омерзительный луч и до Козетты? Кто знает, не останется ли на челе ангела
мерцающий отсветадскогопламени?Самаякороткаявспышкамолнии
сопровождается громовым ударом. Воля рока такова, что даже сама невинность
обречена нести на себе клеймо греха, став жертвой таинственного закона
отражения. Случается, что на самых чистых созданиях навеки остается след
отвратительного соседства. Прав был Мариус или не прав, но он этого боялся.
Он и так узнал слишком много. Ему хотелось не столько все понять, сколько
все забыть. Полный смятения, он словно спешил унести Козетту в своих
объятиях, отвращая взгляд от Жана Вальжана.
Тот человек был сродни ночи, ночи одушевленной и страшной. Как
отважиться углубиться в нее? Нет ничего ужаснее, чем допрашивать тьму. Кто
знает, что она ответит? Заря могла стать омраченной навеки.
В таком душевном состоянии Мариус не мог не тревожиться о том, что этот
человек и дальше будет иметь какое-то отношение к Козетте. Он почти упрекал
себя за то, что отступил, что не задал тех роковых вопросов, за которыми
могло последовать неумолимое, бесповоротное решение. Он считал, что был
слишком добр, слишком мягок и, скажем прямо, слишком слаб. Эта слабость
толкнула его на неосторожную уступку. Он позволил себе растрогаться. И
напрасно. Он должен был просто-напросто оттолкнуть Жана Вальжана. Жан
Вальжан был искупительной жертвой; следовало принести эту жертву и избавить
свой дом от этого человека. Мариус досадовал на себя, он роптал на внезапно
налетевший вихрь, который оглушил, ослепил и увлек его. Он был недоволен
собой.
Что теперь будет? Мысль о том, что Жан Вальжан станет навещать Козетту,
вызывала в нем глубочайшее отвращение. Зачем ему этот человек? Что делать?
Здесь он становился в тупик, он не хотел доискиваться, не хотел углубляться,
не хотел разбираться в самом себе. Он обещал, - он позволил себе увлечься до
такой степени, что дал обещание, и Жан Вальжан это обещание получил, а
слово, данное даже каторжнику, в особенности каторжнику, следует держать.
Тем не менее он обязан был прежде всего подумать о Козетте. Словом,
непобедимое отвращение вытесняло в нем все другие чувства.
Мариус перебирал в уме этот клубок путаных мыслей, бросаясь от одной к
другой и терзаясь всеми вместе. Его охватила глубокая тревога. Скрыть эту
тревогу от Козетты было нелегко, но любовь - великий талант, и Мариус
справился с собой.
Не обнаруживая истинной своей цели, он задал несколько вопросов ни о
чем не подозревавшей Козетте, невинной, как белая голубка; слушая рассказы о
ее детстве и юности, он все больше убеждался, что отношение каторжника к
Козетте было исполнено такой доброты, заботы и достоинства, на какие только
способен человек. То, что Мариус чувствовал и предполагал, оказалось
правдой. Зловещий чертополох любил и оберегал чистую лилию.
* Книга восьмая. СУМЕРКИ СГУЩАЮТСЯ *
Глава первая. КОМНАТА В НИЖНЕМ ЭТАЖЕ
На другой день, с наступлением сумерек, Жан Вальжан постучался в ворота
дома Жильнормана. Его встретил Баск. Баск находился во дворе в назначенное
время, словно выполняя чье-то распоряжение. Бывает иногда, что слуге
говорят: "Посторожи, когда придет господин такой-то".
Не дожидаясь, чтобы Жан Вальжан подошел ближе, Баск обратился к нему
первый:
- Господин барон поручил мне спросить у вашей милости, угодно ли вам
подняться наверх или остаться внизу.
- Я останусь внизу, - отвечал Жан Вальжан.
Баск, храня безукоризненно почтительный вид, растворил двери залы в
нижнем этаже и сказал:
- Пойду доложить молодой хозяйке.
Комната, куда вошел Жан Вальжан, была сводчатая, сырая, с красным
кафельным полом, служившая по мере надобности кладовой; она выходила на
улицу и слабо освещалась единственным окном с железной решеткой.
Это помещение было не из тех, куда часто заглядывают метелка, веник и
щетка. Пыль лежала здесь нетронутой. Борьбы с пауками тут давно не вели.
Пышная, черная, украшенная мертвыми мухамипаутинаогромнымвеером
раскинулась по одной из створок окна. Единственным убранством этой небольшой
низкой комнаты служили пустые бутылки, наваленные грудой в углу. Окрашенная
желтой охрой штукатурка облупилась со стен широкими пластами. В глубине был
камин с узенькой каминной доской, крашенный под черное дерево. В камине
горел огонь; это означало, что тут заранее рассчитывали на ответ Жана
Вальжана: "Я останусь внизу".
У камина стояли два кресла. Между креслами был постелен вместо ковра
потертый половик, в котором осталось больше веревок, чем шерсти.
Комната освещалась огнем камина и тусклым светом из окна.
Жан Вальжан был утомлен. Уже несколько дней он не ел и не спал. Он
тяжело опустился в кресло.
Баск вернулся, поставил на камин зажженную свечу и вышел. Жан Вальжан
забылся, склонив голову на грудь, и не заметил ни Баска, ни свечи.
Вдруг он выпрямился, как будто его внезапно разбудили. За его спиной
стояла Козетта.
Он не видел, но почувствовал, как она вошла.
Он обернулся, посмотрел на нее. Она была обворожительна. Но его
глубокий взгляд искал в ней не красоту ее, а душу.
- Ну, отец, - вскричала Козетта, - я знала, что вы странный человек, но
такой причуды уж никак не ожидала! Что за дикая фантазия! Мариус сказал,
будто вы сами захотели, чтобы я принимала вас здесь.
- Да, сам.
- Я так и знала. Ну, теперь держитесь! Предупреждаю, что сейчас устрою
вам сцену. Начнем с самого начала. Поцелуйте меня, отец.
И она подставила ему щеку.
Жан Вальжан был неподвижен.
- Вы даже не шевельнулись. Запомним это. Вы ведете себя, как виноватый.
Но все равно, я прощаю вам. Иисус Христос сказал: "Подставьте другую щеку".
Вот она.
И она подставила другую.
Жан Вальжан не тронулся с места. Казалось, ноги его были пригвождены к
полу.
- Дело становится серьезным, - сказала Козетта. - В чем я провинилась?
Объявляю, что я с вами в ссоре. Вы должны заслужить прощение. Вы пообедаете
с нами.
- Я уже обедал.
- Это неправда. Я попрошу господинаЖильнорманапожуритьвас
хорошенько. Деды созданы для того, чтобы допекать отцов. Ну! Идемте со мной
в гостиную. Сию же минуту.
- Это невозможно.
Тут Козетта слегка растерялась. Она перестала приказывать и перешла к
расспросам.
- Но почему же? И зачем вы выбрали для нашей встречи самую ужасную
комнату во всем доме? Здесь отвратительно.
- Ты ведь знаешь...
Жан Вальжан поправился:
- Вы ведь знаете, баронесса, что я чудак, у меня свои прихоти.
Козетта всплеснула ручками:
- Баронесса?.. Вы?.. Вот новости! Что все это значит?
Жан Вальжан посмотрел на нее с той душераздирающей, вымученной улыбкой,
которая иногда появлялась у него на губах.
- Вы сами пожелали быть баронессой. И стали ею.
- Но не для вас же, отец.
- Не называйте меня больше отцом.
- Что?
- Зовите меня господин Жан. Просто Жан, если хотите.
- Вы мне больше не отец? Я больше не Козетта? Господин Жан? Да что же
это такое? Но ведь это настоящий переворот! Что случилось? Посмотрите мне в
лицо. И вы не хотите с нами жить! Вы отказываетесь от своей комнаты! Что я
вам сделала? Что я вам сделала? Значит, что-нибудь произошло?
- Ничего.
- Тогда в чем же дело?
- Все осталось по-прежнему.
- Почему вы меняете имя?
- Вы ведь тоже переменили свое.
Он снова улыбнулся той же улыбкой и прибавил:
- Раз вы стали госпожой Понмерси, почему бы мне не стать господином
Жаном?
- Решительно ничего не понимаю. Все это нелепо. Погодите, я еще спрошу
у мужа разрешения называть вас господином Жаном. Надеюсь, он не согласится.
Вы меня страшно огорчаете. Можно иметь причуды, но нельзя так обижать свою
маленькую Козетту. Это очень нехорошо. Вы не смеете быть злым, ведь вы такой
добрый.
Он не отвечал.
Она живо схватила его за обе руки и, подняв их к своему лицу, в
неудержимом порыве прижала их к шее под подбородком,свыражением
глубочайшей нежности.
- О, - проговорила она, - будьте добрым, как прежде!
И продолжала:
- Вот что я называю быть добрым: быть милым, переехать к нам - здесь
тоже есть птички, как на улице Плюме, - жить с нами вместе, бросить эту
ужасную дыру на улице Вооруженного человека; не загадывать нам головоломок,
быть, как все, обедать с нами, завтракать с нами, словом, быть моим дорогим
отцом.
Он высвободил свои руки.
- Вам не нужен отец, у вас теперь есть муж.
Козетта вспылила:
- Мне не нужен отец? Когда слышишь такую бессмыслицу, право, не знаешь,
что и сказать.
- Если бы тут была Тусен, - продолжал Жан Вальжан, как человек, ищущий
опоры в авторитетах и цепляющийся за любую веточку, - она первая подтвердила
бы, что такой уж у меня нрав. В этом нет ничего нового. Я всегда любил свой
темный угол.
- Но здесь же холодно. Здесь плохо видно. И что за гадкая выдумка
называться господином Жаном! Я не желаю, чтобы вы говорили мне "вы"!
- Нынче, по дороге сюда, - перевел разговор Жан Вальжан, - я видел на
улице Сен-Луи одну вещицу. У столяра-краснодеревщика. Будь я хорошенькой
женщиной, я бы это приобрел. Очень милый туалет в современном вкусе. У вас
это называется, кажется, розовым деревом. С инкрустацией. С довольно большим
зеркалом. И с ящичками. Очень красивая вещица.
- У! Противный медведь! - проговорила Козетта и с очаровательной
гримаской фыркнула на Жана Вальжана сквозь сжатые зубки. То была сама
Грация, изображавшая сердитую кошечку.
- Я просто взбешена, - заявила она. - Со вчерашнего дня все вы меня
изводите. Я очень сердита. Я ничего не понимаю. Вы не защищаете меня от
Мариуса. Мариус не хочет поддержать меня против вас. Я совсем одна. Я так
славно убрала вашу комнату! Если бы я могла достать луну с неба, я бы там ее
повесила. И что же? Что теперь прикажете делать с этой комнатой? Мой жилец
оставляет меня с носом. Я заказываю Николетте превкусный обед. "Ваш обед
никому не нужен, сударыня!" И мой отец Фошлеван требует ни с того ни с сего,
чтобы я называла его господином Жаном и принимала его в старом, дрянном,
безобразном, затхлом погребе, где стены обросли бородой, где вместо хрусталя
валяются пустые бутылки, а вместо занавесок - паутина! Вы человек с
причудами, согласна, все это в вашем духе, но надо же дать передышку людям
после свадьбы. Вы не имели права сразу же браться за прежние чудачества.
Неужели вам так хорошо на этой отвратительной улице Вооруженного человека? А
я была там очень несчастна. Что я вам сделала? Вы ужасно меня огорчаете! Фи!
Вдруг, пристально взглянув на Жана Вальжана, она уже серьезно спросила:
- Вы сердитесь на меня за то, что я счастлива?
Наивность, сама того не зная, бывает порою очень проницательна. Этот
вопрос, такой простой для Козетты, имел для Жана Вальжана глубокий смысл.
Козетта хотела царапнуть его, а ранила до крови.
Жан Вальжан побледнел. С минуту он ничего не отвечал, потом с
неизъяснимым выражением, словно обращаясь к самому себе, прошептал:
- Ее счастье - вот что было целью моей жизни. Теперь господь может
отпустить меня с миром. Козетта, ты счастлива; мое время истекло.
- Ах! Вы сказали мне "ты"! - воскликнула Козетта и кинулась ему на шею.
Жан Вальжан, забывшись, порывисто прижал ее к груди. Он почти поверил,
что снова вернул ее себе.
- Спасибо, отец! - шепнула Козетта.
Поддавшись этому порыву, Жан Вальжан испытывал мучительное чувство. Он
тихонько высвободился из объятий Козетты и взялся за шляпу.
- Что такое? - спросила Козетта.
- Я ухожу, сударыня, вас ждут, - ответил Жан Вальжан и, стоя уже в
дверях, прибавил:
- Я назвал вас на "ты". Скажите вашему мужу, что больше этого не
случится. Простите меня.
Жан Вальжан вышел, оставив Козетту ошеломленной этимзагадочным
прощанием.
Глава вторая. ЕЩЕ НЕСКОЛЬКО ШАГОВ НАЗАД
Жан Вальжан пришел на следующий день, в тот же час.
Козетта уже не задавала ему вопросов, не удивлялась, не жаловалась на
холод, не приглашала больше в гостиную; она избегала называть его и отцом и
господином Жаном. Она позволяла говорить себе "вы". Позволяла называть себя
сударыней. В ней только убавилось веселости. Ее можно было бы счесть
грустной, если б она способна была грустить.
Должно быть, у нее с Мариусом произошел один из тех разговоров, когда
любимый человек говорит все, что вздумается, ничего не объясняет и все же
умеет успокоить любимую женщину. Любопытство влюбленных не простирается за
пределы их любви.
Нижнюю залу более или менее привели в порядок. Баск убрал бутылки, а
Николетта смела паутину.
Во все последующие дни Жан Вальжан являлся неизменно в тот же час. Он
приходил ежедневно, не имея сил принудить себя понять слова Мариуса иначе,
как буквально. Мариус устраивался так, чтобы уходить из дому в те часы,
когда приходил Жан Вальжан. Домашние скоро привыкли к новым порядкам,
которые завел г-н Фошлеван. Тусен помогла этому. "Хозяин всегда был таким",
- твердила она. Дед вынес следующий приговор: "Он просто оригинал". Этим все
было сказано. По правде говоря, в девяносто лет уже тяжелы новые связи; все
кажется лишним бременем, новый знакомец только стесняет, для него нет уже
места в привычном укладе жизни. Звался ли он Фошлеваном или Кашлеваном - для
старика Жильнормана было облегчением избавиться от "этого господина". Он
пояснил: "Все эти оригиналы одинаковы. Они способны на любые чудачества. Так
просто, без всяких причин. Маркиз де Канапль был еще хуже. Он купил дворец,
а жил на чердаке. Напускают же на себя люди этакую блажь!"
Никто не подозревал мрачной подоплеки этой "блажи". Кто же, впрочем,
мог бы угадать причину? В Индии встречаются такие болота: вода в них кажется
необычной, непонятной: вдруг она всколыхнется без ветра, вдруг забурлит там,
где должна быть спокойной. Мы замечаем на поверхности странную зыбь и не
видим змеи, которая ползет по дну.
Так и у многих людей есть тайное чудовище, скрытая мука, которую они
вскармливают, дракон, который терзает их, отчаяние, которое не дает им покоя
всю ночь. Такие люди на вид ничем не отличаются от других: они ходят,
двигаются. Никто не знает, что страшный разрушительный недуг живет в этих
несчастных и как червь гложет их, причиняя тяжкие муки. Никто не знает, что
любой из них - омут. Стоячий, глубокий омут. Время от времени на поверхности
начинается волнение, ни для кого не понятное. Пробегает загадочная рябь,
исчезает, появляется снова: всплывает пузырь и лопается. Это почти ничего, и
вместе с тем жутко. Это дыхание неведомого зверя.
Иные странные привычки - являться в часы, когда другие уходят,
держаться в тени, когда другие выставляют себя напоказ, носить всегда плащ
защитной окраски, избирать пустынные аллеи, предпочитать безлюдные улицы, не
вмешиваться в разговор, избегать толпы и многолюдных праздников, казаться
человеком с достатком и жить в бедности, носить, при всем своем богатстве, в
кармане ключ от своего жилища и оставлять свечу у привратника, входить со
двора, подниматься по черной лестнице, - все эти небольшие странности, эти
волны, пузыри, мимолетная рябь на поверхности исходят нередко из глубин
отчаяния.
Так прошло некоторое время. Козетту мало-помалу захватила новая жизнь:
новые знакомства, визиты, домашние заботы, развлечения - все это были важные
дела. Развлечения Козетты стоили недорого: они заключались в одном - быть с
Мариусом. Выходить вместе с ним, сидеть с ним дома, - в этом состояло
главное содержание ее жизни. Для них было вечно новой радостью гулять под
руку, среди бела дня, по людной улице, не прячась, перед всем народом,
вдвоем и наедине среди толпы. У Козетты бывали и огорчения: Тусен не
поладила с Николеттой, и, так как обе старые девы не могли ужиться вместе,
Тусен пришлось уйти. Дед чувствовал себя прекрасно. Мариус время от времени
защищал какое-нибудь дело в суде; тетка Жильнорман продолжала мирно влачить
свое унылое существование бок о бок с молодой четой, что ее вполне
удовлетворяло. Жан Вальжан приходил каждый день.
Замена обращения на "ты" официальным "вы", "сударыня", "господин Жан" -
все это изменило его отношения с Козеттой. Старания, приложенные им, чтобы
отучить ее от себя, увенчались успехом. Она становилась все более веселой и
все менее ласковой с ним. Однако она все еще очень любила его, и он это
чувствовал. Как-то раз она вдруг сказала: "Вы были мне отцом, и вы уже
больше не отец; были мне дядей, и больше уже не дядя, были господином
Фошлеваном и стали просто Жаном. Кто же вы такой? Не нравится мне все это.
Если бы я не знала, какой вы добрый, я боялась бы вас".
Он по-прежнему оставался на улице Вооруженного человека, не решаясь
покинуть квартал, где когда-то жила Козетта.
На первых порах он проводил с Козеттой лишь несколько минут, потом
уходил.
Но постепенно он затягивал свои визиты. Казалось, он находил себе
оправдание в том, что дни становились длиннее; он являлся раньше и уходил
позже.
Однажды Козетта, обмолвившись, сказала ему "отец". Луч радости озарил
старое угрюмое лицо Жана Вальжана. Он поправил ее: "Говорите: Жан". - "Да,
правда, - отвечала она, рассмеявшись, - господин Жан!" - "Вот так", - сказал
он и отвернулся, чтобы незаметно вытереть слезы.
Глава третья. ОНИ ВСПОМИНАЮТ САД НА УЛИЦЕ ПЛЮМЕ
Больше это не повторялось. То был последний луч света; все угасло
окончательно. Не было прежней близости, не было поцелуя при встрече, никогда
уж не звучало полное нежности слово "отец!". По собственному настоянию и при
собственном содействии Жан Вальжан постепенно лишился всех своих радостей;
его постигло то несчастье, что он потерял Козетту в один день, а потом ему
пришлось сызнова терять ее постепенно.
Глаза привыкают в конце концов к тусклому свету подземелья. Видеть
Козетту хотя бы раз в день казалось ему уже достаточным. Вся его жизнь
сосредоточилась на этих часах. Он садился возле нее, глядел на нее молча или
же говорил с ней о былых годах, о ее детстве, о монастыре, о ее прежних
подружках.
Однажды после полудня - это был один из первых апрельских дней, уже
весенний, но еще прохладный, в час, когда солнце весело сияло, когда сады за
окнами Мариуса и Козетты трепетали, пробуждаясь ото сна, когда вот-вот
должен был распуститься боярышник, когда желтофиоли раскидывались нарядным
узором по старым стенам, цветочки львиного зева розовели в расщелинах
камней, в траве пробивались прелестные лютики и маргаритки, в небе начинали
порхать первенцы весны - белые бабочки, а ветер, бессменный музыкант на
свадебном торжестве природы, запевал в ветвях дерев первые ноты великой
утренней симфонии, которую древние поэты называли возрождением весны, -
Мариус сказал Козетте:
- Помнишь, мы условились, что сходим навестить наш сад на улице Плюме.
Пойдем туда. Не надо быть неблагодарными.
И они умчались, точно две ласточки, навстречу весне. Сад на улице Плюме
казался им утренней зарей. В их жизни уже было какое-то прошлое, нечто вроде
ранней весны их любви. Дом на улице Плюме, взятый в аренду, все еще
принадлежал Козетте. Они посетила этот сад и этот дом. Они отдались
минувшему, они забыли о настоящем. Вечером в урочный час Жан Вальжан явился
на улицу Сестер страстей господних.
- Госпожа баронесса вышли с господином бароном и еще не возвращались, -
сказал ему Баск.
Жан Вальжан молча сел и прождал целый час. Козетта так и не вернулась.
Он поник головой и ушел.
Козетта была в таком упоении от прогулки по "их саду" и так была рада
"прожить целый день в минувшем", что на следующий вечер ни о чем другом не
говорила. Она даже не вспомнила, что не видала накануне Жана Вальжана.
- Как вы добрались туда? - спросил ее Жан Вальжан.
- Пешком.
- А как вернулись?
- В наемной карете.
С некоторых пор Жан Вальжан замечал, что юная чета ведет очень скромный
образ жизни. Это огорчало его. Мариус соблюдал строгую экономию, и Жан
Вальжан видел в этом особый скрытый смысл. Он осмелился задать вопрос:
- Почему у вас нет собственного экипажа? Красивая двухместная карета
стоила бы вам всего-навсего пятьсот франков в месяц. Ведь вы богаты.
- Не знаю, - отвечала Козетта.
- Вот и Тусен тоже, - продолжал Жан Вальжан. - Она ушла. А на ее место
никого не наняли. Отчего?
- Нам достаточно Николетты.
- Но вам, баронесса, нужна камеристка.
- А разве у меня нет Мариуса?
- Вам бы следовало иметь собственный дом, завести отдельную прислугу,
иметь карету, ложу в театре. Нет ничего такого, что было бы слишком хорошо
для вас. Почему вы не пользуетесь своим богатством? Богатство много
прибавляет к счастью.
Козетта ничего не ответила.
Посещения Жана Вальжана отнюдь не становились короче. Напротив. Когда
сердце скользит вниз, трудно остановиться на склоне.
Если Жану Вальжану хотелось затянуть свидание и заставить Козетту
забыть о времени, он принимался расточать похвалы Мариусу: он находил его
красивым, благородным, смелым, умным, красноречивым,добрым.Козетта
поддакивала ему. Жан Вальжан начинал сызнова. Оба они были неистощимы. Тема
"Мариус" казалась неисчерпаемой; в шести буквах его имени заключались целые
тома. Таким способом Жану Вальжану удавалось посидеть подольше. Видеть
Козетту, забывать обо всем возле нее было так отрадно! Это словно врачевало
его рану. Нередко случалось, что Баск раза по два являлся доложить:
- Господин Жильнорман велел напомнить баронессе, что кушать подано.
В такие дни Жан Вальжан возвращался домой в глубокой задумчивости.
Была ли доля правды в том сравнении с куколкой бабочки, которое пришло
в голову Мариуса? Не был ли действительно Жан Вальжан коконом, который
упрямо продолжал навещать вылетевшую из него бабочку?
Однажды он задержался еще дольше обыкновенного. На следующий день он
заметил, что в камине не развели огня. "Вот как! - подумал он. - Огня нет".
И успокоил себя таким объяснением: "Вполне понятно. Холода кончились".
- Бог ты мой, как здесь холодно! - воскликнула Козетта входя.
- Да нет, нисколько, - возразил Жан Вальжан.
- Значит, это вы запретили Баску развести огонь?
- Да. Ведь уже май на дворе.
- Но печи топят до июня! А этот погреб надо отапливать круглый год.
- Я подумал, что не к чему разжигать камин.
- Это опять одна из ваших выдумок! - возмутилась Козетта.
На другой день камин затопили. Но оба кресла были переставлены в другой
конец залы, к самым дверям.
"Что это означает?" - подумал Жан Вальжан.
Он пошел за креслами и передвинул их на обычное место у камина.
Зажженный огонь успокоил его.Онзатянулбеседуещедольше
обыкновенного. Когда он поднялся, собираясь уходить, Козетта проговорила:
- Вчера мой муж сказал мне одну странную вещь.
- Что такое?
- Он сказал: "Козетта! У нас тридцать тысяч ренты. Двадцать семь
принадлежит тебе и три я получаю от деда". Я ответила: "Это составляет
тридцать". А он говорит: "Хватило бы у тебя мужества жить только на три
тысячи?" "Конечно, - сказала я, - пускай и вовсе без ренты, лишь бы с
тобой". И потом спросила: "Зачем ты мне это говоришь?" А он ответил: "На
всякий случай".
Жан Вальжан не проронил ни слова. Козетта, вероятно, ждала от него
каких-нибудь объяснений, но он выслушал ее в угрюмоммолчании.Он
возвратился на улицу Вооруженного человека в такой глубокой задумчивости,
что ошибся дверью и, вместо того чтобы взойти к себе, попал в соседний дом.
Только поднявшись почти до третьего этажа, он обнаружил свою ошибку и
спустился вниз.
Его обуревали мучительные мысли. Было ясно, что Мариус сомневался в
происхождении шестисот тысяч франков, опасаясь, не исходят ли они из
какого-нибудь нечистого источника. Как знать, может быть он даже открыл, что
деньги принадлежат Жану Вальжану, и колебался принять это подозрительное
состояние, брезговал вступить во владение им, предпочитая жить с Козеттой в
бедности, чем пользоваться этим темным наследством?
Жан Вальжан начинал смутно чувствовать, что его выживают из дому.
На следующий день, при входе в залу нижнего этажа, он вздрогнул от
неожиданности. Кресла исчезли. В комнате не было даже стула.
- Вот как! - вскричала Козетта входя. - Кресел нет! Куда же девались
кресла?
- Их больше нет, - отвечал Жан Вальжан.
- Ну это уж чересчур!
Жан Вальжан пробормотал:
- Это я велел Баску убрать их.
- Но почему же?
- Сегодня я останусь всего на несколько минут.
- Прийти ненадолго - не значит все время стоять.
- Баску как будто понадобились кресла для гостиной.
- Зачем?
- Вероятно, вы ждете вечером гостей.
- Мы никого не ждем.
Жан Вальжан не мог вымолвить ни слова.
Козетта пожала плечами.
- Велеть вынести кресла! Прошлый раз вы велели погасить огонь. До чего
же вы странный!
- Прощайте! - прошептал Жан Вальжан.
Он не сказал: "Прощай, Козетта", но и не в силах был сказать:
"Прощайте, сударыня".
Он вышел подавленный.
На этот раз он понял.
На другой день он не явился. Козетта вспомнила о нем только вечером.
- Что это? - сказала она. - Господин Жан не пришел сегодня?
Сердце у нее сжалось, но это было мимолетно, так как Мариус отвлек ее
поцелуем.
Жан Вальжан не пришел и назавтра.
Козетта не обратила на это внимания, провела вечер как обычно, спала
хорошо и подумала о нем, только проснувшись. Она была так счастлива! Она
тотчас послала Николетту к г-ну Жану справиться, не заболел ли он и почему
не приходил накануне. Николетта принесла ответ от г-на Жана. Он не болен. Он
просто был занят. Он скоро придет. При первой возможности. Впрочем, он
собирается совершить небольшое путешествие. Г-жа Понмерси, вероятно, помнит,
что он уезжал ненадолго время от времени. Пусть о нем не беспокоятся. Пусть
о нем не думают.
Явившись к г-ну Жану, Николетта в точности передала ему слова своей
госпожи: "Барыня посылает узнать, почему господин Жан не пришел накануне". -
"Я не приходил целых два дня", - кротко поправил ее Жан Вальжан.
Николетта пропустила мимо ушей это замечание и ничего не сказала
Козетте.
Глава четвертая. ПРИТЯЖЕНИЕ И ОТТАЛКИВАНИЕ
В конце весны и в начале лета 1833 года редкие прохожие квартала Маре,
лавочники и ротозеи, слонявшиеся у ворот, заметили какого-то старика в
черном, чисто одетого, который каждый день в тот же час, с наступлением
сумереквыходил с улицы Вооруженного человека со стороны
Сент-Круа-де-ла-Бретонри, миновав улицу Белых мантий, пересекал Ниву св.
Екатерины и, выйдя на улицу Эшарп, поворачивал налево, на улицу Сен-Луи.
Здесь он замедлял шаги и брел, вытянув голову, ничего не видя и не
слыша, устремив взгляд в одну точку, которая казалась ему путеводной звездой
и была не чем иным, как поворотом на улицу Сестер страстей господних. Чем
ближе он подходил к этому углу, тем живее становился его взгляд; зрачки
загорались радостью, будто озаренные внутренним светом, выражение лица
становилось умиленным и растроганным, губы беззвучно шевелились, словно он
говорил с кем-то невидимым; он улыбался жалкой, бледной улыбкой и двигался
вперед так медленно, как только мог. Казалось, он стремился к некоей цели и
вместе с тем боялся минуты, когда окажется слишком близко к ней. Когда до
улицы, которая чем-то влекла его, оставалось всего несколько домов, он
замедлял шаг до такой степени, что могло показаться, будто он стоит на
месте. Качающаяся голова и пристальный взгляд вызывали представление о
стрелке компаса, ищущей полюс. Как ни медлил он и как ни оттягивал своего
приближения к цели, но волей-неволей все же достигал ее: он доходил до улицы
Сестер страстей господних, здесь он останавливался, весь дрожа, с какой-то
непонятной робостью высовывал голову из-за угла последнего дома и смотрел на
улицу; и было в его трагическом взгляде что-то похожее на тоску по
недостижимому, на отсвет потерянного рая. И тут крупные слезы, скопившиеся в
уголках глаз, катились по его щекам, иногда задерживаясь у рта. Старик
чувствовал их горький вкус. Он стоял несколько минут, словно окаменев; затем
уходил домой тем же путем и тем же шагом, и, по мере того как он удалялся,
взор его угасал.
Мало-помалу старик перестал доходить до угла улицы Сестер страстей
господних; он останавливался на полдороге, на улице Сен-Луи: иногда немного
дальше, иногда чуть-чуть ближе. Как-то раз он остался на углу Нивы св.
Екатерины и посмотрел издали на перекресток улицы Сестер страстей господних.
Потом, молча покачав головой, как бы отказываясь от чего-то, повернул
обратно.
Вскоре он перестал доходить даже до улицы Сен-Луи. Он достигал поворота
на Мощеную улицу, качал головой и возвращался; некоторое время спустя он не
шел дальше улицы Трех флагов; потом не выходил уже и за пределы улицы Белых
мантий. Он напоминал маятник давно заведенных часов, колебания которого
делаются все короче перед тем, как остановиться.
Каждый день он выходил из дому в один и тот же час, шел тем же путем,
но не доходил до конца и, может быть, сам того не сознавая, сокращал его все
больше и больше. Лицо его выражало одну-единственную мысль: "К чему?" Зрачки
потухли и уже не загорались. Слезы иссякли, глубоко запавшие глаза были
сухи. Голова старика все еще тянулась вперед, подбородок по временам начинал
дрожать; жалко было смотреть на его худую, морщинистую шею. Порою, в
ненастную погоду, он держал под мышкой зонтик, но не раскрывал его. Кумушки
говорили: "Он не в своем уме". Ребятишки бежали следом и смеялись над ним.
* Книга девятая. НЕПРОГЛЯДНЫЙ МРАК, ОСЛЕПИТЕЛЬНАЯ ЗАРЯ *
Глава первая. БУДЬТЕ МИЛОСЕРДНЫ К НЕСЧАСТНЫМ, БУДЬТЕ СНИСХОДИТЕЛЬНЫ К СЧАСТЛИВЫМ!
Как страшно быть счастливым! Как охотно человек довольствуется этим!
Как он уверен, что ему нечего больше желать! Как легко забывает он,
достигнув счастья, - этой ложной жизненной цели, - о цели истинной - долге!
Заметим, однако, что было бы несправедливо осуждать Мариуса.
Мы уже говорили, что до своего брака Мариус не задавал вопросов г-ну
Фошлевану, а после брака опасался расспрашивать Жана Вальжана. Он сожалел о
своем обещании, которое позволил вырвать у себя так опрометчиво. Он не раз
говорил себе, что напрасно сделал эту уступку. Однако он ограничился тем,
что мало-помалу старался отдалить Жана Вальжана от дома и по возможности
изгладить его образ из памяти Козетты. Он как бы становился всегда между
Козеттой и Жаном Вальжаном, уверенный в том, что, перестав видеть старика,
она отвыкнет и думать о нем. Это было уже больше чем исчезновение из памяти,
- это было полное ее затмение.
Мариус поступал так, как считал необходимым и справедливым. Он полагал,
что, без излишней жестокости, но и не проявляя слабости, надо удалить Жана
Вальжана; на это у него были серьезные причины, о которых читатель уже
знает, а кроме них, и другие, о которых он узнает позже. Ведя один судебный
процесс, он случайно столкнулся со старым служащим дома Лафит и получил от
него некие таинственные сведения, хотя и не искал их. В сущности, он не мог
пополнить их уже из одного уважения к тайне, которую дал слово хранить, а
также из сочувствия к опасному положению Жана Вальжана. В настоящее время он
считал, что должен выполнить весьма важную обязанность, а именно: вернуть
шестьсот тысяч франков неизвестному владельцу, которого разыскивал со всею
возможной осторожностью. Трогать же эти деньги он пока воздерживался.
Козетта не подозревала ни об одной из этих тайн. Но и ее обвинять было
бы жестоко.
Между нею иМариусомсуществовалмогучиймагнетическийток,
заставлявший ее невольно, почти бессознательно, поступать во всем согласно
желанию Мариуса. В том, что относилось к "господину Жану", она чувствовала
волю Мариуса и подчинялась ей. Муж ничего не должен был говорить Козетте:
она испытывала смутное, но ощутимое воздействие его скрытых намерений и
слепо им повиновалась. Не вспоминать о том, что вычеркивал из ее памяти
Мариус, - в этом сейчас и выражалось ее повиновение. Это не стоило ей
никаких усилий. Без ее ведома и без ее вины, душа ее слилась с душой мужа, и
все то, на что Мариус набрасывал мысленно покров забвения, тускнело и в
памяти Козетты.
Не будем все же преувеличивать: в отношении Жана Вальжанаэто
равнодушие, это исчезновение из памяти было лишь кажущимся. Козетта скорее
была легкомысленна, чем забывчива. В сущности, она горячо любила того, кого
так долго называла отцом. Но еще нежнее любила она мужа. Вот что нарушало
равновесие ее сердца, клонившегося в одну сторону.
Случалось иногда, что Козетта заговаривала о Жане Вальжане и удивлялась
его отсутствию. "Я думаю, его нет в Париже, - успокаивал ее Мариус. - Ведь
он сам сказал, что должен куда-то поехать". "Это правда, - думала Козетта. -
У него всегда была привычка вдруг пропадать. Но не так надолго". Два-три
раза она посылала Николетту на улицу Вооруженного человека узнать, не
вернулся ли г-н Жан из поездки. Жан Вальжан просил отвечать, что еще не
вернулся.
Козетта успокаивалась на этом, так как единственным человеком, без кого
она в этом мире обойтись не могла, был Мариус.
Заметим к тому же, что Мариус и Козетта сами были в отсутствии
некоторое время. Они ездили в Вернон, Мариус возил Козетту на могилу своего
отца.
Мало-помалу он отвлек мысли Козетты от Жана Вальжана. И Козетта не
противилась этому.
Вконцеконцовто,чтонередкослишкомсуровоименуется
неблагодарностью детей, не всегда в такой степени достойно порицания, как
полагают. Это неблагодарность природы. Природа, как говорили мы в другом
месте, "смотрит вперед". Она делит живые существа на приходящие и уходящие.
Уходящие обращены к мраку, вновь прибывающие - к свету. Отсюда отчуждение,
роковое для стариков и естественное для молодых. Это отчуждение, вначале
неощутимое, медленно усиливается, как при всяком росте. Ветви, оставаясь на
стволе, удаляются от него. И это не их вина. Молодость спешит туда, где
радость, где праздник, к ярким огням, к любви Старость идет к концу жизни.
Они не теряют друг друга из виду, но объятия их разомкнулись. Молодые
проникаются равнодушием жизни, старики - равнодушием могилы. Не станем
обвинять бедных детей.
Глава вторая. ПОСЛЕДНИЕ ВСПЫШКИ СВЕТИЛЬНИКА, В КОТОРОМ ИССЯКЛО МАСЛО
Однажды Жан Вальжан спустился с лестницы, сделал несколько шагов по
улице и, посидев недолго на той же самой тумбе, где в ночь с 5 на 6 июня его
застал Гаврош погруженным в задумчивость, снова поднялся к себе. Это было
последнее колебание маятника. Наутро он не вышел из комнаты. На следующий
день он не встал с постели.
Привратница, которая готовила ему скудный его завтрак, - немного
капусты или несколько картофелин, приправленных салом, - заглянула в его
глиняную тарелку и воскликнула:
- Да вы не ели вчера, голубчик!
- Я поел, - возразил Жан Вальжан.
- Тарелка-то ведь полна!
- Взгляните на кружку с водой. Она пуста.
- Это значит, что вы пили, но не ели.
- Что же делать, если мне хотелось только воды? - сказал Жан Вальжан.
- Это называется жаждой, а если при этом не хочется есть, это
называется лихорадкой.
- Я поем завтра.
- А может, в Троицын день? Почему же не сегодня? Разве говорят: "Я поем
завтра"? Подумать только, оставить мою стряпню нетронутой! Такая вкусная
лапша!
Жан Вальжан, взяв старуху за руку, сказал ей ласково:
- Обещаю вам попробовать.
- Я сердита на вас, - молвила привратница.
Кроме этой доброй женщины. Жан Вальжан не видел ни одной живой души.
Есть улицы в Париже, где никто не проходит, и дома, где никто не бывает. На
одной из таких улиц, в одном из таких домов жил Жан Вальжан.
В то время когда он еще выходил из дому, он купил за несколько су у
торговца медными изделиями маленькое распятие и повесил его на гвозде против
своей кровати. Вот крест, который всегда отрадно видеть перед собой!
Прошла неделя, а Жан Вальжан не сделал ни шагу по комнате. Он все еще
не покидал постели.
- Старичок, что наверху, больше не встает, ничего не ест, он долго не
протянет, - говорила привратница своему мужу. - Верно, у него кручина
какая-нибудь. Никто у меня из головы не выбьет, что его дочка неудачно вышла
замуж.
Привратник ответил с полным сознанием своего мужского превосходства:
- Коли он богат, пускай позовет врача. Коли беден, пусть так обойдется.
Коли не позовет врача, то помрет.
- А если позовет?
- Тоже помрет, - изрек муж.
Привратница принялась ржавым ножом выскребать траву, проросшую между
каменными плитами, которые она называла "мой тротуар".
- Экая жалость! Такой славный старичок! Беленький, как цыпленок, -
бормотала она, выдергивая траву.
В конце улицы она вдруг заметила врача, пользовавшего жителей этого
квартала, и решила сама попросить его подняться к больному.
- Это на третьем этаже, - сказала она. - Можете прямо войти к нему.
Ключ всегда в двери, старичок не встает с постели.
Врач навестил Жана Вальжана и поговорил с ним. Когда он спустился вниз,
привратница начала допрос:
- Ну как, доктор?
- Ваш больной очень плох.
- А что у него?
- Все и ничего. Этот человек тоскует. По всей видимости, он потерял
дорогое существо. От этого умирают.
- Что ж он вам сказал?
- Он сказал, что чувствует себя хорошо.
- Вы еще придете, доктор?
- Приду, - сказал врач, - но надо, чтобы к нему пришел не я, а кто-то
другой.
Глава третья. ПЕРО КАЖЕТСЯ СЛИШКОМ ТЯЖЕЛЫМ ТОМУ, КТО ПОДНИМАЛ ТЕЛЕГУ ФОШЛЕВАНА
Как-то вечером Жан Вальжан почувствовал, что ему трудно приподняться на
локте; он тронул свое запястье и не нащупал пульса; дыхание было неровное,
прерывистое; он чувствовал себя слабее, чем когда-либо. Чем-то сильно
обеспокоенный, он с трудом спустил ноги с кровати и оделся. Он натянул на
себя свою старую одежду рабочего. Не выходя больше из дому, он предпочитал
ее всякой другой. Одеваясь, он много раз останавливался; продеть руки в
рукава куртки ему стоило такого труда, что на лбу у него выступил пот.
С тех пор как Жан Вальжан остался один, он поставил свою кровать в
прихожую, чтобы как можно реже бывать в опустевших комнатах.
Он открыл сундучок и вынул из него детское приданое Козетты.
Он разложил его на постели.
На камине, на обычном месте, стояли подсвечники епископа. Он достал из
ящика две восковые свечи и вставил их в подсвечники. Потом, хотя было еще
совсем светло, так как стояло лето, зажег их. Свечи, зажженные среди бела
дня, можно иногда видеть в домах, где есть покойник.
Каждый шаг, который он делал, передвигаясь по комнате, отнимал у него
все силы, и ему приходилось отдыхать. Это не была обычная усталость после
затраты сил, которые затем восстанавливаются; то были последние, еще
доступные ему движения; то угасала жизнь, иссякая капля за каплей, в
последних тяжких усилиях.
Стул, на который он тяжело опустился, стоял перед зеркалом, роковым для
него и таким спасительным для Мариуса, - здесь он прочел перевернутый
отпечаток письма на бюваре Козетты. Он увидел себя в зеркале и не узнал. На
вид ему было восемьдесят лет; до женитьбы Мариуса ему давали не больше
пятидесяти; один год состарил его на тридцать лет. Морщины на его лбу не
были уже приметой старости, но таинственной печатью смерти. В этих бороздах
чувствовались следы ее неумолимых когтей. Его щеки отвисли, кожа на лице
приобрела землистый оттенок, углы ртаопустились,какнамасках,
высекавшихся в древности на гробницах. Глаза смотрели в пустоту с немым
укором. Его можно было принять за героя трагедии - жертву несправедливого
рока.
Он дошел до такого состояния, до той последней степени изнеможения,
когда скорбь уже не ищет выхода, она словно застывает; в душе как бы
образуется сгусток отчаяния.
Настала ночь. С трудом он передвинул к камину стол и старое кресло.
Поставил на стол чернильницу, положил перо и бумагу.
И тут он потерял сознание. Придя в себя, он ощутил жажду. Слишком
ослабевший, чтобы поднять кувшин с водой, он с усилием наклонил его ко рту и
отпил глоток.
Потом, не покидая кресла, так как подняться уже не мог, он повернулся к
постели и стал глядеть на черное платьице, на все свои бесценные сокровища.
Он мог любоваться так часами, которые казались ему минутами. Вдруг он
вздрогнул, почувствовав, как его охватывает холод; облокотившись на стол,
где горели светильники епископа, он взялся за перо.
Пером и чернилами давно никто не пользовался, кончик пера погнулся, а
чернила высохли; он вынужден был встать, чтобы налить в чернильницу
несколько капель воды; при этом он несколько разостанавливалсяи
присаживался, писать ему пришлось обратной стороной пера. Время от времени
он отирал со лба пот.
Рука его дрожала. Медленно написал он несколько строк. Вот они:
"Козетта! Благословляю тебя. Я все тебе объясню. Твой муж был прав,
когда дал мне понять, что я должен уйти; хотя он немного ошибся в своих
предположениях, но все равно он прав. Он превосходный человек. Люби его
крепко и после моей смерти. Господин Понмерси!Всегдалюбитемое
возлюбленное дитя. Козетта! Здесь найдут это письмо, и вот что я хочу тебе
сказать, ты узнаешь все цифры, если у меня хватит сил их вспомнить; слушай
внимательно, эти деньги действительно твои. Вот в чем дело: белый гагат
привозят из Норвегии, черный гагат привозят из Англии, черный стеклярус
ввозят из Германии. Гагат легче, ценнее, дороже. Во Франции можно так же
легко изготовлять искусственный гагат, как и в Германии. Для этого нужна
маленькая, в два квадратных дюйма, наковальня и спиртовая лампа, чтобы
плавить воск. Когда-то воск делался из смолы и сажи и стоил четыре франка
фунт. Я изобрел состав из камеди и скипидара. Это намного лучше и стоит
только тридцать су. Серьги делаются из фиолетовогостекла,которое
прикрепляют этим воском к тонкой черной металлической оправе. Стекло должно
быть фиолетовым для металлических украшений и черным - для золотых. Испания
их покупает очень охотно. Там любят гагат..."
Здесь он остановился, перо выпало у него из рук, короткое, полное
отчаяния рыдание вырвалось из самых глубин его существа. Несчастный обхватил
голову руками и задумался.
"О! - вскричал он мысленно (это была жалоба, услышанная только богом).
- Все кончено! Я больше не увижу ее. Это улыбка, на мгновение озарившая мою
жизнь. Я уйду в вечную ночь, даже не поглядев на Козетту в последний раз. О,
только бы на минуту, на миг услышать ее голос, коснуться ее платья,
поглядеть на нее, на моего ангела, и потом умереть! Умереть легко, но как
ужасно умереть, не повидав ее! Она улыбнулась бы мне, сказала бы словечко.
Разве это может причинить кому-нибудь вред? Но нет, все кончено, навсегда. Я
совсем один. Боже мой, боже мой, я не увижу ее больше!"
В эту минуту в дверь постучались.
Глава четвертая. УШАТ ГРЯЗИ, КОТОРЫЙ МОГ ЛИШЬ ОБЕЛИТЬ
В этот самый день, точнее в этот самый вечер, когда Мариус, встав из-за
стола, направился к себе в кабинет, чтобы заняться изучением какого-то
судебного дела. Баск вручил ему письмо и сказал:
- Господин, который принес это письмо, ожидает в передней.
Козетта в это время под руку с дедом прогуливалась по саду.
Письмо, как и человек, может иметь непривлекательный вид. При одном
только взгляде на грубую бумагу, на неуклюже сложенные страницы некоторых
посланий, сразу чувствуешь неприязнь. Письмо, принесенное Баском, было
именно такого рода.
Мариус взял его в руки. Оно пахло табаком. Ничто так не оживляет
память, как запах. И Мариус вспомнил этот запах. Он взглянул на адрес,
написанный на конверте, и прочел. "Господину барону Понмерси. Собственный
дом". Вспомнив запах табака, он вспомнил и почерк. Можно было бы сказать,
что удивлению присуща догадка, подобная вспышке молнии. И одна из таких
догадок осенила Мариуса.
Обоняние, этот таинственный помощник памяти, оживило в нем целый мир.
Конечно, это была та же бумага, та же манера складывать письмо, синеватый
цвет чернил, знакомый почерк, но, главное - это был тот же табак. Перед ним
внезапно предстало логово Жондрета.
Итак - странный каприз судьбы! - один след из двух, так долго
разыскиваемых, именно тот безнадежно потерянный след, ради которого еще
недавно он потратил столько усилий, сам давался ему в руки.
Нетерпеливо распечатав конверт, он прочел:
"Господин барон,
Если бы Всевышний Бог одарил меня талантами, я мог бы стать бароном
Тенар, членом академии, но я не барон. Я только его однофамилец, и я буду
щаслив, если воспоминание о нем обратит на меня высокое ваше расположение.
Услуга, коей вы меня удостоите, будет взаимной. Я владею тайной, касающейся
одной особы. Эта особа имеет отношение к вам. Эту тайну я придоставляю в
ваше распоряжение, ибо желаю иметь честь быть полезным вашей милости. Я дам
вам простое средство прагнать из вашего уважаемого симейства эту личность,
которая втерлась к вам без всякого права, потому как сама госпожа баронесса
высокого происхождения. Святая святыхдобродетелинеможетдольше
сожительствовать с приступлением, иначе она падет.
Я ажидаю в пиредней приказаний господина барона.
С почтением".
Письмо было подписано "Тенар".
Подпись была не вымышленной. Только несколько укороченной.
Помимо всего, беспорядочная болтливость и самая орфография помогали
разоблачению. Авторство устанавливалось неоспоримо. Сомнений быть не могло.
Мариус был глубоко взволнован. Его изумление сменилось радостью. Только
бы найти ему теперь второго из разыскиваемых им лиц, - того, кто спас его,
Мариуса, и ему ничего больше не оставалось желать.
Он выдвинул ящик письменного стола, вынул оттуда несколько банковых
билетов, положил их в карман, запер стол и позвонил. Баск приотворил дверь.
- Попросите войти, - сказал Мариус.
Баск доложил:
- Господин Тенар.
В комнату вошел человек.
Новая неожиданность для Мариуса: вошедший был ему совершенно незнаком.
У этого человека, впрочем тоже пожилого, был толстый нос, утонувший в
галстуке подбородок, зеленые очки под двойным козырьком из зеленой тафты,
прямые, приглаженные, с проседью волосы, закрывавшие лоб до самых бровей,
подобно парику кучера из аристократического английского дома. Он был в
черном, сильно поношенном, но опрятном костюме; целая связка брелоков,
свисавшая из жилетного кармана, указывала, что там лежали часы. В руках он
держал старую шляпу. Он горбился, и чем ниже был его поклон, тем круглее
становилась спина.
Но особенно бросалось в глаза, что костюм этого человека, слишком
просторный, хотя и тщательно застегнутый, был явно с чужого плеча. Здесь
необходимо краткое отступление.
В те времена в Париже, в старом, мрачном доме на улице Ботрельи, возле
Арсенала, проживал один оборотистый еврей, промышлявший тем, что придавал
любому прохвосту вид порядочного человека; ненадолго, само собою разумеется,
- в противном случае это оказалось бы стеснительным для негодяя. Превращение
производилось тут же, на день или на два, за тридцать су в день, при помощи
костюма, который соответствовал, насколько возможно, благопристойности,
предписываемой обществом. Человек, дававшийнапрокатодежду,звался
"Менялой"; этим именем окрестили его парижские жулики - его настоящего имени
никто не знал. В его распоряжении была обширная гардеробная. Старье, в
которое он обряжал людей, было подобрано на все вкусы. Оно отражало разные
профессии и социальные категории; на каждом гвозде его кладовой висело,
поношенное и измятое, чье-нибудь общественное положение. Здесь мантия судьи,
там ряса священника, тут сюртук банкира, в уголке - мундир отставного
военного, дальше - костюм писателя или крупного государственного деятеля.
Этот старьевщик был костюмером бесконечной драмы, разыгрываемой в Париже
силами воровской братии. Его конура служила кулисами, откуда выходило на
сцену воровство и куда скрывалось мошенничество. Оборванный плут, зайдя в
эту гардеробную, выкладывал тридцать су, выбирал себе для роли, какую
намеревался в тот день сыграть, подходящий костюм и спускался с лестницы уже
не громилой, а мирным буржуа. Наутро эти обноски честно приносились обратно;
Меняла оказывал полное доверие ворам и никогда не бывал обворован. Эти
одеяния имели одно только неудобство: они "плохо сидели", так как были сшиты
не на тех, кто их носил. Они оказывались тесными для одних, болтались на
других и никому не приходились впору. Любой мазурик, ростом выше или ниже
среднего, чувствовал себя неудобно в костюмах Менялы. Они не годились ни для
слишком толстых, ни для слишком тощих. Меняла имел в виду лишь среднего
роста и объема людей. Он снял мерку с первого забредшего к нему оборванца,
ни тучного, ни худого, ни высокого, ни маленького. Отсюда необходимость
приспосабливаться, временами трудная, с которой клиенты Менялы справлялись,
как умели. Тем хуже для исключений из нормы! Одеяние государственного
деятеля, например, - черное снизу доверху, иследовательно,вполне
пристойное, - было бы чересчур широко для Питта и чересчур узко для
Кастельсикала. Костюм "государственного деятеля" описывался в каталоге
Менялы следующим образом; приводим это место: "Черный суконный сюртук,
черные шерстяные панталоны, шелковый жилет, сапоги и белье". Сбоку, на полях
каталога, надпись: "Бывший посол" и заметка, которую мы также приводим: "В
отдельной картонке аккуратно расчесанный парик, зеленые очки, брелоки и две
трубочки из птичьего пера длиною в дюйм, обернутые ватой". Все это
предназначалось для государственного мужа, бывшего посланника. Костюм этот,
можно сказать, держался на честном слове; швы побелели, на одном локте
виднелось что-то вроде прорехи; вдобавок спереди на сюртуке не хватало
пуговицы. Впрочем, последнее обстоятельство не имело особого значения, так
как рука государственного мужа, которой полагается быть заложенной за борт
сюртука, могла служить прикрытием недостающей пуговице.
Если бы Мариус был знаком с тайными заведениями Парижа, он тотчас бы
узнал на посетителе, которого впустил к нему Баск, платье "государственного
деятеля", позаимствованное в притоне Менялы.
Разочарование Мариса при виде человека, обманувшего его ожидания,
перешло в неприязнь к нему. Внимательно оглядев с головы до ног посетителя,
пока тот отвешивал ему преувеличенно низкий поклон, Мариус сухо спросил:
- Что вам угодно?
Человек отвечал с любезной гримасой, о которой могла бы дать кое-какое
представление лишь ласковая улыбка крокодила:
- Мне кажется просто невероятным, что я до сих пор не имел чести видеть
господина барона в свете. Я уверен, что встречал вас несколько лет тому
назад в доме княгини Багратион и в салоне виконта Дамбре, пэра Франции.
Притвориться, что узнаешь человека, которого вовсе не знаешь, -
излюбленный прием мошенников.
Мариус внимательно прислушивался к речи этого человека, следил за его
произношением, за мимикой. Разочарование возрастало: у посетителя был
гнусавый голос, нисколько не похожий на тот резкий, жесткий голос, который
он ожидал услышать. Он был совершенно сбит с толку.
- Я не знаком ни с госпожой Багратион, ни с господином Дамбре, - сказал
он. - Ни разу в жизни я не бывал ни в одном из этих домов.
Ответ был груб, однако незнакомец продолжал тем же вкрадчивым тоном:
- В таком случае, сударь, я, должно быть, видел вас у Шатобриана. Я с
ним близко знаком. Он очень мил и частенько говорит мне: "Тенар, дружище...
не пропустить ли нам по стаканчику?"
Выражение лица Мариуса становилось все более суровым.
- Никогда не имел чести быть принятым у господина Шатобриана. Ближе к
делу. Что вам угодно?
На строгий тон Мариуса незнакомец ответил еще более низким поклоном.
- Господин барон! Соблаговолите меня выслушать. В Америке, неподалеку
от Панамы, есть селение Жуайя. Это селение состоит из одного-единственного
дома. Большого квадратного трехэтажного дома из обожженных солнцем кирпичей.
Каждая сторона квадрата равна в длину пятистам футам, каждый этаж отступает
от нижнего на двенадцать футов в глубину, образуя перед собой площадку,
которая идет вокруг всего здания; в центре его - внутренний двор, где
хранятся продовольствие и боевые припасы. Окон нет - только бойницы, дверей
нет - только лестницы; для подъема на первую площадку - приставная лестница,
то же и с первой на вторую и со второй на третью; чтобы спуститься во
внутренний двор - лестницы; вместо дверей в комнатах - люки, вместо
обыкновенных лестниц - приставные. Ночью люки запирают, лестницы убирают, в
бойницах прилаживают пищали и мушкеты. Войти внутрь никакой возможности;
днем это дом, ночью - крепость; а всего там восемьсот жителей; вот каково
это селение. А зачем столько предосторожностей? Потому, что это опасное
место: там полно людоедов. А зачем в таком случае ехать туда? Потому что это
чудесный край: там много золота.
- К чему вы клоните? - прервал его Мариус, разочарование которого
сменилось нетерпением.
- Вот к чему, господин барон. Я бывший дипломат, я устал от жизни.
Старая цивилизация набила мне оскомину. Я хочу пожить среди дикарей.
- Дальше что?
- Господин барон! Миром управляет эгоизм. Батрачка, работающая на чужом
поле, обернется поглазеть на проезжий дилижанс, а крестьянка, работающая на
своем поле, не обернется. Собака бедняка лает на богача, собака богача лает
на бедняка. Всяк за себя. Выгода - вот конечная цель людей. Золото - вот
магнит.
- Дальше что? Договаривайте.
- Я хотел бы обосноваться в Жуайе. Нас трое. При мне моя супруга и моя
дочь, весьма красивая девица. Это путешествие долгое и дорого стоит. Мне
нужно немного денег.
- Какое мне до этого дело? - спросил Мариус.
Незнакомец вытянул шею над галстуком, точно ястреб, и возразил с
удвоенной любезностью:
- Разве господин барон не прочел моего письма?
Это предположение было недалеко от истины. Действительно, смысл письма
лишь слегка коснулся сознания Мариуса. Он не столько читал его, сколько
разглядывал почерк. Он почти не помнил, о чем там шла речь. Минуту назад у
него родилась новая догадка. В словах посетителя он отметил следующую
подробность: "моя супруга и моя дочь". Онустремилнанезнакомца
проницательный взгляд, которому позавидовал бы любой судебный следователь.
Он словно прощупывал этого человека.
- Говорите яснее, - сказал он.
Незнакомец, заложив пальцы в жилетные карманы, поднял голову, не
разгибая, однако, спины и тоже сверля Мариуса взглядом сквозь зеленые очки.
- Хорошо, господин барон. Я выражусь яснее. Я хочу продать вам одну
тайну.
- Тайну?
- Да.
- Она касается меня?
- Да, отчасти.
- Что это за тайна?
Слушая этого человека, Мариус все внимательнее к нему приглядывался.
- Вступление я сделаю бесплатно, - сказал неизвестный. - Оно вас
заинтересует, вот увидите.
- Говорите.
- Господин барон! У вас в доме живет вор и убийца.
Мариус вздрогнул.
- В моем доме? Нет, - сказал он.
Незнакомец, слегка почистив локтем свою шляпу, продолжал невозмутимо:
- Убийца и вор. Прошу заметить, господин барон, я не говорю здесь про
старые, минувшие, забытые грехи, искупленные перед законом давностью лет, а
перед богом - раскаянием. Я говорю о преступлениях совсем недавних, о делах,
до сих пор еще неизвестных правосудию. Продолжаю. Этот человек вкрался в
ваше доверие, почти втерся в вашу семью под чужим именем. Сейчас я скажу вам
его настоящее имя. И скажу совершенно бесплатно.
- Я слушаю.
- Его зовут Жан Вальжан.
- Я это знаю.
- Я скажу вам, и тоже бесплатно, кто он такой.
- Говорите.
- Он беглый каторжник.
- Я это знаю.
- Вы это знаете лишь с той минуты, как я имел честь вам это сообщить.
- Нет. Я знал об этом раньше.
Холодный тон Мариуса, дважды произнесенное "я это знаю", суровый
лаконизм его ответов всколыхнули в незнакомце глухой гнев. Он украдкой
метнул в Мариуса бешеный взгляд, но тут же притушил его. Как ни молниеносен
был этот взгляд, он не ускользнул от Мариуса; такой взгляд, однажды увидев,
невозможно забыть. Подобное пламя может разгореться лишь в низких душах; им
вспыхивают зрачки - эти оконца мысли; даже очки ничего не скроют, -
попробуйте загородить стеклом преисподнюю.
Неизвестный возразил, улыбаясь:
- Не смею противоречить, господин барон. Во всяком случае, вам должно
быть ясно, что я хорошо осведомлен. А то, что я хочу сообщить вам теперь,
известно лишь мне одному. Это касается состояния госпожи баронессы. Это
жуткая тайна. Она продается. Я ее предлагаю вам первому. Очень дешево. За
двадцать тысяч франков.
- Мне известна эта тайна так же, как и другие, - сказал Мариус.
Незнакомец почувствовал, что должен немного сбавить цену.
- Господин барон! Выложите десять тысяч франков, и я ее открою.
- Повторяю, вам нечего мне сообщить. Я знаю, что вы хотите сказать.
В глазах человека снова загорелся огонь. Он вскричал:
- Но надо же мне пообедать нынче! Это жуткая тайна, уверяю вас.
Господин барон! Я скажу. Я уже говорю. Дайте мне двадцать франков.
Мариус пристально посмотрел на него.
- Я знаю вашу "жуткую" тайну так же, как знал имя Жана Вальжана, как
знаю и ваше имя.
- Мое имя?
- Да.
- Это нетрудно, господин барон. Я имел честь подписать свою фамилию и
назвать ее. Я Тенар.
- ...дье.
- Как?
- Тенардье.
- Это кто такой?
В минуту опасности дикобразтопорщитсвоииглы,жук-скарабей
притворяется мертвым, старая гвардия строится в каре, а этот человек
разразился смехом.
Вслед за тем он счистил щелчком пылинку с рукава своего сюртука.
Мариус продолжал:
- Вы также рабочий Жондрет, комический актер Фабанту, поэт Жанфло,
испанец дон Альварес и, наконец, тетушка Бализар.
- Тетушка? Что такое?
- И у вас была харчевня в Монфермейле.
- Харчевня? Никогда.
- Я говорю вам, что вы Тенардье.
- Я это отрицаю.
- И что вы негодяй. Берите! Вынув из кармана банковый билет, Мариус
швырнул его в лицо незнакомцу.
- Благодарю! Извините! Пятьсот франков! Господин барон!
Пораженный, продолжая кланяться, незнакомец подхватил билет и осмотрел
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145
146
147
148
149
150
151
152
153
154
155
156
157
158
159
160
161
162
163
164
165
166
167
168
169
170
171
172
173
174
175
176
177
178
179
180
181
182
183
184
185
186
187
188
189
190
191
192
193
194
195
196
197
198
199
200
201
202
203
204
205
206
207
208
209
210
211
212
213
214
215
216
217
218
219
220
221
222
223
224
225
226
227
228
229
230
231
232
233
234
235
236
237
238
239
240
241
242
243
244
245
246
247
248
249
250
251
252
253
254
255
256
257
258
259
260
261
262
263
264
265
266
267
268
269
270
271
272
273
274
275
276
277
278
279
280
281
282
283
284
285
286
287
288
289
290
291
292
293
294
295
296
297
298
299
300
301
302
303
304
305
306
307
308
309
310
311
312
313
314
315
316
317
318
319
320
321
322
323
324
325
326
327
328
329
330
331
332
333
334
335
336
337
338
339
340
341
342
343
344
345
346
347
348
349
350
351
352
353
354
355
356
357
358
359
360
361
362
363
364
365
366
367
368
369
370
371
372
373
374
375
376
377
378
379
380
381
382
383
384
385
386
387
388
389
390
391
392
393
394
395
396
397
398
399
400
401
402
403
404
405
406
407
408
409
410
411
412
413
414
415
416
417
418
419
420
421
422
423
424
425
426
427
428
429
430
431
432
433
434
435
436
437
438
439
440
441
442
443
444
445
446
447
448
449
450
451
452
453
454
455
456
457
458
459
460
461
462
463
464
465
466
467
468
469
470
471
472
473
474
475
476
477
478
479
480
481
482
483
484
485
486
487
488
489
490
491
492
493
494
495
496
497
498
499
500
501
502
503
504
505
506
507
508
509
510
511
512
513
514
515
516
517
518
519
520
521
522
523
524
525
526
527
528
529
530
531
532
533
534
535
536
537
538
539
540
541
542
543
544
545
546
547
548
549
550
551
552
553
554
555
556
557
558
559
560
561
562
563
564
565
566
567
568
569
570
571
572
573
574
575
576
577
578
579
580
581
582
583
584
585
586
587
588
589
590
591
592
593
594
595
596
597
598
599
600
601
602
603
604
605
606
607
608
609
610
611
612
613
614
615
616
617
618
619
620
621
622
623
624
625
626
627
628
629
630
631
632
633
634
635
636
637
638
639
640
641
642
643
644
645
646
647
648
649
650
651
652
653
654
655
656
657
658
659
660
661
662
663
664
665
666
667
668
669
670
671
672
673
674
675
676
677
678
679
680
681
682
683
684
685
686
687
688
689
690
691
692
693
694
695
696
697
698
699
700
701
702
703
704
705
706
707
708
709
710
711
712
713
714
715
716
717
718
719
720
721
722
723
724
725
726
727
728
729
730
731
732
733
734
735
736
737
738
739
740
741
742
743
744
745
746
747
748
749
750
751
752
753
754
755
756
757
758
759
760
761
762
763
764
765
766
767
768
769
770
771
772
773
774
775
776
777
778
779
780
781
782
783
784
785
786
787
788
789
790
791
792
793
794
795
796
797
798
799
800
801
802
803
804
805
806
807
808
809
810
811
812
813
814
815
816
817
818
819
820
821
822
823
824
825
826
827
828
829
830
831
832
833
834
835
836
837
838
839
840
841
842
843
844
845
846
847
848
849
850
851
852
853
854
855
856
857
858
859
860
861
862
863
864
865
866
867
868
869
870
871
872
873
874
875
876
877
878
879
880
881
882
883
884
885
886
887
888
889
890
891
892
893
894
895
896
897
898
899
900
901
902
903
904
905
906
907
908
909
910
911
912
913
914
915
916
917
918
919
920
921
922
923
924
925
926
927
928
929
930
931
932
933
934
935
936
937
938
939
940
941
942
943
944
945
946
947
948
949
950
951
952
953
954
955
956
957
958
959
960
961
962
963
964
965
966
967
968
969
970
971
972
973
974
975
976
977
978
979
980
981
982
983
984
985
986
987
988
989
990
991
992
993
994
995
996
997
998
999
1000