штанах, в белых чулках и белых перчатках, украшал каждое блюдо, перед тем
как нести к столу, венками из роз, Жан Вальжан, показав ему на свою
перевязанную руку, поручил объяснить причину своего ухода и покинул дом.
Несколько минут Жан Вальжан стоял неподвижно в темноте под ярко
освещенными окнами столовой, выходившими на улицу. Он прислушивался. До него
доносился приглушенный шум свадебного пира. Он различал громкую, уверенную
речь деда, звуки скрипок, звон тарелок и бокалов, взрывы смеха и среди всего
этого веселого гула - нежный радостный голосок Козетты.
Покинув улицу Сестер страстей господних, он вернулся к себе, на улицу
Вооруженного человека.
Он шел туда окольным путем, через Сен-Луи, через Ниву св. Екатерины и
Белых мантий; ему пришлось сделать довольно большой крюк, но этой самой
дорогой ежедневно, вот уже три месяца, чтобы миновать грязную и многолюдную
Старую Тампльскую улицу, он провожал Козетту с улицы Вооруженного человека
на улицу Сестер страстей господних.
Этой дорогой ходила Козетта, другого пути он не хотел для себя.
Жан Вальжан возвратился домой. Он зажег свечу и поднялся к себе.
Квартира опустела. Не было даже Тусен. Шаги Жана Вальжана гулко раздавались
в пустых комнатах. Все шкафы были распахнуты настежь. Он прошел в спальню
Козетты. На кровати не было простынь. Тиковая подушка, без наволочки и
кружев, лежала на куче свернутых одеял в ногах ничем не накрытого тюфяка, на
котором некому уже было спать. Все милые женские безделушки, которыми так
дорожила Козетта, были унесены; оставалась лишь тяжелая мебель да голые
стены. С кровати Тусен все было снято. Только одна кровать была застлана и,
казалось, ждала кого-то: кровать Жана Вальжана.
Жан Вальжан окинул взглядом стены, затворил дверцы шкафов, обошел
пустые комнаты.
Наконец он очутился в своей спальне и поставил свечу на стол.
Он давно уже сбросил повязку и свободно двигал правой рукой, как будто
она не болела.
Он подошел к кровати, и глаза его, случайно или намеренно, остановились
на "неразлучном", давно вызывавшем ревность Козетты, - намаленьком
сундучке, который всюду ему сопутствовал. Четвертого июня, переехав на улицу
Вооруженного человека, он поставил его на столик у изголовья кровати.
Поспешно подойдя к нему, он нащупал в кармане ключ и отпер сундук.
Медленно стал он вынимать оттуда детские вещи Козетты, в которых десять
лет назад она уходила из Монфермейля: сначала черное платьице, черную
косынку, затем славные неуклюжие детские башмачки, которые, пожалуй, и
теперь пришлись бы впору Козетте, так мала была ее ножка, потом лифчик из
плотной бумазеи, вязаную юбку, фартук с кармашками и шерстяные чулки. Чулки,
еще хранившие очертания стройной детской ножки, были ничуть не длиннее
ладони Жана Вальжана. Все это было черного цвета. Он сам принес для нее в
Монфермейль эти вещицы. Вынимая из сундучка, он их раскладывал одну за
другой на постели. Он думал, он припоминал. Это происходило зимой, в декабре
месяце, в жестокую стужу; Козетта озябла и вся дрожала, едва прикрытая
лохмотьями, ее бедные ножки в деревянных башмаках посинели от холода. Жан
Вальжан заставил малютку сбросить рубище и заменить его этим траурным
платьем. Ее мать, должно быть, радовалась в могиле, что дочка носит по ней
траур, а главное, что она одета, что ей тепло. Он вспомнил Монфермейльский
лес; они прошли по лесу вместе, Козетта и он; он вспомнил зимнюю непогоду,
деревья без листьев, рощи без птиц, небеса без солнца, - все равно это было
чудесно. Он разложил на кровати эти детские одежды: косынку около юбки,
чулки возле башмачков, лифчик рядом с платьем и разглядывал их. Она была
тогда вот такого роста, она прижимала к груди свою большую куклу, она
спрятала дареную золотую монету в карман этого самого фартучка, она
смеялась; они шли вдвоем, держась за руки; кроме него, у нее не было никого
на свете.
И вдруг его седая голова склонилась на постель, старое мужественное
сердце дрогнуло, он зарылся лицом в платьице Козетты, и если бы кто-нибудь
проходил по лестнице в эту минуту, он услышал бы безутешные рыдания.
Глава четвертая. IMMORTALE JECUR {x}
{* Бессмертная печень (лат.) - печень скованного Прометея, которую
терзал орел и которая вновь срасталась.}
Давнишняя жестокая борьба, которую мы уже наблюдали на разных этапах,
возобновилась.
Иаков сражался с ангелом всего одну ночь. Увы! Сколько раз видели мы,
как Жан Вальжан, во мраке, один на один против своей совести изнемогал в
отчаянной борьбе!
Неслыханное единоборство! В иные минуты у него скользила нога, в иные
под ним рушилась земля. Сколько раз в своем ожесточенном стремлении к добру
совесть душила его и повергала наземь! Сколько раз безжалостная истина
становилась ему коленом на грудь! Сколько раз, сраженный светом познания, он
молил о пощаде! Сколько раз неумолимый свет, зажженный епископом в нем и
вокруг него, озарял его против воли, когда он жаждал остаться слепым!
Сколько раз в этом бою он выпрямлялся, удерживаясь за скалу, хватаясь за
софизм, попирая ногами свою совесть, сколько раз влачился во прахе, сам
поверженный ею наземь. Сколько раз, после какой-нибудь хитрой уловки, после
вероломного и лицемерного довода, подсказанного эгоизмом, он слышал над ухом
голос разгневанной совести: "Это нечестный прием, негодяй!" Сколько раз его
непокорная мысль хрипела в судорогах под пятой непререкаемого долга! То было
сопротивление богу! То был предсмертный пот! Как много тайных ран, известных
ему одному, все еще кровоточило! Как много шрамов и рубцов вего
страдальческой жизни! Как часто поднималсяон,весьокровавленный,
изнемогающий, разбитый и просветленный, с отчаянием в сердце, но с ясным
духом. И, побежденный, он сознавал себя победителем. Свалив его с ног,
растерзав и сломив, стоявшая над ним совесть,грозная,лучезарная,
удовлетворенная, говорила: "Теперь иди с миром!"
Но увы! Какой унылый мир наступал после такой смертельной борьбы!
Жан Вальжан чувствовал, что этой ночью ему предстоитвыдержать
последний бой.
Перед ним вставал мучительный вопрос.
Превратности судьбы не всегда ведут человека прямой дорогой; они не
простираются ровной, никуда не отклоняющейся стезей перед тем,кому
предназначены; там встречаются тупики, закоулки, темные повороты, зловещие
перекрестки, откуда разбегается много тропинок. Жан Вальжан стоял теперь на
самом опасном из таких перекрестков.
Он стоял у последнего рубежа, у пересечения путей добра и зла. Его
глазам открывалось роковое перепутье. И вновь, как уже бывало с ним при иных
тягостных обстоятельствах, впереди расстилались две дороги: одна искушала
его, другая пугала. Какую же избрать?
На ту, что пугала, посылал его таинственный указующий перст, который
является нам всякий раз, когда мы устремляем глаза в неведомое.
Жану Вальжану снова предстоял выбор между страшной гаванью и манящей
ловушкой.
Значит, это правда: исцелить душу можно, изменить судьбу - никогда. Как
ужасна неотвратимость судьбы!
Вопрос, возникший перед ним, заключался в следующем:
Как отнесется он, Жан Вальжан, к счастью Козетты и Мариуса? Он сам
хотел для них этого счастья, он сам его добился; он сам добровольно пронзил
себе сердце этим счастьем и теперь, созерцая дело рук своих, мог испытывать
некое удовлетворение, подобно оружейнику, который узнал бы свое клеймо на
кинжале, вынимая его, еще дымящимся кровью, из своей груди.
У Козетты был Мариус, Мариус обладал Козеттой. У них было все, даже
богатство. И все это создано им одним.
Но что делать с этим счастьем ему, Жану Вальжану, теперь, когда оно
достигнуто, когда оно осуществилось? Наложит ли он руку на это счастье?
Распорядится ли им, каксвоеюсобственностью?Разумеется,Козетта
принадлежала другому. Но удержит ли за собой он, Жан Вальжан, все, что мог
бы удержать? Останется ли он чем-то вроде отца, посещаемого изредка, но
чтимого, каким он был до сих пор? Или спокойно поселится в доме у Козетты?
Сложит ли он молча свое прошлое к ногам их будущего? Войдет ли он туда как
имеющий на это право и осмелится ли сесть, не снимая маски, у их светлого
очага? Будет ли сжимать, улыбаясь, их невинные руки в своихруках
обреченного? Поставит ли на решетку у огня мирной гостиной Жильнормана свои
ноги, за которыми тянется позорная тень кандалов? Разделит ли он счастливую
судьбу Мариуса и Козетты? Не сгустится ли мрак над его челом, не нависнет ли
тень над их головами? Добавит ли он, как третью часть к их счастливой доле,
свой горький удел? Станет ли молчать, как прежде? Словом, будет ли играть
возле этих счастливцев зловещую, немую роль судьбы?
Надо привыкнуть к злому року, к его превратностям, чтобы не потупить
глаза, когда иные вопросы являются нам в своей страшной наготе. Добро или
зло скрывается за суровым вопросительным знаком: "Как ты поступишь?" -
спрашивает сфинкс.
Такой привычкой к испытаниям Жан Вальжан обладал. Он смотрел сфинксу
прямо в глаза.
Он изучал со всех сторон неразрешимую загадку.
Козетта, это прелестное существо, была спасательнымкругомдля
потерпевшего крушение. Что делать? Ухватиться за него или выпустить из рук?
Ухватившись, он избежал бы гибели, он всплыл бы из пучины наверх, к
солнцу, с его одежды и с волос стекла бы горькая морская вода. Он был бы
спасен, он остался бы жить.
Выпустить из рук?
Тогда - бездна.
Так в страданиях и муках держал он совет со своей совестью. Вернее
сказать, боролся с собой; он яростно ополчался то на свою волю к жизни, то
на свои убеждения.
Для Жана Вальжана было счастьем, что он мог плакать. Это облегчало его
душу. Однако начало было нечеловечески трудным. Буря, гораздо свирепее той,
что когда-то гнала его к Аррасу, разразилась в нем. Рядом с настоящим
вставало прошлое; он сравнивал и горько плакал. Дав волю слезам и отчаянию,
он изнемогал от рыданий.
Он чувствовал, что дошел до предела.
Увы, в смертельной схватке между эгоизмом и долгом, когда мы отступаем
шаг за шагом перед нашим нерушимым идеалом, растерянные, ожесточенные, в
отчаянии сдавая позиции, отстаивая каждый клочок земли,надеясьна
возможность бегства, ища выхода, - какой внезапной и зловещей преградой
вырастает позади нас стена!
Мы чувствуем, что нам отрезала отступление священная тень!
Нечто невидимое, но неумолимое - какое наваждение!
Итак, совесть не усмирить. Решайся же, Брут! Решайся, Катон! Она
бездонна, ибо она - божество. Мы бросаем в этот колодезь труды целой жизни,
швыряем карьеру, богатство, славу, бросаем свободу,родину,бросаем
здоровье, бросаем покой, бросаем счастье. Еще, еще, еще! Выливайте сосуд!
Наклоняйте урну! В конце концов мы кидаем туда свое сердце.
Где-то во мгле древней преисподней существует такая же бездонная бочка.
Разве не простительно отказаться наконец от жертв? Разве неисчерпаемое
может предъявлять права? Разве неизбывноебремянепревышаетсил
человеческих? Кто осмелится осудить Сизифа и Жана Вальжана, если они скажут
"Довольно!"?
Податливость материи ограничена трением; неужели покорность души не
имеет границ? Если невозможно вечное движение, разве можно требовать вечного
самоотвержения?
Сделать первый шаг ничего не стоит; труден последний шаг. Что значило
дело Шанматье в сравнении с замужеством Козетты и с тем, что оно влекло за
собой? Что значила угроза идти на каторгу в сравнении с нынешней - уйти в
небытие?
Первая ступень, ведущая вниз, - какая туманная мгла! Вторая ступень -
какой черный мрак! Как не отпрянуть назад?
Мученичество возвышает душу, разъедая ее. Это пытка, это помазание на
царство. Человек может согласиться на нее в первую минуту; он восходит на
трон каленого железа, он надевает венец каленого железа, принимает державу
каленого железа, берет в руки скипетр каленого железа, но ему предстоит еще
облачиться в огненную мантию, - и неужели в этот миг не взбунтуется немощная
плоть и он не отречется от мученического венца?
Наконец Жан Вальжан дошел до полного изнеможения.
Он обсудил, обдумал, он все взвесил на таинственных весах света и тени.
Возложить бремя каторжника на плечи этих двух цветущих детей или
завершить самому свою неминуемую гибель? В одном случае он принесет в жертву
Козетту, в другом - самого себя.
На каком решении он остановился? К какому выводу пришел? Каков был его
внутренний окончательный ответ на беспристрастном допросе судьбы? Какую
дверь он решился отворить? Какую половину своей жизни отвергнуть и запереть
на ключ? На какой из обступавших его головокружительных круч он остановил
свой выбор? Какую крайность избрал? Перед которой из бездн склонил голову?
Мучительное раздумье продолжалось всю ночь.
Он оставался до утра в том же положении, на коленях, уронив голову на
кровать, сломленный непомерной тяжестью судьбы, - увы, раздавленный, быть
может! - судорожно сжав кулаки, широко раскинув руки, точно распятый,
которого сняли с креста и бросили наземь лицом вниз. Двенадцать часов,
двенадцать часов долгой зимней ночи пролежал он, окоченевший, не подымая
головы, не произнося ни слова. Он был неподвижен, как труп, пока его мысль
то змеей влачилась по земле, то взлетала в небо, подобно орлу. Видя это
застывшее тело, можно было принять его за мертвого; по временам он судорожно
вздрагивал и, припав к платьицам Козетты, начинал покрывать их поцелуями;
тогда было видно, что он жив.
Кто это видел? Кто? Если Жан Вальжан оставался один в комнате и рядом
никого не было?
Тот, кто не дремлет во мраке.
* Книга седьмая. ПОСЛЕДНИЙ ГЛОТОК ИЗ ЧАШИ СТРАДАНИЯ *
Глава первая. СЕДЬМОЙ КРУГ И ВОСЬМОЕ НЕБО
День после свадьбы овеян тишиной. Люди уважают покой упоенных друг
другом счастливцев, так же как позднее их пробуждение. Шумные поздравления и
визиты начинаются позже. Было уже за полдень, когда Баск, утром 17 февраля,
с пыльной тряпкой и метелкой под мышкой, занятый тем, что "убирался в своей
прихожей", вдругуслышалтихийстуквдверь.Звонком,видимо,
воспользоваться не пожелали, и эта скромность была вполне уместной в
подобный день. Баск отпер дверь и увидел г-на Фошлевана. Он проводил его в
гостиную, где еще царил беспорядок и все было вверх дном; она казалась полем
битвы вчерашнего пиршества и веселья.
- Сами понимаете, сударь, мы нынче проснулись поздно, - заметил Баск.
- Ваш хозяин уже встал? - спросил Жан Вальжан.
- Как ваша рука, сударь? - вместо ответа спросил Баск.
- Лучше. Ваш хозяин встал?
- Который? Старый или молодой?
- Господин Понмерси.
- Господин барон? - переспросил Баск, приосанившись.
Титул барона имеет особенный вес в глазах слуг. От него словно что-то
перепадает и им; философ сказал бы: "Лучи его славы", и это им лестно.
Заметим мимоходом, что Мариус, воинствующий республиканец, как он это
доказал на деле, теперь против своей воли стал бароном. Этот титул послужил
причиной небольшой революции в доме. Именно Жильнорман настаивал теперь на
титуле, и не кто иной, как Мариус, отказывался от него. Но полковник
Понмерси написал: "Мой сын наследует мой титул". И Мариус повиновался. Кроме
того, Козетта, в которой начала пробуждаться женщина, была в восторге от
того, что стала баронессой.
- Господин барон? - повторил Баск. - Я сейчас посмотрю. Я скажу, что
господин Фошлеван желает видеть его.
- Нет, не говорите ему, что это я. Скажите, что кто-то хочет поговорить
с ним с глазу на глаз, но не называйте имени.
- А! - протянул Баск.
- Я хочу сделать ему сюрприз.
- А! - повторил Баск, произнеся это второе "а!" так, словно объяснял
самому себе первое.
Он вышел.
Жан Вальжан остался один.
В гостиной, как мы сказали, был страшный беспорядок. Казалось, если
внимательно прислушаться, еще можно было уловить смутный шум свадебного
празднества. На паркете валялось множество цветов, выпавших из гирлянд и
дамских причесок. Догоревшие почти до конца свечи разукрасили сталактитами
оплывшего воска подвески люстр. Ни один стул не стоял на своем месте. По
углам,сдвинутыевкружок,три-четырекресласловнопродолжали
непринужденную беседу. Все здесь дышало весельем. В отшумевшем празднике еще
сохраняется какое-то очарование. Здесь гостило счастье. Стулья, разбросанные
как попало, увядающие цветы, угасшие огни - все говорило о радости. Солнце
заступило место люстры и заливало гостиную веселым светом.
Прошло несколько минут. Жан Вальжан стоял неподвижно на том же месте,
где его оставил Баск. Он был очень бледен. Его потускневшие глаза так
глубоко запали от бессонницы, что почти исчезали в орбитах. Складки измятого
черного сюртука указывали на то, что его не снимали на ночь. Локти побелели
от пушка, который оставляет на сукне прикосновение полотна. Жан Вальжан
смотрел на лежавший у его ног переплет окна - на тень, отброшенную солнцем.
У дверей послышался шум; он поднял глаза.
Вошел гордый, улыбающийся Мариус, с радостным лицом, озаренным сиянием,
с торжествующим взором. Он тоже не спал эту ночь.
- Ах, это вы, отец! - воскликнул он, увидев Жана Вальжана. - А дурачина
Баск напустил на себя такой таинственный вид! Но вы пришли слишком рано.
Сейчас только половина первого. Козетта спит.
Слово "отец", обращенное Мариусом к г-нуФошлевану,обозначало
высочайшее блаженство. Между ними, как известно, всегда стояла стеной
какая-то холодность и принужденность; этот лед надо было или сломать, или
растопить. Мариус был до такой степени опьянен счастьем, что стена между
ними рухнула сама собой, лед растаял, и г-н Фошлеван стал ему таким же
отцом, как Козетте.
Он снова заговорил; слова хлынули потоком из его уст, как это
свойственно человеку, охваченному божественным порывом радости.
- Как я рад вас видеть! Если бы вы знали, как нам недоставало вас
вчера! Добрый день, отец! Как ваша рука? Лучше, не правда ли?
Удовлетворившись своим благоприятным ответом на свой же вопрос, он
продолжал:
- Как много мы с Козеттой о вас говорили! Козетта так любит вас! Не
забудьте, что вам приготовлена комната. Мы больше знать не хотим об улице
Вооруженного человека. Мы и слышать о ней не желаем. Как могли вы поселиться
на этой улице? Она такая неприветливая, некрасивая, холодная, она вредна для
здоровья, вся загорожена, туда и не пройдешь. Переезжайте к нам. Сегодня же!
Иначе вам придется иметь дело с Козеттой. Она намерена командовать всеми
нами, предупреждаю вас. Вы уже видели вашу комнату, она почти рядом с нашей,
и ее окна выходят в сад; дверной замок там починили, постель приготовили,
вам остается только перебраться. Козетта поставила возле вашей кровати
большое старинное кресло, обитое утрехтским бархатом, и приказала этому
креслу: "Раскрой ему объятия". В чащу акаций, против ваших окон, каждую
весну прилетает соловей. Через два месяца вы его услышите. Его гнездышко
будет налево от вас, а наше - направо. Ночью будет петь соловей, а днем
будет щебетать Козетта. Ваша комната выходит прямо на юг. Козетта расставит
в ней ваши книги, путешествия капитана Кука и путешествия Ванкувера, все
ваши вещи. Есть у вас, кажется, сундучок, которым вы особенно дорожите, я
наметил там для него почетное место. Вы покорили моего деда, вы очень ему
подходите. Мы будем жить все вместе. Вы умеете играть в вист? Если умеете,
вы доставите деду огромное удовольствие. Вы будете гулять с Козеттой в дни
моих судебных заседаний, будете водить ее под руку, как в былое время в
Люксембургском саду, помните? Мы твердо решили быть очень счастливыми. И вы
тоже, отец, будете счастливы нашим счастьем. Да ведь вы позавтракаете с нами
сегодня?
- Сударь, - сказал Жан Вальжан. - Мне надо вам что-то сообщить. Я -
бывший каторжник.
Для звуков существует предел резкости, за которым их не воспринимает не
только слух, но и разум. Эти слова: "Я - бывший каторжник", слетевшие с губ
г-на Фошлевана и коснувшиеся уха Мариуса, выходили за границы возможного.
Мариус не расслышал их. Ему показалось, будто ему что-то сказали, но что
именно - он не понял. Он был в сильнейшем недоумении.
Тут только он увидел, что говоривший с ним человек был страшен.
Поглощенный своим счастьем, он до этой минуты не замечал его ужасающей
бледности.
Жан Вальжан снял черную повязку с правого локтя, размотал полотняный
лоскут, обернутый вокруг руки, высвободил большой палец и показал его
Мариусу.
- С моей рукой ничего не случилось, - сказал он.
Мариус взглянул на его палец.
- И никогда не случалось, - добавил Жан Вальжан.
Действительно, на пальце не было ни малейшей царапины.
Жан Вальжан продолжал:
- Мне не следовало присутствовать на вашей свадьбе. Я постарался
избежать этого. Я выдумал эту рану, чтобы не совершить подлог, чтобы не дать
повода объявить недействительным свадебныйконтракт,чтобыегоне
подписывать.
- Что это значит? - запинаясь, спросил Мариус.
- Это значит, - ответил Жан Вальжан, - что я был на каторге.
- Я схожу с ума! - в испуге вскричал Мариус.
- Господин Понмерси! - сказал Жан Вальжан. - Я провел на каторге
девятнадцать лет. За воровство. Затем я был приговорен к ней пожизненно. За
повторное воровство. В настоящее время я скрываюсь от полиции.
Напрасно Мариус старался отступить перед действительностью, не поверить
факту, воспротивиться очевидности, - он вынужден был сложить оружие. Он
начал понимать, и, как всегда бывает в подобных случаях, он понял и то, чего
сказано не было. Он вздрогнул от внезапно озарившей его страшной догадки;
его мозг пронзила мысль, заставившая его содрогнуться. Он словно проник
взором в будущее и узрел там свою безотрадную участь.
- Говорите все! Говорите правду! - крикнул он. - Вы отец Козетты?
И, полный невыразимого ужаса, отшатнулся.
Жан Вальжан выпрямился с таким величественным видом, что, казалось,
стал выше на голову.
- Вы должны мне поверить сударь. И хотя нашу клятву - клятву таких, как
я, - правосудие не признает...
Он помолчал, потом заговорил медленно с какою-то властной мрачной силой
подчеркивая каждый слог:
- ...Вы мне поверите. Я не отец Козетты! Видит бог, нет! Господин
Понмерси! Я крестьянин из Фавероля. Я зарабатывал на жизнь подрезкой
деревьев. Меня зовут не Фошлеван, а Жан Вальжан. Я для Козетты - никто.
Успокойтесь.
- Кто мне это докажет? - пробормотал Мариус.
- Я. Мое слово.
Мариус взглянул на этого человека. Человек был мрачен и спокоен.
Подобное спокойствие несовместимо с ложью. То, что обратилось в лед, -
правдиво. В этом могильном холоде чувствовалась истина.
- Я вам верю, - сказал Мариус.
Жан Вальжан наклонил голову, как бы принимая это к сведению, и
продолжал:
- Что я для Козетты? Случайный прохожий. Десять лет назад я не знал,
что она живет на свете. Я люблю ее, это верно. Как не любить дитя, которое
знал с малых его лет, в годы, когда сам уже был стариком? Когда стар,
чувствуешь себя дедушкой всех малышей. Мне думается, вы можете допустить,
что есть и у меня что-то похожее на сердце. Она была сироткой. Без отца, без
матери. Она нуждалась во мне. Вот почему я полюбил ее. Маленькие дети так
беспомощны, что первый встречный, даже такой человек, как я, может стать их
покровителем. И я взял на себя эту обязанность по отношению к Козетте. Не
думаю, чтобы такую малость можно было назвать добрым делом, но если это
правда доброе дело, - ну что ж, считайте что я его совершил. Отметьте это
как смягчающее обстоятельство. Сегодня Козетта уходит из моей жизни; наши
пути разошлись. Отныне я бессилен что-либо для нее сделать. Она - баронесса
Понмерси. У нее теперь другой ангел-хранитель. И Козетта выиграла от этой
перемены. Все к лучшему. А эти шестьсот тысяч франков, - хоть вы не говорите
о них, но я предвижу ваш вопрос, - были мне отданы только на хранение. Каким
образом очутились они в моих руках, спросите вы? Не все ли равно! Я отдаю
то, что было мне поручено сохранить. Больше вам не о чем меня спрашивать. Я
выполнил свой долг до конца, открыв вам мое настоящее имя. Но это уже
касается меня одного. Мне очень важно, чтобы вы знали, кто я такой.
И тут Жан Вальжан взглянул прямо в лицо Мариусу.
Чувства, испытываемые Мариусом, были смутны и беспорядочны. Удары
судьбы, подобно порывам ветра, вздымающим водяные валы, вызывают в нашей
душе бурю.
У каждого из нас бывают минуты глубокой тревоги, когда нами владеет
полная растерянность; мы говорим первое, что приходит на ум, и часто совсем
не то, что нужно сказать. Существуют внезапные откровения, невыносимые для
человека, одурманивающие, словно отравленное вино. Мариус так был ошеломлен,
что стал упрекать Жана Вальжана, точно был раздосадован его признанием.
- Не понимаю, - воскликнул он, - зачем вы мне говорите все это? Кто вас
принуждает? Вы могли бы хранить вашу тайну. Вас никто не выдает, не
преследует, не травит. Чтобы добровольно сделать такое признание, у вас
должна быть причина. Говорите все до конца. Здесь что-то кроется. С какой
целью вы разоблачаете себя? Для чего? Зачем?
- Зачем? - проговорил Жан Вальжан таким тихим и глухим голосом, словно
обращался к самому себе, а не к Мариусу. - В самом деле, по какой причине
каторжнику вздумалось вдруг сказать: "Я каторжник"? Так и быть, отвечу. Да,
причина есть, и причина странная. Я сделал это из честности. Послушайте, вот
в чем несчастье: я на прочном поводу у своей совести. Когда человек стар,
эти узы особенно крепки. Все живое вокруг разрушается, а они не подаются.
Если бы я мог разорвать их, уничтожить, развязать этот узел или разрезать
его и уйти далеко-далеко, я был бы спасен, мне оставалось бы только уехать,
- в любом дилижансе с улицы Блуа; вы счастливы, и я могу уйти. Но я пытался
оборвать эти узы, я тянул изо всех сил; они держались крепко, они не
подавались, вместе с ними я вырвал бы свое сердце. Тогда я сказал себе: "Я
не могу жить в ином месте. Я должен остаться здесь". Вы правы, конечно. Да,
я глупец. Почему бы мне не остаться просто так, без объяснений? Вы
предлагаете мне комнату в вашем доме, госпожа Понмерси очень меня любит, она
даже сказала креслу: "Раскрой ему объятия", ваш дед охотно примет меня, мое
общество подходит ему, мы будем жить все вместе, обедать вместе, я буду
водить под руку Козетту... госпожу Понмерси, - простите, я оговорился по
привычке, - мы будем жить под одной кровлей, сидеть за одним столом, под
одной лампой греться у камина зимой, гулять вместе летом. Это такая радость,
такое счастье, выше этого ничего нет на земле. Мы жили бы семьей. Одной
семьей!
При этих словах Жан Вальжан стал страшен. Скрестив на груди руки, он
устремил глаза вниз с таким видом, словно желал вырыть у своих ног бездну;
голос его стал вдруг громовым.
- Одной семьей! - вскричал он. - Нет! У меня нет семьи. Я не принадлежу
и к вашей. Ни к одной человеческой семье. В домах, где живут люди, близкие
меж собой, я лишний. На свете есть семьи, но не для меня. Я отверженный, я
выброшен за борт. Были у меня отец и мать? Я начинаю в этом сомневаться. В
тот день, когда я выдал замуж эту девочку, для меня все было кончено. Я
видел, что она счастлива, что она с человеком, которого любит, что есть при
них добрый дед, есть дом, полный радости, приют двух ангелов, что все
хорошо. И я сказал себе: "Не смей входить туда". Я мог солгать, это верно, я
мог обмануть всех вас и остаться господином Фошлеваном. Пока это нужно было
для нее, я лгал; но сейчас, ради самого себя, я не имею права лгать. Правда,
мне достаточно было лишь промолчать, и все шло бы по-прежнему.Вы
спрашиваете, что же принуждает меня говорить? Сущая безделица - моя совесть.
Ведь промолчать было бы так просто! Я всю ночь старался убедить себя в этом;
вы требуете от меня исповеди, и вы имеете на это право, настолько необычно
то, что я сказал вам сейчас; ну да, я всю ночь приводил себе всякие доводы,
самые веские доводы; поистине я сделал все, что было в моих силах. Но вот
чего я преодолеть не мог: я не сумел разорвать ту нить, которая держит мое
сердце привязанным, прикованным, припаянным к Козетте, и я не мог заглушить
голос того, кто тихо беседует со мною, когда я один. Вот почему сегодня
утром я пришел к вам сознаться во всем. Во всем или почти во всем. О том,
что касается только меня, говорить не стоит: это я оставлю про себя.
Основное вы знаете. Так вот, я взял свою тайну и принес ее вам. Я вскрыл ее
на ваших глазах. Нелегко было принять это решение. Я боролся всю ночь. Вы
думаете, я не убеждал себя, что здесь положение другое, чем в деле Шанматье,
что теперь, скрывая свое имя, я никому не приношу зла, что имя Фошлевана
дано было мне самим Фошлеваном в благодарность за оказанную услугу и я
вполне мог бы оставить его за собой, что я буду счастлив в комнатке, которую
вы мне предлагаете, что я никого не стесню, что буду жить в своем уголке и
что хотя Козетта и принадлежит вам, мне все же будет утешением жить в одном
доме с нею? У каждого из нас была бы своя доля счастья. По-прежнему
называться господином Фошлеваном - и все было бы в порядке. Все, но не моя
душа. Отовсюду на меня изливалась бы радость, а в глубине моей души царила
бы черная ночь. Недостаточно быть счастливым, надо быть в мире с самим
собой. Теперь вообразите, что я остался господином Фошлеваном, то есть скрыл
истинное свое лицо; рядом с вашим расцветшим счастьем я хранил бы тайну,
среди бела дня носил бы в себе тьму; не предупреждая вас, я просто-напросто
привел бы каторгу к вашему очагу и уселся за ваш стол с мыслью, что, знай
вы, кто я такой, вы прогнали бы меня прочь; я позволил бы прислуживать себе
вашим людям, которые, знай они все, вскрикнули бы: "Какой ужас!" Мне
случалось бы коснуться вас локтем, что по праву должно вызвать у вас
брезгливость, я воровал бы ваши рукопожатия! В вашем доме пришлось бы делить
уважение между почтенными сединами и сединами опозоренными; в часы, когда
все сердца, казалось бы, открыты друг для друга, в часы сердечной близости,
когда мы будем вместе все четверо, - ваш дед, вы, Козетта и я, - здесь бы
присутствовал неизвестный! И единственной моей заботой в этой жизни бок о
бок с вами было бы не открывать моей тайны, не давать сдвинуться крышке
этого страшного колодца. Так я, мертвец, навязал бы себя вам, живым. А ее,
Козетту, приковал бы к себе навеки. Вы, она и я представляли бы собою три
головы под зеленым колпаком каторжника! И вы не содрогаетесь? Сейчас я
только несчастнейший из людей, а тогда был бы самым гнусным из них. И это
преступление я совершал бы каждый день! И эту ложь я повторял бы каждый
день! И этой черной маской скрывал бы мое лицо каждый день! И я делал бы вас
участниками моего позора каждый день! Непрестанно! Вас, моих любимых, вас,
моих детей, моих невинных ангелов! Молчать легко? Таиться просто? Нет, не
просто. Есть молчание, которое лжет. И мою ложь, мой обман, низость,
трусость, вероломство, преступление я испил бы каплю за каплей, я выплюнул
бы их и снова пил, кончал бы в полночь и вновь начинал в полдень, и я лгал
бы, говоря: "С добрым утром", и говоря: "Спокойной ночи", и этой ложью я
накрывался бы вместо одеяла, ложась спать, и ел бы с нею свой хлеб, и
смотрел бы Козетте в лицо, и отвечал бы дьявольской улыбкой на улыбку
ангела, - я был бы презренным негодяем! И ради чего? Чтобы быть счастливым.
Мне быть счастливым! Разве я имею на это право? Я выброшен из жизни, сударь!
Жан Вальжан остановился. Мариус молчал. Подобные излияния, где мысли
дышат сердечной мукой, прервать невозможно. Жан Вальжан снова понизил голос,
но он звучал теперь уже не глухо, а зловеще:
- Вы спрашиваете, зачем я говорю? Меня никто не выдает, не преследует,
не травит, сказали вы. Напротив! Меня выдают, меня преследуют, меня травят!
Кто? Я сам. Я сам преграждаю себе дорогу, я сам тащу себя, толкаю, арестую,
казню. А когда попадешь самому себе в руки, из них нелегко вырваться.
Тут Жан Вальжан схватил себя за воротник.
- Поглядите на этот кулак, - сказал он. - Не находите ли вы, что он
держит за ворот так крепко, как будто впился в него навеки? Ну вот, у
совести такая же мертвая хватка. Если желаете быть счастливым, сударь,
никогда не пытайтесь уразуметь, что такое долг, ибо стоит лишь понять это,
как он становится неумолимым. Он словно карает вас за то, что вы постигли
его. Но нет, он же и вознаграждает вас, ибо в аду, куда он вас ввергает, вы
чувствуете рядом с собою бога. Пока не истерзаешь всю свою душу, не будешь в
мире с самим собой.
С мучительным, скорбным выражением он продолжал:
- Господин Понмерси! Хотя это и противоречит здравому смыслу, но я -
честный человек. Именно потому, что я падаю в ваших глазах, я возвышаюсь в
своих собственных. Это случилось уже со мною однажды, но тогда мне не было
так больно; тогда это были пустяки. Да, я честный человек. Я не был бы им,
если бы по моей вине вы продолжали меня уважать; теперь же, когда вы
презираете меня, я остаюсь честным. Надо мной тяготеет рок: я могу
пользоваться лишь незаконно присвоенным уважением, которое меня внутренне
унижает и тяготит, а для того, чтобы я мог уважать себя, надо, чтобы другие
меня презирали. Тогда я держу голову высоко. Я - каторжник, но я повинуюсь
своей совести. Я отлично знаю, что это кажется не очень правдоподобным. Но
что поделать, если это так? Я заключил с собою договор, и я выполню его.
Есть встречи, которые ко многому обязывают, есть случайности, которые
призывают нас к исполнению долга. Видите ли, господин Понмерси, мне многое
пришлось испытать в жизни.
Жан Вальжан помолчал и, с усилием проглотив слюну, словно в ней
оставался горький привкус, заговорил снова:
- Если человек отмечен клеймом позора, он не вправе принуждать других
делить его с ним без их ведома, он не вправе заражать их чумой, он не вправе
незаметно увлекать их в пропасть, куда упал сам, накидывать на них свою
арестантскуюкуртку,омрачатьсчастьеближнегосвоимнесчастьем.
Приблизиться к тем, кто цветет здоровьем, коснуться их во мраке тайной своей
язвой - это гнусно. Пусть Фошлеван ссудил меня своим именем, я не имею права
им воспользоваться; он мог мне его дать, но я не смею носить его. Имя - это
человеческое "я". Видите ли, сударь, хоть я и крестьянин, я о многом
размышлял, кое-что читал; как видите, я умею выражать свои мысли. Я отдаю
себе отчет во всем. Я сам воспитал себя. Так вот, похитить имя и укрыться
под ним - бесчестно. Ведь буквы алфавита могут быть присвоены таким же
мошенническим способом, как кошелек или часы. Быть подложной подписью из
плоти и крови, быть отмычкой к дверям честных людей, обманом войти в их
жизнь, не смотреть прямо в лицо, вечно отводить глаза в сторону, чувствовать
себя подлецом, нет, нет, нет, нет! Лучше страдать, истекать кровью, рыдать,
раздирать лицо ногтями, по ночам не находить покоя, в смертельной тоске
терзать свое тело и душу! Вот почему я рассказал вам все. Добровольно, как
выразились вы. Он тяжело вздохнул.
- Когда-то, чтобы жить, я украл хлеб; теперь, чтобы жить, я не желаю
красть имя.
- Чтобы жить? - прервал Мариус. - Вам не нужно это имя, чтобы жить.
- Ах, я знаю, что говорю! - сказал Жан Вальжан, медленно покачивая
головой.
Наступила тишина. Оба молчали, погрузившись вглубокое,тяжкое
раздумье. Мариус сидел у стола, подперев голову рукой и приложив согнутый
палец к уголку рта. Жан Вальжан ходил по комнате. Он задержался перед
зеркалом, потом, как бы отвечая на собственное безмолвное возражение,
сказал, вперив в зеркало невидящий взгляд:
- Зато теперь я облегчил свое сердце!
Он опять стал ходить и направился в другой конец комнаты. В ту минуту,
как он поворачивал обратно, он заметил, что Мариус провожает его взглядом.
- Я немного волочу ногу. Теперь вам понятно почему, - произнес он с
каким-то особенным выражением и продолжал:
- А теперь, сударь, вообразите себе вот что: я ничего не сказал, я
остался господином Фошлеваном, я занял место среди вас, стал своим, живу в
моей комнате, выхожу к завтраку в домашних туфлях, вечером мы втроем идем в
театр, я провожаю госпожу Понмерси в Тюильри или в сквер на Королевской
площади, мы постоянно вместе, вы считаете меня человеком вашего круга. В
один прекрасный день мы беседуем, мы смеемся, я здесь, вы - вон там, и вдруг
вы слышите голос, громко произносящий "Жан Вальжан!" И вот тянется из мрака
страшная рука, рука полиции, и внезапно срывает с меня маску.
Он замолчал Мариус, вздрогнув от ужаса, поднялся с места. Жан Вальжан
спросил:
- Что вы на это скажете?
Ответом было молчание Мариуса.
Жан Вальжан продолжал:
- Как видите, я прав, что решил открыться. Послушайте,будьте
счастливы, возноситесь в небеса, будьте ангелом-хранителем для другого
ангела, купайтесь в лучах солнца и довольствуйтесь этим. Что вам до того,
каким именно способом бедный грешник вскрывает себе грудь, чтобы выполнить
свой долг? Перед вами несчастный человек, сударь.
Мариус медленно подошел к Жану Вальжану и протянул ему руку. Но Мариусу
пришлось самому взять его руку, - она не поднялась ему навстречу. Жан
Вальжан не противился, и Мариусу показалось, что он пожал каменную руку.
- У моего деда есть друзья, - сказал Мариус, - я добьюсь для вас
помилования.
- Поздно, - возразил Жан Вальжан. - Меня считают умершим, этого
достаточно. Мертвецы не подвластны полицейскому надзору. Им предоставляют
мирно гнить в могиле. Смерть - это то же, что помилование.
Высвободив свою руку из пальцев Мариуса, он присовокупил с каким-то
непоколебимым достоинством:
- К тому же и у меня есть друг, к чьей помощи я прибегаю, - это
выполнение долга. И лишь в одном помиловании я нуждаюсь - в том, какое может
даровать мне моя совесть.
Тут в другом конце гостиной тихонько приотворилась дверь, и между ее
полуоткрытых створок показалась головка Козетты. Видно было только ее милое
лицо; волосы ее рассыпались в очаровательном беспорядке, веки слегка
припухли от сна. Словно птичка, высунувшая головку из гнезда, она окинула
взглядом мужа, потом Жана Вальжана и крикнула, смеясь, - казалось, роза
расцвела улыбкой:
- Держу пари, что вы говорите о политике. Как глупо этим заниматься,
вместо того чтобы быть со мной!
Жан Вальжан вздрогнул.
- Козетта!... - пролепетал Мариус. И замолк.
Могло показаться, что оба они в чем-то виноваты.
Козетта, сияя от удовольствия, продолжала глядеть на обоих. В глазах ее
словно играли отсветы рая.
- Я поймала вас на месте преступления, - заявила Козетта. - Я только
что слышала за дверью, как мой отец Фошлеван говорил: "Совесть... Выполнить
свой долг", - это о политике, ведь так? Я не хочу. Нельзя говорить о
политике сразу, на другой же день. Это нехорошо.
- Ты ошибаешься, Козетта. - возразил Мариус. - У нас деловой разговор.
Мы говорим о том, как выгоднее поместить твои шестьсот тысяч франков...
- Не в этом дело, - перебила его Козетта. - Я пришла. Хотят меня здесь
видеть?
Решительно шагнув вперед, она вошла в гостиную. На ней был широкий
белый пеньюар с длинными рукавами, спадавший множеством складок от шеи до
пят. На золотых небесах старинных средневековых картин можно увидеть эти
восхитительные хламиды, окутывающие ангелов.
Она оглядела себя с головы до ног в большом зеркале и воскликнула в
порыве невыразимого восторга:
- Жили на свете король и королева! О, как я рада!
Она сделала реверанс Мариусу и Жану Вальжану.
- Ну вот, - сказала она, - теперь я пристроюсь возле вас в кресле,
завтрак через полчаса, вы будете разговаривать, о чем хотите; я знаю,
мужчинам надо поговорить, и я буду сидеть смирно.
Мариус взял ее за руку и сказал голосом влюбленного:
- У нас деловой разговор.
- Знаете, - снова заговорила Козетта, - я растворила окно, сейчас в наш
сад налетела туча смешных крикунов. Не карнавальных, а просто воробьев.
Сегодня покаянная среда, а у них все еще масленица.
- Малютка Козетта! Мы говорим о делах, оставь нас ненадолго. Мы говорим
о цифрах. Тебе это наскучит.
- Ты сегодня надел прелестный галстук, Мариус. Вы большой франт,
милостивый государь. Нет, мне не будет скучно.
- Уверяю тебя, что ты соскучишься.
- Нет. Потому что это вы. Я не пойму вас, но я буду вас слушать. Когда
слышишь любимые голоса, нет нужды понимать слова. Быть здесь, с вами, - мне
больше ничего не надо. Я остаюсь, вот и все.
- Козетта, любимая моя, это невозможно.
- Невозможно?
- Да.
- Ну что ж, - сказала Козетта. - А я было хотела рассказать вам, что
дедушка еще спит, что тетушка ушла к обедне, что в комнате отца моего
Фошлевана дымит камин, что Николетта позвала трубочиста, что Тусен и
Николетта уже успели повздорить, что Николетта насмехается над заиканьем
Тусен. А теперь вы ничего не узнаете. Вот как, это невозможно? Ну погодите,
придет и мой черед, вот увидите, сударь, я тоже скажу: "Это невозможно". Кто
тогда останется с носом? Мариус, миленький, прошу тебя, позволь мне посидеть
с вами!
- Клянусь тебе, нам надо поговорить без посторонних.
- А разве я посторонняя?
Жан Вальжан не произносил ни слова. Козетта обернулась к нему:
- А вы, отец? Прежде всего я хочу, чтобы вы меня поцеловали. А потом,
на что это похоже, - не говорить ни слова, вместо того чтобы вступиться за
меня! За что бог наградил меня таким отцом! Вы отлично видите, как я
несчастна в семейной жизни. Мой муж меня бьет. Говорят вам, поцелуйте меня
сию же минуту!
Жан Вальжан приблизился к ней.
Козетта обернулась к Мариусу:
- А вам гримаса, - вот, получайте.
Потом подставила лоб Жану Вальжану.
Он сделал шаг ей навстречу.
Козетта отшатнулась:
- Как вы бледны, отец! У вас так сильно болит рука?
- Она прошла, - ответил Жан Вальжан.
- Вы плохо спали?
- Нет.
- Вам грустно?
- Нет.
- Тогда поцелуйте меня. Если вы здоровы, если вы спали хорошо, если вы
довольны, я не буду вас бранить.
И она снова подставила ему лоб.
Жан Вальжан запечатлел поцелуй на ее сиявшем небесной чистотой челе.
- Улыбнитесь!
Жан Вальжан повиновался. Это была улыбка призрака.
- А теперь защитите меня от моего мужа.
- Козетта!.. - начал Мариус.
- Выбраните его, отец. Скажите ему, что мне необходимо остаться. Можно
отлично разговаривать и при мне. Вы, видно, считаете меня совсем дурочкой.
Разве то, что вы говорите, так уж необыкновенно? Дела, поместить деньги в
банке, - подумаешь какая важность! Мужчины вечно напускают насебя
таинственность по пустякам. Я хочу остаться. Я сегодня очень хорошенькая.
Посмотри на меня, Мариус.
Она повела плечами и, очаровательно надув губки, подняла глаза на
Мариуса. Словно молния сверкнула между этими двумя существами. То, что здесь
присутствовало третье лицо, не имело значения.
- Люблю тебя! - сказал Мариус.
- Обожаю тебя! - сказала Козетта.
Повинуясь неодолимой силе, они упали друг к другу в объятия.
- А теперь, - снова заговорила Козетта, с забавные, торжествующим видом
оправляя складки своего пеньюара, - я остаюсь.
- Нет, нельзя, - сказал Мариус умоляющим тоном. - Нам надо кое-что
закончить.
- Опять нет?
Мариус постарался придать голосу строгое выражение:
- Уверяю тебя, Козетта, что это невозможно.
- А, вы заговорили голосом властелина, сударь? Хорошо же. Мы уйдем. А
вы, отец, так и не заступились за меня. Господин супруг, господин отец, вы -
тираны. Сейчас я все расскажу дедушке. Если вы думаете, что я вернусь и
стану просить, унижаться, вы ошибаетесь. Я горда. Теперь я подожду, пока вы
сами придете. Вы увидите, как вам будет скучно без меня. Я ухожу, так вам и
надо.
И она вышла из комнаты.
Через секунду дверь снова отворилась, снова меж двух створок показалось
ее свежее, румяное личико, и она крикнула:
- Я очень сердита!
Дверь затворилась, и вновь наступил мрак.
Словно заблудившийся солнечный луч неожиданно прорезал тьму и скрылся.
Мариус проверил, плотно ли затворена дверь.
- Бедная Козетта! - прошептал он. - Когда она узнает...
При этих словах Жан Вальжан задрожал. Устремив на Мариуса растерянный
взгляд, он заговорил:
- Козетта! Да, правда, вы все скажете Козетте. Это справедливо. Ах, я
не подумал об этом! На одно у человека хватает сил, на другое нет. Сударь!
Заклинаю вас, молю вас, сударь, поклянитесь мне всем святым, что не скажете
ей ничего. Разве не достаточно того, что вы сами знаете все? Я мог бы никем
не принуждаемый, по собственной воле сказать об этом кому угодно, целой
вселенной, мне это безразлично. Но она, она не должна знать ничего. Это
ужаснет ее. Каторжник, подумайте! Пришлось бы объяснить ей, сказать: "Это
человек, который был на галерах". Она видела однажды, как проходила партия
каторжников. Боже мой, боже!
Он тяжело опустился в кресло и спрятал лицо в ладонях. Не слышно было
ни звука, но плечи его вздрагивали, и видно было, что он плакал. Безмолвные
слезы - страшные слезы.
Сильные рыдания вызывают у человека удушье. По телу Жана Вальжана
словно пробежала судорога, он откинулся на спинку кресла, как бы для того,
чтобы перевести дыхание, руки его повисли, и Мариус увидел его залитое
слезами лицо, услышал шепот, такой тихий, что казалось, он исходил из
бездонной глубины:
- О, если б умереть!
- Успокойтесь, - сказал Мариус, - я буду свято хранить вашу тайну.
Мариус, возможно, был не так уж растроган. Ему трудно было за этот час
свыкнуться с ужасной новостью, постепенно поверить в эту истину, видеть, как
мало-помалу каторжник заслоняет от него г-на Фошлевана, и наконец прийти к
сознанию пропасти, которая внезапно разверзлась между ним и этим человеком.
Но он добавил:
- Я должен сказать хотя бы несколько слов по поводу вверенного вам
имущества, которое вы так честно и в такой неприкосновенности возвратили.
Это свидетельствует о вашей высокойпорядочности.Былобывполне
справедливо, чтобы за это вы получили вознаграждение. Назначьте сами нужную
сумму, она будет вам выплачена. Не бойтесь, что она покажется слишком
высокой.
- Благодарю вас, сударь, - кротко промолвил Жан Вальжан.
Он задумался на мгновение, машинально поглаживая кончиком указательного
пальца ноготь большого, затем, повысив голос, произнес:
- Все почти сказано. Остается последнее...
- Что именно?
Жаном Вальжаном, казалось,овладелавеличайшаянерешительность.
Беззвучно, почти не дыша, он сказал, вернее пролепетал:
- Теперь, когда вам известно все, не считаете ли вы, сударь, - вы, муж
Козетты, - что я больше не должен ее видеть?
- Я считаю, что так было бы лучше, - холодно ответил Мариус.
- Я не увижу ее больше, - прошептал Жан Вальжан и направился к выходу.
Он тронул дверную ручку, она повернулась, дверь полуоткрылась. Жан
Вальжан распахнул ее шире, чтобы пройти, постоял неподвижно с минуту, потом
снова затворил дверь и обернулся к Мариусу.
Лицо его уже не было бледным, оно приняло свинцовый оттенок. Глаза были
сухи, и в них пылал какой-то скорбный огонь. Голос его стал до странности
спокоен.
- Если вы позволите, сударь, я буду навещать ее. Уверяю вас, мне это
необходимо. Если бы для меня не было так важно видеть Козетту, я не сделал
бы вам того признания, которое вы слышали, я просто уехал бы. Но я хотел
остаться там, где Козетта, хотел ее видеть, вот почему я должен был честно
вам все рассказать. Вы следите за моей мыслью? Это ведь так понятно! Видите
ли, уже девять лет, как она со мною. Сначала мы жили в той лачуге на
бульваре, потом в монастыре, потом возле Люксембургского сада. Там, где вы
увидели ее впервые. Помните ее синюю бархатную шляпку? Затем мы переехали в
квартал Инвалидов, на улицу Плюме, у нас был сад за решеткой. Я жил на
заднем дворике, откуда мне слышно было ее фортепьяно. Вот и вся моя жизнь.
Мы никогда не разлучались. Это длилось девять лет и несколько месяцев. Я
заменял ей отца, она была мое дитя. Не знаю, понимаете ли вы меня, господин
Понмерси, но уйти сейчас, не видеть ее больше, не говорить с нею больше,
лишиться всего - это было бы слишком тяжко. Если вы не найдете в том ничего
дурного, я буду приходить иногда к Козетте. Я не приходил бы часто. Не
оставался бы надолго. Вы распорядились бы, чтобы меня принимали в маленькой
нижней зале. В первом этаже. Я входил бы, конечно, с черного крыльца,
которым ходят ваши слуги, хотя боюсь, это вызвало бы толки. Лучше, пожалуй,
проходить через парадное. Право же, сударь, мне очень хотелось бы время от
времени видеться с Козеттой. Так редко, как только вы пожелаете. Вообразите
себя на моем месте, - кроме нее, у меня ничего нет в жизни. А потом, надо
быть осторожным. Если бы я перестал приходить совсем, это произвело бы
дурное впечатление, это сочли бы странным. Вот что: я мог бы, например,
приходить по вечерам, когда совсем стемнеет.
- Вы будете приходить каждый вечер, - сказал Мариус, и Козетта будет
вас ждать.
- Вы очень добры, сударь, - проговорил Жан Вальжан.
Мариус поклонился Жану Вальжану, счастливец проводил несчастного до
дверей, и эти два человека расстались.
Глава вторая. КАКИЕ НЕЯСНОСТИ МОГУТ ТАИТЬСЯ В РАЗОБЛАЧЕНИИ
Мариус был потрясен.
Странное чувство отчуждения, какое он всегда испытывал к человеку,
возле которого он видел Козетту, отныне стало ему понятным. В этой личности
было нечто загадочное, о чем давно предупреждал его инстинкт. Загадка эта
была последней ступенью позора - каторгой. Господин Фошлеван оказался
каторжником Жаном Вальжаном.
Открыть внезапно такую тайну в самом расцвете своего счастья - все
равно, что обнаружить скорпиона в гнезде горлицы.
Было ли счастье Мариуса и Козетты обречено отныне на такое соседство?
Считать ли это свершившимся фактом? Был ли обязан Мариус, вступив в брак,
признать этого человека? Неужели тут ничего нельзя поделать?
Неужели он связал свою жизнь с каторжником?
Пусть венок, сплетенный из света и веселья, венчает голову счастливца,
пусть наслаждается он великим, блаженнейшим часом своей жизни - разделенной
любовью, такой удар заставил бы содрогнуться даже архангела, погруженного в
экстаз, даже героя в ореоле его славы.
Как всегда бывает при подобных превращениях, Мариус стал раздумывать -
не следует ли ему упрекнуть себя самого? Не изменило ли ему внутреннее
чутье? Не проявил ли он невольного легкомыслия? До некоторой степени,
пожалуй. Не пустился ли он слишком опрометчиво в это любовное приключение,
закончившееся браком с Козеттой, даже не наведя справок о ее родных? Именно
таким путем, заставляя нас последовательно уяснять наши поступки, жизнь
мало-помалу умудряет нас. Он видел теперь склонную к мечтательности и
фантазиям сторону своего характеpa, подобную скрытому от глаз облаку,
которое у многих натур, при пароксизмах страсти и боли, меняет температуру
души, сгущается и, заполняя человека целиком, помрачает его сознание. Мы не
раз уже указывали на эту характерную особенность личности Мариуса. Он
вспоминал, что на улице Плюме, в течение упоительных шести или семи недель,
опьяненный любовью, он даже ни разу не говорил Козетте о драме в доме Горбо
и о странном поведении потерпевшего, который упорно молчал во время борьбы и
тотчас бежал по ее окончании. Как случилось, что он ничего не рассказал
Козетте? Это ведь произошло так недавно и было так ужасно! Как случилось,
что он даже не упомянул о семье Тенардье, в особенности в тот день, когда
встретил Эпонину? Сейчас он с трудом мог объяснить себе свое тогдашнее
молчание. Тем не менее он отдавал себе в этом отчет. Он вспоминал себя, свое
безумие, свое опьянение Козеттой, всепоглощающую любовь - это вознесение
влюбленных на высоты идеала; и, быть может, как неприметную крупицу рассудка
в том бурном и восхитительном порыве души, он припоминал также смутную,
затаенную мысль скрыть и изгладить из памяти опасное приключение, которого
он боялся касаться, в котором не желал играть никакой роли, от которого
бежал и в котором не мог стать ни рассказчиком, ни свидетелем, не будучи в
то же время обвинителем. К тому же эти несколько недель промелькнули, словно
молния; не хватало времени ни на что другое, как только любить друг друга.
Наконец, если бы даже, все взвесив, все пересмотрев, все обсудив, он и
рассказал Козетте о засаде в доме Горбо, если бы и назвал Тенардье, - какое
это могло иметь значение? Даже если бы он открыл, что Жан Вальжан -
каторжник, изменило бы это что-нибудь в нем, в Мариусе? Изменило бы это
что-нибудь в Козетте? Разве он отступился бы от нее? Разве перестал бы
обожать? Разве отказался бы взять ее в жены? Нет. Изменило бы это хоть
сколько-нибудь то, что совершилось? Нет. Значит, не о чем жалеть, не в чем
упрекать себя. Все было хорошо. Есть еще бог в небесах и для этих безумцев,
которые зовутся влюбленными. Слепой Мариус следовал тем же путем, который
избрал бы зрячим. Любовь завязала ему глаза, чтобы повести его - куда? В
рай.
Но этот рай отныне омрачало соседство с адом.
Давнее нерасположение Мариуса к Фошлевану, превратившемуся в Жана
Вальжана, сменилось теперь ужасом.
Заметим, однако, что в этом ужасе была доля жалости и даже некоторого
восхищения.
Этот вор, закоренелый злодей, вернул отданную ему на хранение сумму. И
какую! Шестьсот тысяч франков. Он один знал тайну этих денег. Он мог все
оставить себе и, однако, все возвратил.
Кроме того, он сам выдал свое истинное общественное положение. Ничто
его к тому не принуждало. Если и открылось, кто он такой, то лишь благодаря
ему самому. Его признание означало нечто большее, чем готовность к унижению,
- оно означало готовность к опасности. Для осужденного маска - это не маска,
а прибежище. Он отказался от этого прибежища. Чужое имя для него -
безопасность; он отверг это чужое имя. Он, каторжник, мог навсегда укрыться
в достойной семье, и он устоял перед искушением. По какой же причине? Этого
требовала его совесть. Он сам объяснил это с неотразимой убедительностью.
Словом, каков бы ни был этот Жан Вальжан, неоспоримо одно - в нем
пробуждалась совесть. В нем начиналось некое таинственное возрождение; по
всей видимости, душевная тревога издавна владела этим человеком. Подобное
стремление к добру и справедливости несвойственно натурамзаурядным.
Пробуждение совести - признак величия души.
Жан Вальжан говорил искренне. Судя хотя бы по той боли, какую причиняла
ему эта искренность, видимая, осязаемая, неопровержимая, подлинная, она
делала ненужными иные доказательства и придавала значительность словам этого
человека. Отношение к нему Мариуса странным образом изменилось. Какое
чувство внушал к себе господин Фошлеван? Недоверие. Что вызывал в нем Жан
Вальжан? Доверие.
Мысленно оценивая поступки Жана Вальжана, Мариус устанавливал актив и
пассив и старался свести баланс. Но вокруг него и в нем самом словно
бушевала буря. Пытаясь составить себе ясное представление об этом человеке,
вызывая образ Жана Вальжана из самых глубин своей памяти, он то терял, то
вновь обретал его в каком-то роковом тумане.
Честно возвращенная сумма денег, которую доверили ему, правдивость
признания - все это хорошо. Это напоминало просвет в туче, но потом тучи
снова сгущались.
Как ни смутны были воспоминания Мариуса, но и они говорили о тайне.
Что же, собственно, происходило на чердаке Жондрета? Почему при
появлении полиции этот человек, вместо того, чтобы обратиться к ней за
помощью, исчез? Теперь ответ стал ясен для Мариуса. Потому, что человек этот
бежал из места заключения и скрывался от полиции.
Другой вопрос: почему этот человек появился на баррикаде? Сейчас перед
Мариусом, в его смятенной душе, вновь отчетливо всплыло это воспоминание,
подобно симпатическим чернилам, которые выступают под действием огня. Этот
человек был на баррикаде. Но он не сражался. Зачем же он туда пришел? Перед
этим вопросом вставал призрак и отвечал на него: то был Жавер. Мариус теперь
ясно вспоминал зловещее появление Жана Вальжана, увлекавшего за собой с
баррикады связанного Жавера, и ему еще слышался страшный звук пистолетного
выстрела, донесшийся из-за угла Мондетур. Между шпионом и каторжником, надо
полагать, существовала давнишняя вражда. Они мешали друг другу. Жан Вальжан
явился на баррикаду, чтобы отомстить. И пришел позднее других. По-видимому,
он знал, что Жавер был захвачен в плен. Корсиканская вендетта, проникнув в
низшие слоя общества, стала там законом; она так вошла в обычай, что не
удивляет даже тех, кто наполовину обратился к добру; эти натуры таковы, что
злодея, вступившего на путь раскаяния, может смутить мысль о воровстве, но
не мысль о мести. Жан Вальжан убил Жавера. По крайней мере это казалось
Мариусу бесспорным.
Наконец, последний вопрос. Но на него ответа не было. И этот вопрос
терзал Мариуса, словно раскаленные клещи. Как могло случиться, чтобы жизнь
Жана Вальжана так долго шла бок о бок с жизнью Козетты? Что означала темная
игра провидения, столкнувшего ребенка с этим человеком? Значит, и там,
наверху, существуют оковы, значит, и богу бывает угодно сковать одной цепью
ангела с демоном? Значит, грех и невинность могут оказаться товарищами по
камере на таинственной каторге бедствий? И в этом шествии осужденных судьба
человеческая может заставить идти рядом два существа: одно - ясное и чистое,
другое - страшное; одно - озаренное сиянием утра, другое - навеки опаленное
молнией божьего гнева. Кто мог предопределить столь необъяснимый союз? Каким
образом, каким чудом могла слиться судьба небесного юного создания с судьбой
закоренелого грешника? Кто мог соединить ягненка с волком и - что еще
непостижимее - привязать волка к ягненку? Волк любил ягненка, свирепое
существо боготворило существо слабое, целых девять лет исчадие ада служило
поддержкой ангелу. Детство и юность Козетты, ее девственный расцвет - ее
порыв навстречу жизни и познанию преданно охранялись этим чудовищем. Здесь
вопросы как бы распадались на бесчисленные загадки, в глубине одной пропасти
разверзалась другая, и Мариус,думаяоЖанеВальжане,испытывал
головокружение. Кто же был этот человек-бездна?
Древние символы Книги бытия вечны: человеческое общество, такое, как
оно есть, пока оно не обратится к свету, всегда порождало и будет порождать
два типа людей: человека возвышенного и человека низкого; того, кто
исповедует добро, - Авеля, и того, кто исповедует зло, - Каина. Кто же был
этот Каин с нежным сердцем? Этот разбойник, который, как перед святыней,
преклонялся перед девственницей, охранял ее, растил, оберегал, укреплял в
добродетели и, будучи сам порочен, окружал ее ореолом непорочности? Что же
это за грешник, который благоговел перед невинностью и ничем ее не запятнал?
Кто же был этот Жан Вальжан, воспитавший Козетту? Что представлял собою этот
выходец из мрака, поглощенный одной-единственной заботой - предохранить от
малейшей тени, от малейшего облачка восход звезды?
Это было тайной Жана Вальжана; это было и божьей тайной.
Мариус отступал перед этой двойной тайной. Одна из них до известной
степени успокаивала его относительно другой. Во всем этом столь же явно, как
и Жан Вальжан, присутствовал бог. Пути господни неисповедимы. Бог пользуется
тем средством, каким пожелает. Он не обязан давать отчет человеку. Ведомо ли
нам, как господь вершит свои деяния? Жану Вальжану стоило больших трудов
воспитать Козетту. До некоторой степени он был создателем ее души. Это
неоспоримо. Ну и что же? Работник был ужасающе безобразен, но работа
оказалась восхитительной. Бог волен творить чудеса, как хочет. Он создал
очаровательную Козетту, а воспитателем приставил к ней Жана Вальжана. Ему
угодно было избрать себе странного помощника. Какой счет мы можем предъявить
ему? Разве впервые навоз помогает весне взрастить розу?
Мариус сам отвечал на свои вопросы и убеждал себя, что ответы
правильны. Допрашивать Жана Вальжана по поводу всех указанных нами сомнений
он не осмеливался, сам себе в том не сознаваясь. Он обожал Козетту, он
обладал Козеттой. Козетта сияла невинностью. Этого было ему довольно. В
каких еще расследованиях он нуждался? Его возлюбленная быласветом.
Нуждается ли свет в разъяснении? У него было все; чего еще мог он желать?
Все - разве этого недостаточно? Что ему до личных дел Жана Вальжана!
Наклоняясь мысленно над роковой тенью, он цеплялся заторжественное
заявление, сделанное этим отверженным: "Я - никто для Козетты. Десять лет
назад я не знал о ее существовании".
Жан Вальжан был случайным прохожим. Он сам так сказал. Ну вот он и
прошел мимо. Кто бы он ни был, его роль окончена. Отныне оставался Мариус,
чтобы заступить место провидения Козетты. В лазурной вышинеКозетта
разыскала существо себе подобное, возлюбленного, мужа, посланного небом
супруга. Улетая ввысь, Козетта, окрыленная и преображенная, подобно бабочке,
вышедшей из куколки, оставляла на земле свою пустую и отвратительную
оболочку - Жана Вальжана.
Какие бы мысли ни кружились в голове Мариуса, он снова и снова
испытывал ужас перед Жаном Вальжаном. Ужас священный, быть может, ибо, как
мы только что отметили, он чувствовал quid divinum {Нечто божественное
(лат.).} в этом человеке. Но, какие бы усилия он над собой ни делал, какие
бысмягчающиеобстоятельстваниотыскивал,неизбежноприходилось
возвращаться к одному: это был каторжник, иначе говоря, существо, которое
даже не имело места на общественной лестнице, ибо оно опустилось ниже
последней ее ступеньки. За самым последним из людей идет каторжник.
Каторжник, в сущности, не принадлежит к числу живых. Закон лишил его всего
человеческого - всего, что только он в силах отнять у человека. Хотя Мариус
и был демократом, тем не менее в вопросах, касающихся судопроизводства, он
все еще стоял за систему беспощадной кары и всех, кого карал закон, осуждал
с точки зрения этого закона. Заметим, что духовное развитие Мариуса еще не
было завершено. Он еще не умел отличить то, что начертано человеком, от
того, что начертано богом, отличить закон от права. Он еще не обдумал и не
взвесил присвоенного себечеловекомправараспоряжатьсятем,что
невозвратимо и непоправимо. Его не возмущало слово vindicta {Кара (лат.).}.
Он считал справедливым, чтобы посягательства на писаный законимели
следствием пожизненное наказание, и признавал проклятие общества как способ
воздействия, найденный цивилизацией. Он еще стоял на этой ступени, но с тем,
чтобы позже неминуемо подняться выше, так как по натуре был добр и
бессознательно вступил уже на путь прогресса.
В свете таких идей Жан Вальжан казался ему существом уродливым и
отталкивающим. Это был отверженный. Беглый каторжник. Последнее слово
звучало в его ушах трубным гласом правосудия, и после долгого размышления
над Жаном Вальжаном он кончил тем, что отвратился от него Vade retro {Изыди
(Сатана) (лат.).}.
Следует отметить и даже подчеркнуть, что, расспрашивая Жана Вальжана, -
а ведь тот даже сказал ему "Вы исповедуете меня", - Мариус, однако, не задал
ему двух-трех вопросов, имевших решающее значение. И не потому, чтобы они не
вставали перед ним, - он их боялся. Чердак Жондрета? Баррикада? Жавер? Кто
знает, к чему привели бы эти разоблачения? Жан Вальжан был, по-видимому, не
способен отступать, и, кто знает, не захотелось ли бы самому Мариусу.
толкнувшему его на признание, остановить его? Не случалось ли нам всем,
мучаясь страшными подозрениями, задать вопрос и тут же заткнуть уши, чтобы
не слышать ответа? Тем, кто любит, особенно свойственно подобное малодушие.
Неблагоразумно исследовать до дна обстоятельства, таящие угрозу против нас
самих да еще связанные роковым образом с тем, что неотторжимо от нашей
жизни. Кто знает, какой ужасный свет могли пролить на все безрассудные
признания Жана Вальжана, кто знает, неможетлидотянутьсяэтот
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145
146
147
148
149
150
151
152
153
154
155
156
157
158
159
160
161
162
163
164
165
166
167
168
169
170
171
172
173
174
175
176
177
178
179
180
181
182
183
184
185
186
187
188
189
190
191
192
193
194
195
196
197
198
199
200
201
202
203
204
205
206
207
208
209
210
211
212
213
214
215
216
217
218
219
220
221
222
223
224
225
226
227
228
229
230
231
232
233
234
235
236
237
238
239
240
241
242
243
244
245
246
247
248
249
250
251
252
253
254
255
256
257
258
259
260
261
262
263
264
265
266
267
268
269
270
271
272
273
274
275
276
277
278
279
280
281
282
283
284
285
286
287
288
289
290
291
292
293
294
295
296
297
298
299
300
301
302
303
304
305
306
307
308
309
310
311
312
313
314
315
316
317
318
319
320
321
322
323
324
325
326
327
328
329
330
331
332
333
334
335
336
337
338
339
340
341
342
343
344
345
346
347
348
349
350
351
352
353
354
355
356
357
358
359
360
361
362
363
364
365
366
367
368
369
370
371
372
373
374
375
376
377
378
379
380
381
382
383
384
385
386
387
388
389
390
391
392
393
394
395
396
397
398
399
400
401
402
403
404
405
406
407
408
409
410
411
412
413
414
415
416
417
418
419
420
421
422
423
424
425
426
427
428
429
430
431
432
433
434
435
436
437
438
439
440
441
442
443
444
445
446
447
448
449
450
451
452
453
454
455
456
457
458
459
460
461
462
463
464
465
466
467
468
469
470
471
472
473
474
475
476
477
478
479
480
481
482
483
484
485
486
487
488
489
490
491
492
493
494
495
496
497
498
499
500
501
502
503
504
505
506
507
508
509
510
511
512
513
514
515
516
517
518
519
520
521
522
523
524
525
526
527
528
529
530
531
532
533
534
535
536
537
538
539
540
541
542
543
544
545
546
547
548
549
550
551
552
553
554
555
556
557
558
559
560
561
562
563
564
565
566
567
568
569
570
571
572
573
574
575
576
577
578
579
580
581
582
583
584
585
586
587
588
589
590
591
592
593
594
595
596
597
598
599
600
601
602
603
604
605
606
607
608
609
610
611
612
613
614
615
616
617
618
619
620
621
622
623
624
625
626
627
628
629
630
631
632
633
634
635
636
637
638
639
640
641
642
643
644
645
646
647
648
649
650
651
652
653
654
655
656
657
658
659
660
661
662
663
664
665
666
667
668
669
670
671
672
673
674
675
676
677
678
679
680
681
682
683
684
685
686
687
688
689
690
691
692
693
694
695
696
697
698
699
700
701
702
703
704
705
706
707
708
709
710
711
712
713
714
715
716
717
718
719
720
721
722
723
724
725
726
727
728
729
730
731
732
733
734
735
736
737
738
739
740
741
742
743
744
745
746
747
748
749
750
751
752
753
754
755
756
757
758
759
760
761
762
763
764
765
766
767
768
769
770
771
772
773
774
775
776
777
778
779
780
781
782
783
784
785
786
787
788
789
790
791
792
793
794
795
796
797
798
799
800
801
802
803
804
805
806
807
808
809
810
811
812
813
814
815
816
817
818
819
820
821
822
823
824
825
826
827
828
829
830
831
832
833
834
835
836
837
838
839
840
841
842
843
844
845
846
847
848
849
850
851
852
853
854
855
856
857
858
859
860
861
862
863
864
865
866
867
868
869
870
871
872
873
874
875
876
877
878
879
880
881
882
883
884
885
886
887
888
889
890
891
892
893
894
895
896
897
898
899
900
901
902
903
904
905
906
907
908
909
910
911
912
913
914
915
916
917
918
919
920
921
922
923
924
925
926
927
928
929
930
931
932
933
934
935
936
937
938
939
940
941
942
943
944
945
946
947
948
949
950
951
952
953
954
955
956
957
958
959
960
961
962
963
964
965
966
967
968
969
970
971
972
973
974
975
976
977
978
979
980
981
982
983
984
985
986
987
988
989
990
991
992
993
994
995
996
997
998
999
1000