнывал в стенах
тюрьмы в ожидании такой кары. Фатима, молодая и красивая женщина, оказалась
его Лукрецией и вместе с тем обвинительницей.Они были в интимных
отношениях, и это всем было известно. Снисходительный супруг Фатимы не
возражал против их близости. Поэтому со стороны общества было бы прямо
невежливо вмешиваться в их дела.
После двух лет спокойной связи, по своему непостоянству или в силу
охлаждения к Фатиме, Керсаэль увлекся танцовщицей оперного театра Банзы и
стал пренебрегать Фатимой, не разрывая, однако, открыто с ней связи Ему
хотелось, чтобы его уход обошелся без скандала, и это заставляло его еще
посещать их дом. Фатима, разъяренная его изменой, стала обдумывать план
мести и воспользовалась все еще длившимися посещениями молодого человека,
чтобы его погубить.
Однажды, когда покладистый супруг оставил их одних, Керсаэль, сняв
саблю, старался усыпить подозрения Фатимы уверениями, которые ничего не
стоят любовникам, но никогда не могут убедить встревоженную подозрениями
женщину. Внезапно Фатима, с блуждающим взглядом, быстрыми движениями привела
в беспорядок свой наряд и стала испускать ужасные крики, призывая на помощь
супруга ислуг,которые прибежали и стали свидетелями оскорбления,
нанесенного ей, по ее словам, Керсаэлем. Она показала им саблю, говоря:
- Мерзавец десять раз заносил ее над моей головой, чтобы заставить меня
покориться его желаниям.
У молодого человека, ошеломленного коварством обвинения, не хватило сил
ни отвечать, ни убежать. Его схватили, отвели в тюрьму, и над ним должно
было совершиться правосудие кадилескера*.
-------------
* Военного судьи.
Закон требовал,чтобы Фатима подверглась освидетельствованию; ее
осмотрели, и отчет матрон оказался весьма неблагоприятным для обвиняемого.
Они руководствовались формуляром для определения факта изнасилования, и все
необходимые условия оказались налицо и говорили против Керсаэля. Судьи
подвергли его допросу;ему дали очную ставку с Фатимой;выслушали
свидетелей.Напрасно он заявлял о своей невиновности,отрицал факт
преступления и доказывал, что женщина, с которой он был два года в связи, не
могла быть изнасилована; наличие сабли, их свидание с глазу на глаз, крики
Фатимы, смущение Керсаэля при виде супруга и слуг - все это были, по мнению
судей, весьма веские презумпции. Со своей стороны, Фатима, и не думавшая
сознаваться в своей благосклонности к Керсаэлю, говорила, что не подавала
ему и тени надежды, и утверждала, что ее упорная верность своему долгу, от
которого она никогда не уклонялась, побудила Керсаэля вырвать у нее силой
то, чего он уже не надеялся добиться путем соблазна. К тому же, протокол
дуэний был весьма грозен. Стоило его пробежать и сличить с различными
пунктами уголовного кодекса, чтобы прочитать приговор несчастному Керсаэлю.
Он не ждал спасения ни от своей защитительной речи, ни от своей семьи,
пользовавшейся влиянием, и магистрат назначил вынесение окончательного
приговора по его процессу на тринадцатое число месяца регеб. Об этом было
даже возвещено народу, согласно обычаю, при звуках труб. Это событие было
предметом разговоров и долго занимало все умы. Какие-то старые дуры, которым
никогда не грозило изнасилование, ходили по городу, крича, что преступление
Керсаэля ужасно, что он должен быть сурово наказан в назидание другим, а не
то невинность больше не будет в безопасности, и честная женщина подвергнется
риску быть оскорбленной чуть не у подножия алтаря. Затем они рассказывали о
случаях,когда юные наглецы покушались нанекоторых почтенных дам;
подробности, которые они при этом приводили, не оставляли сомнений в том,
что "почтенные дамы" были они сами. Все это было предметом назидательных
бесед между браминами, далеко не такими невинными, как Керсаэль, и ханжами,
столь же добродетельными, как и Фатима.
Петиметры же инекоторые щеголихи,наоборот,утверждали,что
изнасилование - чистая химера, что сдаются лишь на капитуляцию и что если
какое-нибудь место хотят защитить, совершенно невозможно овладеть им силой.
В подтверждение этого приводились примеры; женщинам были известны подобные
факты, петиметры их изобретали; не переставали называть имена женщин,
которых не удалось изнасиловать.
- Бедняга Керсаэль,-говорил один,- какой черт дернул его
соблазниться маленькой Бимбрелок (так звали танцовщицу)! Держался бы уж
своей Фатимы. Они так хорошо устроились; муж предоставлял им идти своей
дорогой, - ну, прямо блаженство!.. Эти ведьмы-матроны плохо надели свои очки
и ни черта не разглядели! Да и кто там сможет разобраться? И вот господа
сенаторы лишат его наслаждений только из-за того, что он ломился в открытую
дверь. Бедный малый не переживет этого, без всякого сомнения. Подумайте
только, ведь после такого прецедента мстительным женщинам будет решительно
все позволено.
- Если эта казнь совершится, - прерывал его другой, - я стану
франкмасоном.
Мирзоза, от природы сострадательная, поставила на вид султану, который
прохаживался насчет будущего состояния Керсаэля, что, если законы говорят
против молодого человека, то здравый смысл свидетельствует против Фатимы.
- Слыханное ли это дело, - прибавила она, - чтобы в просвещенном
государстве такрабскиследовали буквезакона:простого показания
потерпевшей достаточно, чтобы подвергнуть опасности жизнь гражданина! Факта
изнасилования ведь нельзя констатировать, и вы согласитесь, государь, что
этот факт подлежит компетенции вашего кольца не менее, чем ваших сенаторов.
Было бы довольно странно, если бы матроны знали об этом предмете больше
самих сокровищ. До сих пор, государь, кольцо служило почти исключительно
удовлетворению любопытства вашего высочества. Но не задавался ли более
высокой целью вручивший вам его гений? Если вы его используете в целях
раскрытия истины и ради блага ваших подданных - неужели вы этим обидите
Кукуфу? Попробуйте же! У вас в руках самое верное средство вырвать у Фатимы
признание в преступлении или же доказательство ее невиновности.
- Вы правы, - заметил Мангогул, - и вы будете удовлетворены.
Султан тотчас же отправился к Фатиме; нельзя было терять времени, так
как был уже вечер 12 числа месяца регеб, а сенат должен был вынести свой
приговор 13-го.Фатима только что легла в кровать.Занавески были
полуоткрыты. Свеча бросала тусклый свет на ее лицо. Она показалась султану
красивой, несмотря на крайнее волнение, искажавшее ее черты. В ее глазах
отражались сострадание и ненависть, скорбь и радость мщения, дерзость и
стыд, сменявшиеся в ее сердце. Она испускала глубокие вздохи, проливала
слезы, осушала их и снова лила; замирала на несколько мгновений, уронив
голову и опустив глаза, потом резко вскидывала голову и метала к небесам
яростные взгляды. Что же делал меж тем Мангогул? Он говорил сам с собой:
"Все симптомы отчаяния налицо. Ее былая нежность к Керсаэлю пробудилась
с новой силой. Она забыла нанесенное ей оскорбление и думает лишь о пытке,
ожидающей ее любовника". При этих словах он направил на Фатиму роковое
кольцо, и ее сокровище воскликнуло порывисто:
- Еще двенадцать часов - и мы будем отомщены. Он погибнет, изменник,
неблагодарный, и его кровь прольется...
Фатима, испуганная каким-то необычайным движением в своем теле и
пораженная глухим голосом своего сокровища, закрыла его обеими руками,
считая долгом пресечь его речь. Но действие кольца не ослабевало, и
непокорное сокровище, устраняя препятствие, продолжало:
- Да, мы будем отомщены! О ты, предавший меня, несчастный Керсаэль,
умри! А ты, Бимбрелок, которую он предпочел мне, предавайся отчаянию... Еще
двенадцать часов! О, до чего долгим покажется мне это время! Скорей
наступайте сладостные мгновения, когда я увижу изменника, неблагодарного
Керсаэля, под ножом, увижу, как прольется его кровь... Что я сказало,
несчастный! Я увижу, не дрогнув, как погибнет предмет, который я больше
всего люблю. Я увижу занесенный над ним зловещий нож... Нет, прочь, жестокая
мысль!.. Правда, он меня ненавидит, он меня бросил ради Бимбрелок, но может
быть, когда-нибудь... Что я говорю - может быть! Любовь, без сомнения,
подчинит его моей власти. Эта маленькая Бимбрелок - не более как мимолетная
прихоть. Рано или поздно он, конечно, убедится в том, что напрасно предпочел
ее, и найдет свой выбор смешным. Утешься, Фатима, ты снова увидишь своего
Керсаэля. Да, ты его увидишь! Вставай живее, лети, спеши отвратить от него
ужасную опасность, ему угрожающую. Неужели ты не боишься опоздать?.. Но куда
я побегу, подлая душонка? Не доказывает ли мне презрение Керсаэля, что он
покинул меня навсегда? Бимбрелок им владеет, и я спасу его лишь для нее.
Нет! Пусть лучше он погибнет тысячу раз! Если он больше не живет для меня,
не все ли мне равно, жив он или мертв? Да, я чувствую, что мой гнев
справедлив. Неблагодарный Керсаэль вполне заслужил мою ненависть. Я больше
ни в чем не раскаиваюсь. Раньше я все делало, чтобы его сохранить, теперь я
сделаю все, чтобы его погубить. А между тем, днем позже моя месть не удалась
бы. Но его злой гений предал его мне в тот самый момент, когда он ускользал
от меня. Он попался в западню, которую я ему подстроило. Он в моих руках. Ты
думал, что свидание, на которое мне удалось тебя завлечь, было последним, но
ты не скоро его забудешь... Как ловко тебе удалось завлечь его, куда ты
хотела! О Фатима, как хорошо был подготовлен беспорядок в твоей одежде! Твои
крики, твоя скорбь, твои слезы, твое смятение, - все это, включая твое
молчание, погубило Керсаэля. Ничто не в силах избавить его от ожидающей его
участи. Керсаэль погиб... Ты плачешь, несчастная! Ведь он любил другую, -
лучше ему не жить!
Эти речи навели ужас на Мангогула, он повернул в обратную сторону
камень кольца и, меж тем как Фатима приходила в себя, поспешил назад к
султанше.
- Ну, что же вы услыхали, государь? - спросила она. - Керсаэль
по-прежнему преступен, и непорочная Фатима...
- Избавьте меня, пожалуйста, - отвечал султан, - от необходимости
рассказывать вам о злодеяниях, про которые я только что услыхал. До чего
опасна разъяренная женщина! Кто поверит, что тело, созданное грациями, может
заключать в себе сердце, выкованное фуриями? Но прежде чем завтра зайдет
солнце в моем государстве, оно будет избавлено от чудовища более опасного,
чем те, которых порождает пустыня.
Султан немедленно же позвал великого сенешала и приказал ему схватить
Фатиму, привести Керсаэля в апартаменты сераля и объявить сенату, что его
высочество берет дело в свои руки. Его приказания были выполнены в ту же
ночь.
На другой день, на рассвете, султан, в сопровождении сенешала и одного
эфенди{485}, направился в покои Мирзозы и велел привести туда Фатиму.
Несчастная бросилась к ногам Мангогула, призналась в своем преступлении,
рассказала все подробности и стала заклинать Мирзозу вступиться за нее.
Между тем, ввели Керсаэля. Он ожидал лишь смерти и, тем не менее, вошел с
выражением уверенности в правоте, которую может дать одна невинность. Злые
языки говорили, что он был бы более удручен, если бы то, что он должен был
по терять, сколько-нибудь стоило наказания. Женщинам было любопытно узнать,
так ли это. Он благоговейно повергся к стопам его высочества. Мангогул подал
знак встать и сказал, протягивая ему руку:
- Вы невинны, так будьте же свободны. Воздайте благодарность Браме за
ваше спасение. Чтобы вознаградить вас за перенесенные страдания, жалую вам
пенсию в две тысячи цехинов из моей личной казны и первое же вакантное
командорство ордена Крокодила.
Чем больше милостей сыпалось на Керсаэля, тем больше оснований было у
Фатимыожидать кары.Великий сенешал настаивал насмертной казни,
основываясь на словах закона: "Si foemina ff. de vi С. calumniatrix"*.
Султан склонялся к пожизненному заключению. Мирзоза, находя первый приговор
слишком суровым, а второй - слишком снисходительным, приговорила сокровище
Фатимы к заключению под замок. Флорентийский прибор был наложен на нее
публично на эшафоте, который был воздвигнут для казни Керсаэля. Оттуда она
была направлена в каторжную тьму вместе с матронами, которые так умно
высказали свое решение по этому делу.
--------------
* Если женщина... об изнасиловании... из ревности.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ
МЕТАФИЗИКА МИРЗОЗЫ.
ДУШИ
Пока Мангогул выспрашивал сокровища Гарии, вдов и Фатимы, у Мирзозы
было достаточно времени подготовиться к лекции по философии. Однажды
вечером, когда Манимонбанда молилась, и у нее не было ни карточной игры, ни
приема, и фаворитка была почти уверена в посещении султана, - она взяла две
черных юбки, одну надела, как обычно, а другую на плечи, просунув руки в
прорехи, потом напялила парик сенешала и четырехугольную шапочку капеллана
и, нарядившись летучей мышью, решила, что одета, как философ.
Втаком обмундировании она расхаживала взад и вперед по своим
апартаментам, подобно профессору Королевского колледжа, поджидающему своих
слушателей. Она старалась даже придать своему лицу мрачное и сосредоточенное
выражение погруженного в размышления ученого.Однако Мирзоза недолго
сохраняла напускную серьезность. Вошел султан с несколькими придворными и
отвесил глубокий поклон новоявленному философу;его серьезность вмиг
разогнала серьезное настроение аудитории, которая в свою очередь раскатами
смеха заставила его выйти из роли.
- Сударыня, - сказал Мангогул, - разве вы не обладали и без того
преимуществом остроумия и красоты, - к чему же вам было прибегать еще к
костюму? Ваши слова и без него имели бы тот вес, который вы им хотели
придать.
- Мне кажется, государь, - отвечала Мирзоза, - что вы недостаточно
уважаете этот костюм и что ученик обязан оказывать большее почтение тому,
что составляет, по крайней мере, половину достоинств его учителя.
- Я замечаю, - сказал султан, - что вы уже овладели умонастроением и
тоном, свойственным вашему новому сану. Теперь я уже не сомневаюсь, что ваше
дарование вполне отвечает достоинству вашего костюма, и с нетерпением ожидаю
его проявлений...
- Вы сейчас же будете удовлетворены, - отвечала Мирзоза, садясь
посередине большой софы.
Султан и придворные разместились вокруг нее, и она начала:
- Беседовали ли когда-нибудь с вашим высочеством о природе души
философы Моноэмуги, руководившие вашим воспитанием?
- О, весьма часто, - ответил Мангогул, - но все их теории дали мне лишь
смутное представление об этом предмете; и не будь у меня внутреннего
чувства, как бы подсказывающего мне, что эта субстанция отлична от материи,
я или отрицал бы ее существование, или смешивал бы ее с телом. Не возьмете
ли вы на себя помочь нам разобраться в этом хаосе?
- Я не решусь на это, - отвечала Мирзоза. - Признаюсь, я не более
сведуща в этом, чем ваши педагоги. Единственное различие между ними и мной
состоит в том, что я предполагаю существование субстанции, отличной от
материи, они же считают ее доказанной. Но эта субстанция, если она только
существует, должна же где-нибудь гнездиться. Не наговорили ли они вам и на
этот счет всякого рода нелепостей?
- Нет, - ответил Мангогул, - все они в общих чертах соглашались, что
она обитает в голове, и это показалось мне правдоподобным. Ведь именно
голова думает, соображает, размышляет, судит, распоряжается, приказывает; и
о человеке, который не умеет мыслить, всегда говорят, что он безмозглый или
безголовый.
- Так вот к чему свелись ваши продолжительные занятия и вся ваша
философия,- подхватила султанша, - вы допускаете известный факт и
подтверждаете его ходячими выражениями. Государь, что сказали бы вы о вашем
географе, если бы он преподнес вашему высочеству карту вашего государства,
поместив на ней восток на западе и север на юге?
- Это очень грубая ошибка, - отвечал султан, - и ни один географ не мог
бы ее сделать.
- Возможно, что и так, - продолжала фаворитка, - в таком случае ваши
философы хуже самого неудачного географа. Им не приходилось наносить на
карту целое государство, устанавливать границы четырех стран света, - речь
шла лишь о том, чтобы погрузиться в самих себя и определить подлинное
местопребывание своей души. А между тем они поместили запад на востоке и юг
на севере. Они заявили, что душа помещается в голове, в то время как у
большинства людей она никогда там не появляется, и ее первичное обиталище -
ноги.
- Ноги! - прервал ее султан, - вот уж, право, самая пустая мысль, какую
мне приходилось слышать.
- Да, ноги, - продолжала Мирзоза, - это мнение, которое кажется вам
таким глупым,надо только обосновать, и оно станет убедительным, в
противоположность всем тем мнениям, которые вы принимаете за истинные и
которые на проверку оказываются ложными.Ваше высочество только что
согласилось со мной, что факт существования души основывается лишь на
свидетельстве внутреннего чувства, в котором вы отдаете себе отчет, и вот я
вамдокажу,что все свидетельства чувств приводят кнеобходимости
фиксировать душу именно в том месте, которое ей и предназначено.
- Мы этого и ждем от вас, - сказал Мангогул.
- Я не прошу снисхождения, - продолжала она, - и предлагаю вам
высказывать свои возражения.
Итак, я вам говорила, что первичным обиталищем души являются ноги; что
там она начинает свое существование и что именно оттуда она поднимается
кверху в тело. Этот факт я хочу обосновать на опыте, и, быть может, мне
удастся заложить первые основы экспериментальной метафизики.
Все мы знаем по опыту, что душа утробного младенца долгие месяцы
находится в состоянии полного оцепенения. Глаза раскрыты, но не видят, уста
не говорят и уши не слышат. Душа пытается распространиться и раскрыться в
ином направлении; она впервые проявляется посредством других членов тела;
именно движениями ног дитя заявляет о том, что оно сформировалось. Туловище,
голова и руки младенца недвижно покоятся в материнском лоне, но его ноги
тянутся, сгибаются и заявляют о его существовании и, быть может, даже о его
потребностях. Если бы не энергия ног, что сталось бы в момент рождения с
головой, туловищем и руками? Они никогда не выбрались бы из своей темницы
без помощи ног, - ноги играют тут главную роль и проталкивают вперед
остальное тело. Таков порядок, установленный природой, и когда другие члены
вздумают взять на себя руководство и, например, голова становится на место
ног, - все идет навыворот, и с матерью и ребенком иной раз случается бог
знает что.
Когда ребенок родится, первые движения он делает опять-таки ногами.
Приходится их обуздывать, всякий раз встречая с их стороны сопротивление.
Голова - это недвижный ком, с которым можно делать, что угодно, ноги же
испытывают ощущения, хотят сбросить путы и словно стремятся к свободе,
которую у них отнимают.
Когда ребенок начинает самостоятельно передвигаться, ноги делают тысячи
усилий, они приводят в движение все тело, они командуют остальными членами,
и покорные руки упираются в стены и тянутся вперед, чтобы предотвратить
падение и облегчить работу ног.
Куда обращены все помыслы ребенка и что доставляет ему радость, когда
он укрепится на ногах и они привыкнут двигаться? Упражнять ноги, ходить
взад-вперед, бегать, прыгать, скакать. Эта подвижность нравится нам и
является для нас доказательством ума ребенка, и, наоборот, мы предсказываем,
что из ребенка выйдет глупец, видя, что он вял и скучен. Если вы хотите
огорчить четырехлетнего ребенка, усадите его неподвижно на четверть часа или
держите его взаперти между четырех стульев, - его охватит раздражение и
досада; таким образом, вы не только лишаете движения ноги, но и держите в
плену душу.
Душа остается в ступнях до двух или трех лет, она распространяется на
голени к четырем годам, достигает колен и бедер в пятнадцать лет. В этом
возрасте любят танцы, упражнения с оружием, скачки и другие энергичные
телесные упражнения. Это главная страсть всех молодых людей, которой иные
предаются с безумием. Как! Неужели же душа не пребывает в тех местах, где
она почти исключительно проявляется игде испытывает самые приятные
ощущения? Но если она меняет свои обиталища в детстве и в юности, - почему
бы ей не менять их и в течение всей жизни?
Мирзоза произнесла эту тираду с такой быстротой, что даже запыхалась.
Селим, один из фаворитов султана, улучил момент, когда она переводила
дыхание, и сказал:
- Сударыня, я воспользуюсь вашим любезным разрешением делать вам
возражения. Ваша теория остроумна, и вы ее изложили так же изящно, как и
четко; но я еще не настолько убежден, чтобы считать ее доказанной. Мне
кажется, вам можно возразить, что уже в самом раннем детстве голова отдает
приказания ногам и что жизненные силы исходят именно из нее, распространяясь
посредством нервов на остальные члены, останавливают их или приводят в
движение по воле души, пребывающей в шишковидной железе, подобно тому как из
высокой Порты исходят приказы его высочества, которые заставляют его
подданных действовать так или иначе.
- Пусть так, - отвечала Мирзоза, - но это утверждение довольно неясно,
и я возражу на него, сославшись на данные опыта. В детстве у нас нет никакой
уверенности в том, что голова наша мыслит, и вы сами, государь, хотя
обладаете весьма светлой головой и слыли в самом нежном возрасте за чудо
ума, - разве вы помните, что думали в то время? Но вы можете с уверенностью
сказать, что когда вы прыгали, как чертенок, приводя в отчаяние гувернанток,
- ваши ноги управляли головой.
- Отсюда еще ничего не следует, - возразил султан. - Вот Селим,
например, был живым ребенком, таковы же и тысячи ребят. Они не рассуждают,
но все же они думают; время проходит, память о вещах стирается, и они не
помнят, что думали раньше.
- Но чем они мыслили? - возразила Мирзоза. - Вот в чем вопрос.
- Головой, - отвечал Селим.
- Опять эта голова, где ни зги не видать, - возразила султанша. -
Бросьте вы ваш китайский фонарь, в котором вы предполагаете наличие света,
видимого лишь тому, кто его несет. Выслушайте мои доказательства, основанные
на опыте, и признайте истинность моей гипотезы. Что душа начинает с ног свое
продвижение в теле - явление настолько постоянное, что существуют мужчины и
женщины, у которых она никогда не поднималась выше. Государь, вы тысячи раз
восхищались легкостью Нини и прыжками Салиго. Ответьте же мне искренно:
неужели вы думаете, что у этих созданий душа помещается не в ногах? И не
замечали ли вы, что у Волюсера и Зелиндора душа подчиняется ногам? Танцор
испытывает постоянный соблазн смотреть на свои ноги. Какие бы па он ни
выделывал,внимательный взор прикован к ногам, и голова почтительно
склоняется перед ними, как перед вашим высочеством непобедимые паши.
- Ваше наблюдение верно, - заметил Селим, - но нельзя делать из него
решающих выводов.
- Я и не говорю, - возразила Мирзоза, - что душа всегда помещается в
ногах;онапродвигается,путешествует,оставляет одну часть тела,
возвращается в нее, чтобы снова ее покинуть, - но я утверждаю, что остальные
члены всегда подчинены тому, в котором она обитает. Местопребывание ее
бывает различным, в зависимости от возраста, темперамента, обстоятельств, -
отсюда возникают и различия во вкусах, наклонностях и характерах. Неужели
вас не восхищает плодотворность моего принципа? И не доказывается ли его
истинность множеством феноменов, на которые он распространяется?
- Сударыня, - сказал Селим, - если вы покажете нам его действие в
некоторых случаях, мы, может быть, получим те доказательства, которых еще
ожидаем от вас.
- Весьма охотно, - отвечала Мирзоза, начинавшая чувствовать перевес на
своей стороне. - Вы будете удовлетворены, следите только за нитью моих
мыслей.Я не претендую на аргументацию.Я говорю,основываясь на
свидетельствах чувств, это наша женская философия, и вы ее понимаете
немногим хуже нас. Весьма правдоподобно, - прибавила она, - что до восьми -
десяти лет душа занимает ступни и голени, но в этом возрасте или даже
немного позже она покидает эту квартиру по собственному побуждению или
против воли. Против воли, когда педагог применяет известные орудия, чтобы
изгнать ее из родного края и направить в мозг, где она обычно превращается в
память, и лишь в редчайших случаях в суждение. Такова участь детей школьного
возраста Равным образом, если глупая гувернантка, стремясь воспитать молодую
особу, пичкает знаниями ее голову, пренебрегая сердцем и моралью, - душа
быстро устремляется к голове, останавливается на языке или помещается в
глазах, и ее ученица становится докучной болтуньей или кокеткой. Подобным же
образом, сладострастная женщина - это та, у которой душа обретается в
сокровище, никогда его не покидая.
Женщина легкомысленная - та, душа которой находится то в сокровище, то
в глазах.
Добродетельная женщина - та, чья душа - то в голове, то в сердце и
больше нигде.
Еслидушасосредоточенавсердце, онасозидаетхарактеры
чувствительные,сострадательные,правдивые,великодушные.Еслиона
безвозвратно покинет сердце, она поднимается в голову и создает людей,
которых мы называем черствыми, неблагодарными, лукавыми и жестокими.
Весьма обширна категория людей, у которых душа посещает голову лишь как
загородную виллу,не заживаясь там подолгу. Это петиметры, кокетки,
музыканты, поэты, романисты, придворные и все так называемые хорошенькие
женщины. Послушайте, как рассуждает такое создание, и вы тотчас же узнаете в
нем бродячую душу, страдающую от постоянных перемен климата.
- Если это так, - заметил Селим, - то природа должна была создать много
бесполезного. Однако наши мудрецы утверждают, что она ничего не производит
бесцельно.
- Оставьте в покое ваших мудрецов с их высокими словами, - ответила
Мирзоза, - что касается природы, будем смотреть на нее лишь с точки зрения
опыта, и мы увидим, что она поместила душу в тело человека как в обширный
дворец, в котором она не всегда занимает лучшее помещение. Голова и сердце
специально ей предназначены как центр добродетелей и местопребывание истины,
но чаще всего она останавливается на пути и предпочитает им чердак,
подозрительную трущобу, жалкий постоялый двор, где она дремлет в постоянном
опьянении. О, если бы мне было дано хотя бы на одни сутки распоряжаться
вселенной по своему усмотрению, поверьте, я бы вам доставила весьма занятное
зрелище: в один миг я отняла бы у всех душ те части их обиталища, которые им
не нужны, и каждую личность охарактеризовало бы то, что выпало бы ей на
долю. Таким образом, от танцовщиков остались бы ступни или самое большее -
голени, от певцов - горло, от большинства женщин - сокровище, от героев и
драчунов - вооруженный кулак, от иных ученых - безмозглый череп, у
картежницы остались бы лишь кисти рук, беспрестанно перебирающие карты, у
обжоры - вечно жующие челюсти, у кокетки - глаза, у развратника - лишь
орудие его страсти; невежды и лентяи обратились бы в ничто.
- Если только вы оставите женщинам руки, - прервал ее султан, - они
будут преследовать тех, кому вы дадите лишь орудие их страсти. Это будет
презабавная охота, и если бы повсюду гонялись за этими птицами так же, как в
Конго, - их порода скоро бы прекратилась.
- Но чем вы представили бы женщин нежных и чувствительных, любовников
постоянных и верных? - спросил Селим фаворитку.
- Сердцем, - отвечала Мирзоза, - и я знаю, - добавила она, нежно
взглянув на Мангогула, - с чьим сердцем стремилось бы соединиться мое.
Султан не устоял против этой речи; он вскочил с кресла и бросился к
фаворитке; придворные исчезли, и кафедра новоявленного философа сделалась
ареной их наслаждений; он доказал ей неоднократно, что был не менее очарован
ее чувствами, чем ее речью, - и философское обмундирование пришло в
беспорядок. Мирзоза вернула своим горничным черные юбки, отослала господину
сенешалу его огромный парик и господину аббату - его четырехугольную шапочку
вместе с запиской, где обещала включить его в число кандидатов при ближайших
назначениях. Чего только бы он не достиг, если бы был остроумцем. Место в
Академии было наименьшей наградой, на какую он мог рассчитывать, но, к
несчастью, он знал всего каких-нибудь двести - триста слов, и ему никогда не
удалось сочинить даже пары ритурнелей.
ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ
ПРОДОЛЖЕНИЕ ПРЕДЫДУЩЕЙ БЕСЕДЫ
Из всех присутствующих на лекции Мирзозы по философии один Мангогул
прослушал ее до конца, ни разу не прервав. Это обстоятельство удивило ее,
так как он любил противоречить.
- Неужели султан принимает мою теорию целиком? - спрашивала она себя. -
Нет, это маловероятно. Или, может быть, он нашел ее слишком слабой, чтобы
опровергать? Возможно. Конечно, мои мысли не принадлежат к самым истинным из
всех, что были высказаны до сих пор, но, с другой стороны, они не
принадлежат и к самым ложным, и я полагаю, что иной раз выдумывают кое-что и
похуже моего.
Чтобы разрешить это сомнение, фаворитка решила расспросить Мангогула.
- Скажите, государь, - обратилась она к нему, - как находите вы мою
теорию?
- Она удивительна, - отвечал султан, - и я нахожу в ней лишь один
недостаток.
- Какой же именно? - спросила фаворитка.
- Дело в том, - сказал Мангогул, - что она ложна до основания. Если
следовать вашим рассуждениям, придется допустить у всех людей наличие души,
а между тем, о услада моего сердца, нет никакого смысла в таком допущении. У
меня есть душа. Вот это животное почти все время ведет себя так, как если бы
у него не было души; может быть, у него и нет ее, хотя иногда оно действует
так, как если бы она у него была. Но у него такой же нос, как и у меня; я
чувствую, что имею душу и мыслю; итак, у этого животного тоже есть душа, и
оно также мыслит.
Уже тысячу лет строят подобные рассуждения, им нет числа, и все они
бессмысленны.
- Сознаюсь, - заметила фаворитка, - для нас не всегда очевидно, что
другие мыслят.
- Прибавьте, - подхватил Мангогул, - что в сотне случаев совершенно
очевидно, что они не мыслят.
- Не было бы, как мне кажется, слишком поспешно делать отсюда вывод,
что они никогда не мыслили и не будут мыслить, - возразила Мирзоза. - Ведь
из того, что человек иногда бывает животным, не значит, что он вообще
животное, и ваше высочество...
Боясь оскорбить султана, Мирзоза оборвала речь.
- Продолжайте, сударыня, - сказал Мангогул, - я вас понимаю. Не правда
ли, вы хотели сказать, что и мое высочество бывает животным? Я отвечу вам на
это, что действительно мне иной раз случалось быть животным и что я прощал
тех, которые меня считали таковым, - ведь вы же знаете, что иные держались
такого мнения, хотя и не дерзали мне его высказать.
- Ах, государь, - воскликнула фаворитка, - если бы люди стали отрицать
душу у величайшего в мире монарха, то за кем же они признали бы ее!
- Довольно комплиментов, - сказал Мангогул. - На несколько мгновений я
сложил корону и скипетр. Я перестал быть султаном, чтобы стать философом, и
я могу выслушивать и говорить правду. Я, кажется, достаточно доказал вам
первое, и вы мне намекнули со свойственной вам непринужденностью, отнюдь не
обижая меня, что я бывал иногда скотом. Так дайте же мне выполнить до конца
обязанности, вытекающие из моей новой роли.
- Я далек от того, чтобы допускать вместе с вами, - продолжал он, - что
все, имеющие подобно мне ноги, руки, глаза и уши, обладают, подобно мне, и
душой. И я заявляю вам, что никогда не отступлюсь от убеждения, что три
четверти мужчин и все женщины не более как автоматы.
- В ваших словах, - ответила фаворитка, - я не вижу ни истины, ни
вежливости.
- О, - воскликнул султан, - сударыня сердится! На какого же черта вы
вздумали философствовать, если вы не хотите, чтобы я говорил вам правду!
Неужели же вы будете искать вежливость в школах? Ведь я вам развязал руки,
так предоставьте же и мне свободу выражений. Итак, я вам сказал, что вы все
животные.
- Да, государь, - отвечала Мирзоза, - и вам оставалось это доказать.
- Нет ничего легче, - отвечал султан.
И он стал говорить всякие скверные вещи, которые уже тысячи раз
твердили и повторяли без всякого остроумия и изящества про пол, обладающий в
высокой степени этими качествами. Никогда терпение Мирзозы не подвергалось
большему испытанию, и на вас напала бы самая злая скука, если бы я привел
вам все рассуждения Мангогула. Этот государь, не лишенный здравого смысла, в
тот день проявил невообразимую глупость. Вот вам образчик ее.
- Не подлежит сомнению, - говорил он, - что женщина только животное, и
я держу пари, что если направлю кольцо Кукуфы на мою кобылу, она станет
говорить, как женщина.
- Вот, без сомнения, - заметила Мирзоза, - самый сильный аргумент,
какой когда-либо направляли или будут направлять против нас.
И она стала хохотать, как безумная. Мангогул, раздраженный тем, что ее
смеху не было конца, поспешно вышел, решив проделать странный опыт,
пришедший ему в голову.
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ
ТРИНАДЦАТАЯ ПРОБА КОЛЬЦА.
МАЛЕНЬКАЯ КОБЫЛА
Я не слишком опытный портретист. Я пощадил читателя и не дал ему
портрета любимой жены султана, но я не могу избавить его от портрета кобылы
султана. Она была среднего роста, хороших статей, ее можно было упрекнуть
лишь в том, что она слишком низко опускала голову. Масти она была
золотистой, глаза голубые, копыта маленькие, ноги сухие, крепкий постав и
круп легкий. Ее долго обучали танцевать, и она делала поклоны, как
председатель собрания. В общем, это было довольно красивое животное,
главное, кроткое, хорошо шло под верхом, но вы должны были быть великолепным
наездником, чтобы она не выбросила вас из седла. Раньше она принадлежала
сенатору Аррону, но однажды вечером маленькая капризница закусила удила,
швырнула на землю господина референта вверх тормашками и помчалась во весь
опор в конюшни султана, унося на себе седло, узду, сбрую, дорогой чапрак и
попону - весьма ценные; они ей так шли, что их не сочли нужным вернуть
хозяину.
Мангогул проследовал в свои конюшни в сопровождении верного секретаря
Зигзага.
- Слушайте внимательно, - сказал он ему, - и записывайте...
И он направил кольцо на кобылу, которая принялась подпрыгивать,
скакать, брыкаться и выделывать вольты с тихим ржанием.
- О чем вы думаете? - сказал султан секретарю. - Пишите же...
- О султан,- отвечал Зигзаг, - я жду, когда ваше высочество
заговорит...
- На этот раз вам будет диктовать моя кобыла, - заявил Мангогул. -
Пишите.
Зигзаг, которому это приказание показалось унизительным, взял на себя
смелость заметить, что всегда почтет за честь быть секретарем султана, но не
его кобылы...
- Пишите, - говорю я вам, - повторил султан.
- Государь, - возразил Зигзаг, - я не могу, мне неизвестна орфография
этих слов...
- И все-таки пишите, - настаивал султан.
- Я в отчаянии, что не могу повиноваться вашему величеству, - сказал
Зигзаг, - но...
- Но вы болван, - прервал его Мангогул, разъяренный таким неуместным
отказом. - Убирайтесь из моего дворца и больше не показывайтесь мне на
глаза.
Несчастный Зигзаг удалился, познав на опыте, что честный человек не
должен входить в дома большинства великих мира сего или же должен оставлять
за дверьми свои убеждения. Позвали другого секретаря. Это был провансалец,
открытый, честный, главное, бескорыстный. Он помчался туда, куда, как ему
казалось, звали его судьба и долг, отвесил султану глубокий поклон, другой
еще более глубокий - его кобыле и записал все, что лошади было угодно
продиктовать.
Всех, кто пожелает ознакомиться с ее речью, я считаю долгом отослать в
архивы Конго. Государь велел немедленно же раздать копии ее речи всем
переводчикам и профессорам иностранных языков как древних, так и новых. Один
из них заявил, что это - монолог из какой-то древнегреческой трагедии,
показавшийся ему весьма трогательным, другой, ломая голову, открыл, что это
важный фрагмент египетской теологии, третий утверждал, что это начало
погребальной речи в честь Ганнибала на языке карфагенян; четвертый уверял,
что произведение написано по-китайски и что это весьма благочестивая
молитва, обращенная к Конфуцию.
В то время как мужи науки надоедали султану своими учеными гипотезами,
он вспомнил про путешествия Гулливера и решил, что этот англичанин, столько
времени проживший на острове, где у лошадей свое государство, законы,
короли, боги, жрецы, религия, храмы и алтари, и, вероятно, в совершенстве
изучивший их нравы и обычаи, должен великолепно знать и их язык. И в самом
деле, Гулливер свободно прочел и истолковал слова кобылы, несмотря на то,
что запись пестрела орфографическими ошибками. И это - единственный хороший
перевод, существующий в Конго. Мангогул узнал, к своему удовлетворению, и к
вящей чести своей теории, что это хроника любви старого паши с тремя
бунчуками и маленькой кобылы, которую до него покрывало неисчислимое
множество ослов, этот странный анекдот является, однако, истинным фактом,
известным султану и решительно всем при дворе в Банзе и в остальном его
государстве.
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ,
БЫТЬ МОЖЕТ, НЕЛУЧШАЯ И НАИМЕНЕЕ ЧИТАЕМАЯ В ЭТОЙ КНИГЕ.
СОН МАНГОГУЛА, ИЛИ ПУТЕШЕСТВИЕ В СТРАНУ ГИПОТЕЗ
- Ах, - сказал Мангогул, зевая и протирая глаза, - у меня болит голова.
Пусть никогда не говорят со мной о философии, эти разговоры вредны. Вчера я
лег в кровать, с головой, набитой идеями, и, вместо того, чтобы спать, как
подобает султану, мой мозг потрудился за одну ночь больше, чем мозги моих
министров за целый год. Вы смеетесь, но чтобы вам доказать, что я ничуть не
преувеличиваю, и отомстить за скверную ночь, которой я обязан вашим
рассуждениям, я заставлю вас выслушать мой сон от начала, до конца.
Я начинал забываться, и мое воображение вступало уже в свои права,
когда я увидал, что рядом со мной прыгает какой-то странный зверь. У него
была голова орла, лапы грифа, туловище лошади и хвост льва.
Я схватил его, несмотря на прыжки, и, уцепившись за гриву, легко
прыгнул к нему на спину. Тотчас же он развернул длинные крылья, росшие из
боков, и я почувствовал, что несусь по воздуху с ужасающей быстротой.
Мы долго летели, наконец я заметил в мутном пространстве здание,
парившее в воздухе, словно по волшебству. Оно было велико. Не могу сказать,
чтобы его портил слишком большой фундамент, ибо оно ни на чем не покоилось.
Колонныменьшеполуфутадиаметром поднимались внеобозримую даль,
поддерживая своды, которые можно было различить лишь благодаря просветам,
симметрично на них рас положенным.
Гиппогриф остановился у входа в это здание. Сперва я колебался, сойти
ли мне с моего скакуна, ибо мне казалось менее опасным летать на гиппогрифе,
чем разгуливать под этим портиком. Однако, увидав, что здание населяет
множество людей и что все лица удивительно спокойны,я спрыгнул с
гиппогрифа, замешался в толпу - стал разглядывать составлявших ее людей.
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145
146
147
148
149
150
151
152
153
154
155
156
157
158
159
160
161
162
163
164
165
166
167
168
169
170
171
172
173
174
175
176
177
178
179
180
181
182
183
184
185
186
187
188
189
190
191
192
193
194
195
196
197
198
199
200
201
202
203
204
205
206
207
208
209
210
211
212
213
214
215
216
217
218
219
220
221
222
223
224
225
226
227
228
229
230
231
232
233
234
235
236
237
238
239
240
241
242
243
244
245
246
247
248
249
250
251
252
253
254
255
256
257
258
259
260
261
262
263
264
265
266
267
268
269
270
271
272
273
274
275
276
277
278
279
280
281
282
283
284
285
286
287
288
289
290
291
292
293
294
295
296
297
298
299
300
301
302
303
304
305
306
307
308
309
310
311
312
313
314
315
316
317
318
319
320
321
322
323
324
325
326
327
328
329
330
331
332
333
334
335
336
337
338
339
340
341
342
343
344
345
346
347
348
349
350
351
352
353
354
355
356
357
358
359
360
361
362
363
364
365
366
367
368
369
370
371
372
373
374
375
376
377
378
379
380
381
382
383
384
385
386
387
388
389
390
391
392
393
394
395
396
397
398
399
400
401
402
403
404
405
406
407
408
409
410
411
412
413
414
415
416
417
418
419
420
421
422
423
424
425
426
427
428
429
430
431
432
433
434
435
436
437
438
439
440
441
442
443
444
445
446
447
448
449
450
451
452
453
454
455
456
457
458
459
460
461
462
463
464
465
466
467
468
469
470
471
472
473
474
475
476
477
478
479
480
481
482
483
484
485
486
487
488
489
490
491
492
493
494
495
496
497
498
499
500
501
502
503
504
505
506
507
508
509
510
511
512
513
514
515
516
517
518
519
520
521
522
523
524
525
526
527
528
529
530
531
532
533
534
535
536
537
538
539
540
541
542
543
544
545
546
547
548
549
550
551
552
553
554
555
556
557
558
559
560
561
562
563
564
565
566
567
568
569
570
571
572
573
574
575
576
577
578
579
580
581
582
583
584
585
586
587
588
589
590
591
592
593
594
595
596
597
598
599
600
601
602
603
604
605
606
607
608
609
610
611
612
613
614
615
616
617
618
619
620
621
622
623
624
625
626
627
628
629
630
631
632
633
634
635
636
637
638
639
640
641
642
643
644
645
646
647
648
649
650
651
652
653
654
655
656
657
658
659
660
661
662
663
664
665
666
667
668
669
670
671
672
673
674
675
676
677
678
679
680
681
682
683
684
685
686
687
688
689
690
691
692
693
694
695
696
697
698
699
700
701
702
703
704
705
706
707
708
709
710
711
712
713
714
715
716
717
718
719
720
721
722
723
724
725
726
727
728
729
730
731
732
733
734
735
736
737
738
739
740
741
742
743
744
745
746
747
748
749
750
751
752
753
754
755
756
757
758
759
760
761
762
763
764
765
766
767
768
769
770
771
772
773
774
775
776
777
778
779
780
781
782
783
784
785
786
787
788
789
790
791
792
793
794
795
796
797
798
799
800
801
802
803
804
805
806
807
808
809
810
811
812
813
814
815
816
817
818
819
820
821
822
823
824
825
826
827
828
829
830
831
832
833
834
835
836
837
838
839
840
841
842
843
844
845
846
847
848
849
850
851
852
853
854
855
856
857
858
859
860
861
862
863
864
865
866
867
868
869
870
871
872
873
874
875
876
877
878
879
880
881
882
883
884
885
886
887
888
889
890
891
892
893
894
895
896
897
898
899
900
901
902
903
904
905
906
907
908
909
910
911
912
913
914
915
916
917
918
919
920
921
922
923
924
925
926
927
928
929
930
931
932
933
934
935
936
937
938
939
940
941
942
943
944
945
946
947
948
949
950
951
952
953
954
955
956
957
958
959
960
961
962
963
964
965
966
967
968
969
970
971
972
973
974
975
976
977
978
979
980
981
982
983
984
985
986
987
988
989
990
991
992
993
994
995
996
997
998
999
1000