- Деятели революции исполнены такого величия, что даже в наши дни от
них исходит обаяние древности, как от Катона или Фокиона; они приводят на
память мемуары античных времен.
- Мемуары антич... Муар-антик! - воскликнул дедушка. - Вот спасибо,
Мариус, надоумил; это как раз то, что мне нужно.
Наутро к свадебным подаркам Козетты прибавилось роскошное муаровое
платье цвета чайной розы.
Дед извлекал из своих тряпок целую философию.
- Любовь - само собой, но нужно еще что-то. Для счастья нужно и
бесполезное. Просто счастье - это лишь самое необходимое. Сдобрите же его
излишним не скупясь. С милым рай и во дворце. Мне нужно ее сердце и Лувр
вдобавок. Ее сердце и фонтаны Версаля. Дайте мне мою пастушку, но, если
можно, обратите ее в герцогиню. Приведите ко мне Филиду в васильковом венке
и с рентой в сто тысяч франков в придачу. Предложите мне пастушеский шалаш с
мраморной колоннадой до горизонта. Я согласен на шалаш, я не прочь и от
роскошных палат из мрамора и золота. Счастье всухомятку похоже на черствый
хлеб. Он годится на закуску, а не на обед. Я жажду избытка, жажду
бесполезного, безрассудного, чрезмерного, всего, что ни на что не нужно.
Помнится, мне довелось видеть на Страсбургском соборе башенные часы вышиной
с трехэтажный дом, которые отбивали время, вернее удостаивали обозначать
время, но, казалось, были созданными совсем не для этого; отзвонив полдень
или полночь, полдень - час солнца, полночь - час любви, или любой другой час
суток на выбор, они показывали вам месяц и звезды, море и сушу, рыб и птиц,
Феба и Фебу и уйму разных разностей, которые появлялись из ниши: тут были и
двенадцать апостолов, и император Карл Пятый, и Эпонина, и Сабин, а сверх
всего прочего целая орава золоченых человечков, игравших на трубах. А
чудесный перезвон, которым они то и дело оглашали воздух неизвестно по
какому поводу? Можно ли сравнить с ними жалкий голый циферблат, который
просто-напросто отсчитывает минуты? Я стою за огромные страсбургские часы, я
предпочитаю их швейцарским часикам.
Жильнорман особенно любил разглагольствовать по поводу самой свадьбы, и
в его славословиях возникали, словно в зеркале, все тени восемнадцатого века
вперемешку.
- Вы и понятия не имеете об искусстве устраивать празднества! -
восклицал он. - Теперь и повеселиться-то не умеют в день торжества. Ваш
девятнадцатый век какой-то дохлый. Ему недостает размаха. Ему недоступна
роскошь, недоступно благородство. Он все стрижет под гребенку. Ваше любезное
третье сословие безвкусно, бесцветно, безуханно, безобразно. Вот они, мечты
ваших буржуазок, когда они, по их выражению, "пристраиваются": хорошенький
будуар, заново обставленный, палисандровая мебель и коленкор. Смотрите,
смотрите! Достопочтенный Скаред женится на девице Сквалыге. Блеск и треск! К
свечке прилепили настоящую золотую монету! Вот так эпоха! Я охотно удрал бы
от нее к сарматам. Ах, уже в тысяча семьсот восемьдесят седьмом году я
предсказывал, что все погибло, в тот самый день, как увидел, что герцог
Роган, принц Леонский, герцог Шабо, герцог Монбазон, маркиз Субиз, виконт
Туарский, пэр Франции ехали на скачки в Лоншан в двуколке! И это принесло
плоды. В нынешнем веке люди ведут крупные дела, играют на бирже, наживают
деньги - и все до одного скряги. Они холят и лелеют себя, наводят на себя
блеск: они одеты с иголочки, вымыты, выстираны, выскоблены, выбриты,
причесаны, вылощены,прилизаны,навощены,начищены,безукоризненны,
отполированы, как камешек, этакие разумники, этакие чистюли, и в то же
время, - ей-же-ей! - в душе у них такой навоз, такая клоака, что от них
шарахнется любая коровница, сморкающаяся в руку. "Нечистоплотная опрятность"
- вот какой девиз я жалую вашей эпохе. Не сердись, Мариус, позволь мне
отвести душу; как видишь, о народе я не сказал ничего дурного, хоть и сыт им
по горло, но разреши мне задать трепку буржуазии. Я и сам из этой породы.
Кого люблю, того и бью. Засим скажем прямо хоть нынче и женятся, а сыграть
свадьбу не умеют. Право же, я грущу о добрых старых нравах! Я грущу обо
всем. Где прежнее изящество, рыцарство, милое, учтивое обхождение, всем
доступная, веселящая душу роскошь, где музыка - непременная участница всякой
свадьбы: оркестр у знати, трескотня барабанов у народа, - танцы, веселые
лица за столом, изысканные мадригалы, песенки, потешные огни, громкий смех,
дым коромыслом, пышные банты из лент? Я грущу о подвязке новобрачной.
Подвязка новобрачной сродни поясу Венеры. Из-за чего разыгралась Троянская
война? Из-за подвязки Елены, черт побери! Почему идет бой, почему Диомед
богоравный раскокал на голове Мерионея громадный медный шлем о десяти
остриях, почему Ахилл и Гектор протыкают друг друга ударами копья? Потому
что Елена дала свою подвязку Парису. Гомер бы создал целую Илиаду из
подвязки Козетты. Он воспел бы в поэме старого болтуна вроде меня и назвал
бы его Нестором. Друзья мои! В старое время, в наше доброе старое время люди
женились с толком: сначала заключали контракт по всей форме,потом
закатывали пир на весь мир. Как только удалялся Кюжас, на сцену выступал
Камачо. Какого черта! Желудок, славная скотина, требует своего, он тоже
хочет покутить на свадьбе! Пировали на славу, и у каждого за столом была
прелестная соседка, без всяких там шемизеток, с едва прикрытой грудью! Эх,
как громко смеялись, как веселились в старину! Молодежь казалась букетом
цветов, каждый юноша украшал себя веткой сирени или пучком роз; будь он даже
храбрым воякой, он все равно глядел пастушком, и если, скажем, это был
драгунский капитан, он ухитрялся носить имя Флориан. Всем хотелось быть
красивыми. Наряжались в вышитое платье, в яркие материи. Буржуа походил на
цветок, маркиз - на драгоценный камень. Тогда не носили ни штрипок, ни
сапог. Молодые люди были щегольски одеты, блестящи, вылощены, ослепительны,
воздушны, грациозны, кокетливы - и это не мешало им носить шпагу на боку.
Настоящие колибри с коготками и клювом. То была эпоха Галантной Индии. Одной
чертой нашего времени было изящество, другой - великолепие, ну и забавлялись
же мы, разрази меня бог! Зато нынче вы чопорны до невозможности. Буржуа
скуп, буржуазка жеманна. Экий злосчастный век! Сейчас изгнали бы самих
Граций за то, что они слишком декольтированы. Увы! Теперь скрывают красоту,
словно уродство. После революции все обзавелись панталончиками,даже
танцовщицы; любая уличная плясунья корчит недотрогу; ваши танцы скучны, как
проповеди. Вы желаете быть величественными. Вам было бы не по себе, если бы
ваш подбородок не утопал в галстуке. Двадцатилетний молокосос, который
женится, мечтает, женясь, походить на Руайе-Коллара. А знаете, к чему
приводит вас такого рода величие? К ничтожеству. Запомните: радость не
только радостное, но и великое чувство. Да веселитесь же, если вы влюблены,
черт вас дери! Коли жениться, так уж жениться, очертя голову, в упоении
счастьем, с треском и блеском! Храните серьезность в церкви - согласен. Но
как только месса кончилась, пусть все летит к чертям! Надо закружить
новобрачную в волшебном вихре. Свадьба должна быть царственной и сказочной.
Пусть тянется свадебный поезд от Реймского собора до пагоды Шантлу. Мне
противны будничные свадьбы. Клянусь дьяволом, вознеситесь на Олимп, ну хоть
на один день! Будьте как боги. Ах, вы могли бы быть сильфами, гениями Игр и
Смеха, аргираспидами, а вы просто сопляки! Друзья мои! Каждый новобрачный
должен стать принцем Альдобрандини. Воспользуйтесь этой единственной в жизни
минутой, чтобы унестись на седьмое небо вместе с лебедями и орлами, хотя бы
наутро вам пришлось шлепнутьсявмещанскоелягушечьеболото.Не
скаредничайте на празднике Гименея, не подрезайте его роскошных крыльев, не
крохоборствуйте в этот лучезарный день. Расходы на свадьбу - это ведь не
расходы на хозяйство. Эх, если бы я мог устроить все по своему вкусу, как бы
это было изысканно!.. Среди деревьев звенели бы скрипки. Лазурь и серебро -
вот моя программа. Я созвал бы на праздник сельские божества, я кликнул бы
дриад и нереид. Свадьба Амфитриты, розовая дымка, изящно причесанные
обнаженные нимфы, ученый академик, подносящий богине четверостишие, морские
чудовища, впряженные в колесницу.
Тритон, трубя в тромбон, на раковине мчался,
И каждый был пленен, и каждый восхищался!
Вот это празднество! Ай да программа, или я ни черта не понимаю,
провалиться мне на этом месте!
Пока дед, изливаясь в лирическом вдохновении, заслушивался сам себя,
Козетта и Мариус упивались счастьем, любуясь друг другом без помехи.
Тетушка Жильнорман наблюдала все это с присущим ей невозмутимым
спокойствием. За последние пять-шесть месяцев на ее долю пришлось немало
волнений: Мариус вернулся, Мариуса принесли окровавленным, Мариуса принесли
с баррикады, Мариус умер, нет, жив, Мариус примирился с дедом, Мариус
помолвлен, Мариус женится на бесприданнице, Мариус женится на миллионерше.
Шестьсот тысяч франков доконали ее. После этого к ней вернулось вялое
безразличие временеепервогопричастия.Онааккуратнопосещала
богослужения, перебирала четки, шептала Ave в одном углу дома, в то время
как в другом углу шептали I love you {Люблю тебя (англ.).}, и Мариус с
Козеттой казались ей какими-то смутными тенями. На самом деле тенью была она
сама.
Существует особый род бездеятельного аскетизма, когда, за исключением
землетрясений и прочих катастроф, душа, застывшая и оцепенелая, чуждая
всему, что можно назвать жизнедеятельностью, не воспринимаетникаких
впечатлений, ни радостных, ни горестных. "Такое благочестие, - говаривал
дочери старик Жильнорман, - все равно что насморк. Ты не чувствуешь запаха
жизни. Ни ее зловония, ни аромата".
Впрочем, шестьсот тысяч франков положили конец давнишним колебаниям
старой девы. Отец ее так мало привык с нею считаться, что даже не
посоветовался с ней, давая согласие на брак Мариуса. По своему обыкновению
он весь отдался порыву и, став из деспота рабом, руководствовался одной
мыслью: угодить Мариусу. И он даже не вспомнил о существовании тетки, о том,
что у нее может быть свое мнение; несмотря на всю свою овечью покорность,
она была этим задета. Внешне равнодушная, но возмущенная в глубине души, она
сказала себе: "Отец решает вопрос о браке без меня; ну что ж, зато я разрешу
вопрос о наследстве без него". В самом деле, она была богата, а отец нет. И
свое решение на этот счет хранила про себя. Вполне возможно, что если бы
жених и невеста были бедны, она так и оставила бы их в бедности. Мой
любезный племянник изволит жениться на нищей - тем хуже для него! Пусть
остается нищим. Но полмиллиона Козетты понравились тетке и изменили ее
позицию по отношению к влюбленной паре. Шестьсот тысяч франков бесспорно
заслуживают уважения, и ей стало ясно, что она должна оставить свое
состояние молодым людям именно потому, что они в нем больше не нуждались.
Было решено, что юная чета поселится у деда. Жильнорман непременно
хотел уступить им свою спальню, лучшую комнату в доме. "Я стану от этого
моложе, - заявил он. - Это мое давнишнее намерение. Я всегда мечтал сыграть
свадьбу в моей комнате". Он убрал спальню множеством старинных изящных
безделушек. Он велел расписать потолок и обить стены изумительной материей,
штуку которой давно хранил у себя и считал утрехтской, с бархатистыми
первоцветами по золотому атласному полю. "Этой самой материей, - говорил он,
- была задрапирована кровать герцогини Анвильской во дворце Ларош-Гийон". На
камине он поставил статуэтку саксонского фарфора - женскуюфигурку,
прикрывающую муфтой свою наготу.
Библиотека Жильнормана была обращена в приемный кабинет, необходимый
Мариусу; чтобы вступить в адвокатское сословие, требовался, как мы помним,
приемный кабинет.
Глава седьмая. ОБРЫВКИ СТРАШНЫХ СНОВ ВПЕРЕМЕЖКУ СО СЧАСТЛИВОЙ ЯВЬЮ
Влюбленные встречались ежедневно. Козетта приходила в сопровождении
Фошлевана. "Где это видано, - ворчала девица Жильнорман, - чтобы нареченная
сама являлась в дом жениха и сама напрашивалась на ухаживание?" Но обычай
этот, вызванный медленным выздоровлением Мариуса, укоренился еще и потому,
что кресла в доме на улице Сестер страстей господних были гораздо удобнее
для бесед с глазу на глаз, чем соломенные стулья на улице Вооруженного
человека. Мариус и Фошлеван виделись, но не разговаривали. Казалось, так
было между ними условлено. Каждая девушка нуждается в провожатом. Козетта не
могла бы приходить без Фошлевана. Для Мариуса присутствие Фошлевана было
необходимым условием свиданий с Козеттой. И он мирился с ним. Рассуждая об
улучшении жизни всего человечества и затрагивая в разговоре, слегка и в
общих чертах, политические вопросы, им случалось перекинуться несколькими
словами, помимо обычных "да" и "нет". Однажды поповодународного
образования, которое Мариус мыслил бесплатным и обязательным,широко
распространенным, щедро предоставленным всем, как воздух и солнце, словом,
доступным для всего народа, они сошлись во мнениях и почти разговорились.
Мариус заметил при этом, что Фошлеван выражает свои мысли хорошо и даже
высоким слогом. Однако чего-то ему не хватало. В чем-то Фошлеван стоял ниже
светского человека, а в чем-то выше.
В глубине души Мариус обращался с немыми вопросами к Фошлевану, который
был к нему достаточно благожелателен, но холоден. Порою он сомневался, не
изменяет ли ему память. В его воспоминаниях образовался провал, темное
пятно, пропасть, вырытая четырехмесячной агонией. Многоканулотуда
безвозвратно. Доходило до того, что он спрашивал себя, действительно ли он
видел Фошлевана, такого серьезного и спокойного человека, на баррикаде.
Это была, впрочем, не единственная загадка, которую видения прошлого,
появляясь и исчезая, оставили в его памяти. Он не был избавлен от тех
навязчивых воспоминаний, которые принуждают нас, даже среди счастья и
благополучия, с тоской оглядываться назад. Тот, кто никогда не обращает
взора к исчезнувшим картинам минувшего, неспособен ни мыслить, ни любить. По
временам Мариус закрывал лицо руками, и смутные тревожные призраки былого
прорезали сумеречный туман, окутавший его мозг. Он снова видел, как падает
мертвым Мабеф, он слышал, как распевает Гаврош под градом картечи, он ощущал
на губах смертный холод лба Эпонины. Анжольрас, Курфейрак, Жан Прувер,
Комбефер, Боссюэ, Грантер, все его друзья вставали перед ним, как живые, а
затем исчезали. Только ли сон все эти дорогие его сердцу существа,
страдающие, мужественные, трогательные или трагические? Или они существовали
в действительности? Прошлое заволокло дымом мятежа. Тяжкие потрясения
вызывают тяжелые сны. Он спрашивал себя, проверял себя; голова его кружилась
от сознания, что эти жизни угасли бесследно. Где же они? Правда ли, что все
это умерло? Обвал все увлек за собой в черную тьму, кроме него одного. Все,
казалось, исчезло, словно за театральным занавесом. Порою над жизнью
опускаются подобные завесы. И бог переходит к следующему акту.
Да и сам он, Мариус, остался ли прежним? Он, бедняк, стал богатым; он,
одинокий, обрел семью; он, отчаявшийся во всем, женится на Козетте. Ему
казалось, что он прошел через могилу, опустился туда осужденным, а вышел на
свет оправданным. Другие остались там, в глубине могилы. В иные минуты тени
прошлого, возвращаясь и оживая, обступали его и омрачали его дух; тогда он
думал о Козетте и снова успокаивался; только это великое счастье и могло
изгладить следы катастрофы.
Фошлеван занимал какое-то место в ряду этих погибших. Мариус не решался
верить, что Фошлеван с баррикады был тем же Фошлеваном из плоти и крови,
который так степенно сидел рядом с Козеттой. Тот был, вероятно, одним из
кошмарных образов, возникавших и таявших в часы бреда. Помимо всего, оба они
были необщительны по природе; поэтому Мариус не мог прямо задать Фошлевану
такой вопрос. Ему и в голову это не приходило. Мы уже отмечали эту черту его
характера.
Два человека, связанные общей тайной, которые, как бы по молчаливому
согласию, не перемолвятся о ней ни словом, далеко не такая редкость, как
может показаться.
Только однажды Мариус решился сделать попытку. Он навел разговор на
улицу Шанврери и, повернувшись к Фошлевану, спросил:
- Ведь вы хорошо знаете эту улицу?
- Какую?
- Улицу Шанврери.
- Понятия не имею, - отвечал Фошлеван самым естественным тоном.
Ответ, который относился, собственно, к названию улицы, а не к самой
улице, показался Мариусу более убедительным, чем был на самом деле.
"Положительно мне это приснилось, - подумал он. - У меня была
галлюцинация. Это просто кто-нибудь похожий на него. Фошлевана там не было."
Глава восьмая. ДВА ЧЕЛОВЕКА, КОТОРЫХ НЕВОЗМОЖНО РАЗЫСКАТЬ
Как ни сильны были любовные чары, они не могли изгладить из мыслей
Мариуса все его заботы.
Пока шли приготовления к свадьбе, он в ожидании назначенного срока
предпринял трудные и тщательные розыски, посвященные прошлому.
Он обязан был двойной признательностью прежде всего - за отца, затем -
за самого себя.
Был где-то Тенардье; был где-то незнакомец, который принес его,
Мариуса, в дом Жильнормана.
Мариусу во что бы то ни стало надо было найти этих двух человек. Он не
допускал мысли, что, наслаждаясь счастьем, может забыть о них, и боялся, как
бы этот неоплаченный долг чести не омрачил его жизни, ныне такой лучезарной.
Он не мог откладывать платеж по этим давним обязательствам и, прежде чем
вступить в радостное будущее, хотел расквитаться с прошедшим.
Пускай Тенардье был негодяем, это нисколько не умаляло того факта, что
он спас полковника Понмерси. Тенардье мог быть бандитом в глазах всего
света, но не в глазах Мариуса.
Не зная о том, что произошло в действительности на поле битвы под
Ватерлоо, Мариус не подозревал, какие странные обстоятельства связывали с
Тенардье его отца, который был обязан мародеру жизнью, но не благодарностью.
Ни одному из многочисленных агентов, нанятых Мариусом, не удалось
напасть на след Тенардье. Казалось, все было утеряно безвозвратно. Жена
Тенардье умерла в тюрьме во время следствия. Сам Тенардье и его дочь
Азельма, последние, кто остался от злополучной семьи, снова канули во тьму.
Пучина социального Неведомого беззвучно сомкнулась над этими существами. Не
осталось на поверхности ни зыби, ни ряби, ни темных концентрических кругов,
которые указывали бы, что туда что-то упало и что надо опустить туда лот.
Жена Тенардье умерла. Башка был признан непричастным к делу, Звенигрош
исчез, главные обвиняемые бежали из тюрьмы, и громкий судебный процесс о
засаде в лачуге Горбо почти ни к чему не привел. Дело так и осталось
довольно темным. Суд присяжных вынужден былудовольствоватьсядвумя
второстепенными обвиняемыми: один из них был Крючок, он же Весенний, он же
Гнус, другой - Пол-Лиарда, он же Два Миллиарда; обоих приговорили к десяти
годам галер. Их скрывшиеся сообщники были заочно присуждены к пожизненным
каторжным работам. Тенардье, как зачинщику и вожаку, был вынесен, также
заочно, смертный приговор. Приговор - вот единственное, что оставалось от
Тенардье и бросало зловещий свет на это исчезнувшее имя, подобно свече,
горящей у гроба.
Осуждение, заставляя Тенардье из страха быть пойманным отступать все
дальше на самое дно, еще сильнее сгущало мрак, который окутывал этого
человека.
Розыски второго незнакомца, того, что спас Мариуса, дали сперва
кое-какие результаты, но затем зашли в тупик. Удалось найти фиакр, который
привез Мариуса вечером 6 июня на улицу Сестер страстей господних. Извозчик
показал, что 6 июня по приказу полицейского агента он "проторчал" с трех
часов пополудни дотемна на набережной Елисейских полей, над отверстием
Главного водостока; что часам к девяти вечера решетка клоаки, выходящая на
берег реки, отворилась; оттуда показался человек; он нес на плечах другого,
по всей видимости мертвого; полицейский, который караулил это место,
арестовал живого и захватил мертвеца; по приказу агента он, извозчик,
погрузил "всю эту публику" в свой фиакр; они направились сперва на улицу
Сестер страстей господних и высадили там покойника, этот покойник и есть
господин Мариус, и он, извозчик, узнает его, хотя "нынче, спору нет, барин
живехонек"; после этого седоки снова влезли в карету, а он погнал лошадей
дальше; немного не доезжая ворот Архива, они велели ему остановиться; там,
прямо на улице, с ним расплатились и ушли, и полицейский увел с собой
второго человека; а больше он, извозчик, знать ничего не знает, к тому же
ночь была очень темная.
Сам Мариус, как мы уже говорили, ничего не мог восстановить в памяти.
Он помнит только, что сильная рука подхватила его сзади в ту минуту, как он
падал навзничь на баррикаде; после этого все угасло в его сознании. Он
пришел в себя только в доме Жильнормана.
Он терялся в догадках.
Не мог же он сомневаться в своем собственном тождестве! Как могло
случиться, однако, что, упав без чувств на улице Шанврери, он был подобран
полицейским на берегу Сены, возле моста Инвалидов? Кто-то, очевидно, донес
его от квартала Центрального рынка до самых Елисейских полей. Каким путем?
Через водосток. Неслыханное самопожертвование!
Кто это был? Кто же он?
Тот, кого разыскивал Мариус.
От этого человека, от его спасителя, не осталось ровно ничего - ни
следа, ни малейших примет.
Хотя Мариус вынужден был действовать здесь особенно осторожно, все же
он дошел в своих поисках вплоть до полицейской префектуры. Но там, как и
всюду, наведенные справки не привели к прояснению. Префектура знала еще
меньше, чем извозчик. Ни о каком аресте, произведенном 6 июня у решетки
Главного водостока, сведений не поступало; не было никакого полицейского
донесения об этом факте, - в префектуре склонны были считать это басней.
Авторство басни приписывали извозчику. Чтобы получить на водку, извозчик
способен на все, даже на игру воображения. Однако факт был неоспорим, и,
повторяем, Мариус не мог в нем сомневаться, иначе как усомнившись в своем
собственном тождестве.
Все казалось загадочным в этой странной истории.
Куда делся неизвестный, тот таинственный человек, который вышел, по
словам кучера, открыв решетку Главного водостока, неся на спине бездыханного
Мариуса, и был арестован караулившим его полицейским на месте преступления,
когда он спасал бунтовщика? И что сталось с самим полицейским? Почему он
молчал? Может быть, незнакомцу удалось бежать? Или он подкупил полицейского?
Почему этот человек не давал ничего знать о себе Мариусу, который был ему
всем обязан? Его бескорыстие казалось не менее поразительным, чем его
самоотверженность. Почему он не появлялся? Пусть он не нуждаетсяв
вознаграждении, но кто же отвергнет признательность? Не умер ли он? Что это
за человек? Каков он с виду? Никто не мог сказать точно. Извозчик говорил:
"Ночь была темная". А перепуганные Баск и Николетта только и смотрели, что
на своего молодого барина, залитого кровью. Один лишь привратник, вышедший
со свечой в ту трагическую минуту, заметил этого человека, и вот что он
сказал: "Страшно было глядеть на него".
В надежде, что это поможет при поисках, Мариус велел сохранить
окровавленную одежду, в которой его привезли к деду. Осматривая сюртук,
кто-то заметил, что одна пола была как-то странно разорвана. В ней
недоставало куска.
Однажды вечером в присутствии Козетты иЖанаВальжанаМариус
рассказывал об этом странном происшествии, о бесчисленных наведенных им
справках и о бесплодности своих усилий. Каменное лицо "господина Фошлевана"
вывело его из терпения. И с горячностью, в которой чувствовался сдерживаемый
гнев, он воскликнул:
- О да, кто бы он ни был, это человек высокого благородства! Вы знаете,
что он сделал! Он явился мне на помощь, словно архангел с неба. Ему пришлось
броситься в самую гущу битвы, унести меня, открыть вход в водосток, втащить
меня туда и нести на себе! Ему пришлось пройти более полутора лье по ужасным
подземным коридорам, согнувшись, сгорбившись, во тьме, в трясине клоаки,
больше полутора лье с мертвецом на спине! И с какой целью? С единственной
целью спасти мертвеца. Этим мертвецом был я. Он говорил себе: "Здесь, может
быть, еще теплится огонек жизни; я рискну своею собственной жизнью ради этой
слабой искорки". И он рисковал жизнью не один раз, а двадцать раз! И каждый
шаг грозил ему гибелью. Доказательством служит то, что при выходе из клоаки
он был арестован. Вы знаете, что тот человек действительно все это сделал? И
притом, не ожидая никакого вознаграждения. Кем я был? Повстанцем. Кем я был?
Побежденным. О, если бы шестьсот тысяч франков Козетты принадлежали мне...
- Они ваши, - перебил его Жан Вальжан.
- Так вот, - продолжал Мариус, - я отдал бы их все, чтобы разыскать
этого человека!
Жан Вальжан не промолвил ни слова.
* Книга шестая. БЕССОННАЯ НОЧЬ *
Глава первая. 16 ФЕВРАЛЯ 1833 ГОДА
Ночь с 16 на 17 февраля 1833 года была благословенной ночью. Над ее
мраком сияло небо рая. То была брачная ночь Мариуса и Козетты. День прошел
восхитительно.
Это был не тот лазурный праздник, о каком мечтал дедушка, не волшебная
феерия с херувимами и купидонами, порхающими вперемежку над головами
новобрачных, не свадебный пир, достойный быть запечатленным во фресках над
карнизом двери, но все же это был радостный и пленительный день.
Свадебные обычаи 1833 года отличались от нынешних. В то время французы
еще не заимствовали у Англии последней утонченной моды похищать свою жену,
бежать с ней, едва выйдя из церкви, прятаться, как бы стыдясь своего
счастья, и сочетать уловки скрывающегося банкрота с восторгами Песни песней.
В наше время считается почему-то целомудренным, изысканным и благопристойным
в часы райского блаженства трястись по ухабам в почтовой карете, прерывать
таинство щелканьем кнута, нанимать для брачного ложа кровать в трактире и
оставлять за собой в этой пошлой спальне, сдающейся за столько-то в ночь,
самое священное воспоминание своей жизни наряду с воспоминанием о шашнях
трактирной служанки с кучером дилижанса.
Во второй половине XIX века нам уже недостаточно мэра с шарфом,
священника с епитрахилью, закона и бога, нам необходим еще кучер из Лонжюмо,
его синяя куртка с красными отворотами и пуговицами в виде бубенчиков, бляха
на рукаве, кожаные зеленые штаны, его покрикивание на нормандских лошадок с
завязанными узлом хвостами, его фальшивые галуны, лоснящаяся шляпа, пыльные
космы, огромный кнут и ботфорты. Франция еще не достигла той степени
изящества, чтобы, подобно английской знати, осыпать карету новобрачных целым
градом стоптанных туфель и рваных башмаков в память о Черчилле, будущем
герцоге Мальборо, Мальбруке тож, который подвергся в день свадьбы нападению
разгневанной тетки, что якобы принесло ему счастье. Туфли и башмаки не
считаются еще у нас непременным условием свадебного празднества,но
наберитесь терпения, хороший тон продолжает распространяться, скоро мы
дойдем и до этого.
В 1833 году, как и сто лет назад, не было в обычае венчаться галопом.
В те времена люди воображали, как это ни странно, что венчание -
праздник семейный и общественный, что патриархальный пир нисколько не
испортит домашнего торжества, что веселье, пускай даже чрезмерное, зато
искреннее, не причинит счастью никакого вреда, что это добропорядочно и
достойно; слияние двух судеб, дающее начало семье, должно произойти под
домашним кровом, без свидетелей, в тиши супружеской спальни.
Словом, люди имели бесстыдство жениться дома.
Итак, согласно этому уже устарелому обычаю, свадьбу отпраздновали в
доме Жильнормана.
Как ни естественно и обычно такое событие, как брак, все же оглашение,
подписание брачного контракта, мэрия и церковь всегда связаны с известными
хлопотами. Со всем этим удалось управиться только к 16 февраля.
Между тем случилось так - мы отмечаем это обстоятельство просто из
пристрастия к точности, - что 16-е число пришлось на последний день
масленицы. Это вызвало разные сомнения и колебания, главным образом у
тетушки Жильнорман.
- Прощеный день, тем лучше! - воскликнул дед. - Ведь есть даже
поговорка:
На масленице брак затей -
Послушных народишь детей.
Станем выше предрассудков Назначим на шестнадцатое! Разве ты согласен
отложить, Мариус?
- Разумеется, нет, - отвечал влюбленный.
- Стало быть, повенчаемся! - заключил дед.
Итак, свадьба состоялась 16-го, несмотря на уличное гулянье. В этот
день шел дождь, но в небе всегда найдется кусочек лазури, которого довольно
для счастья влюбленных, - он виден им одним даже тогда, когда прочие
смертные прячутся под зонтом.
Накануне Жан Вальжан в присутствии Жильнормана передал Мариусу пятьсот
восемьдесят четыре тысячи франков.
Брачный договор предполагал общность имущества, и потому не требовалось
никаких формальностей.
Тусен с этого дня уже не нужна была Жану Вальжану, и Козетта, получив
Тусен в наследство, возвела ее в ранг горничной.
А для Жана Вальжана в доме Жильнорманов была выделена и обставлена
прекрасная комната; Козетта с такой ласковой настойчивостью сказала ему:
"Отец, я прошу вас!", что он почти обещал переселиться.
Незадолго досвадьбысЖаномВальжаномслучиласьнебольшая
неприятность: он порезал себе большой палец на правой руке. В этом не было
ничего серьезного; он никому не позволил ухаживать за собой - ни перевязать,
ни осмотреть свою рану, даже Козетте. Однако это заставило его забинтовать
руку и держать ее на перевязи, а также мешало ему что-либо подписывать.
Жильнорман, в качестве второго опекуна, исполнил за него эту обязанность.
Мы не поведем читателей ни в мэрию, ни в церковь. Влюбленных не принято
сопровождать так далеко; обычно к любовной драме теряют интерес, как только
на сцене появляется букет новобрачной. Мы ограничимся тем, что укажем на
одно происшествие, кстати сказать, не замеченное никем из свадебного
кортежа, случившееся на пути от улицы Сестер страстей господних к церкви св.
Павла.
В те дни заново мостили камнем северный конец улицы Сен-Луи, и,
начиная от Королевского парка, она была загорожена для проезда. Ввиду этого
свадебные кареты не могли следовать к церкви св. Павла прямым путем.
Приходилось изменить маршрут; проще всего было объехать бульваром. Один из
приглашенных заметил, что в канун поста там, наверно, будет большое
скопление экипажей. "Почему?" - спросил Жильнорман. "Из-заряженых".
"Чудесно, - заявил дед, - поедем по бульвару! Наши молодые люди женятся, они
вступают в серьезную эпоху жизни. Пусть напоследок полюбуются на маскарад".
Поехали бульваром. В первой свадебной карете сидели Козетта с тетушкой
Жильнорман и Жильнорман с Жаном Вальжаном. Мариус, пообычаю,еще
различенный с невестой, ехал в следующей. Свадебный поезд, свернув с улицы
Сестер страстей господних, включился в длинную вереницу экипажей, тянувшихся
нескончаемой цепью от улицы Мадлен к Бастилии и от Бастилии к улице Мадлен.
Ряженые наводняли бульвар. Время от времени начинал моросить дождь, но
паяцы, арлекины и шуты не унывали. Зимой 1833 года всеми владело веселое
настроение, и Париж перерядился в Венецию. Теперь уже не увидишь такой
масленицы. Вся жизнь превратилась в карнавал, потому-то и нет больше
настоящих карнавалов.
Боковые аллеи были переполнены прохожими, окна - любопытными. На
площадках, галереях, крышах театров теснились зрители. Помимомасок,
внимание привлекал обычный в канун поста, как и в день скачек в Лоншане,
церемониальный марш всевозможных экипажей. Тут были коляски, крытые повозки,
одноколки, кабриолеты, следовавшие по распоряжению полиции в строгом порядке
гуськом друг за дружкой, словно катясь по рельсам. Тот, кто едет в таком
экипаже, одновременно и зритель и зрелище. Полицейские направляли по обеим
сторонам бульвара две бесконечные параллельныевереницы,двигавшиеся
навстречу друг другу, и следили, чтобы ничто не нарушало этого двойного
течения, этого двойного потока экипажей, стремившихся одни вверх, другие
вниз - одни к Шоссе д'Антен, другие к Сент-Антуанскомупредместью.
Украшенные гербами экипажи пэров Франции и иностранных послов занимали
середину проезда, свободно передвигаясь в обоих направлениях. Некоторые
великолепные и шумные процессии,вособенностиМасленичногоБыка,
пользовались тем же преимуществом. Среди всенародного парижского веселья
проследовала, щелкая кнутом, и Англия, с оглушительным грохотом прокатила
почтовая карета лорда Сеймура, осыпаемая язвительными насмешками толпы.
В двойной цепи экипажей, вдоль которой, точно овчарки, скакали конные
стражники, из дверей солидных семейных рыдванов, набитых тетушками и
бабушками, то и дело высовывались свежие личики ряженых детей, семилетних
Пьерро, шестилетних Пьеретт, очаровательных малышей, гордившихся, что и они
принимают участие во всеобщем ликовании, преисполненных сознания важности
этой шутовской игры и степенных, как чиновники.
Время от времени где-нибудь в процессии экипажей происходил затор, и
тогда та или другая из параллельных цепей останавливалась, пока узел не
распутывался; достаточно было замешкаться одной коляске, чтобы задержать всю
вереницу. Затем движение восстанавливалось.
Свадебный поезд двигался в потоке, направлявшемся к Бастилии, вдоль
правой стороны бульвара. Напротив Капустного моста произошла небольшая
задержка. Почти в ту же минуту остановился и второй поток, с другой стороны
бульвара, направлявшийся к улице Мадлен. Свадебная карета очутилась как раз
напротив коляски с ряжеными.
Такие коляски, или, лучше сказать, повозки смасками,знакомы
парижанам. Если бы во вторник на масленой или в четверг в середине поста их
не оказалось, в этом заподозрили бы неладное и пошли бы толки: "Тут что-то
нечисто. Верно, ожидается смена министерства". Целая ораваКассандр,
Арлекинов, Коломбин, колыхающихся над головами прохожих,всевозможные
смешные фигуры, начиная с турка и кончая дикарем, маркизы в обнимку с
Геркулесами, рыночные торговки, от ругани которых заткнул бы уши сам Рабле,
как некогда опускал глаза Аристофан при виде менад, парики из пакли, розовые
трико, франтовские шляпы, шутовские очки, дурацкие колпаки с прицепленной
бабочкой, задорная перебранка с пешеходами, руки в боки, вызывающие позы,
голые плечи, лица в масках, разнузданная непристойность, разгул бесстыдства
на колесах с кучером в цветочном венке, - вот что такое повозка с ряжеными.
Греции нужна повозка Феспида. Франции нужен фургон Ваде.
Все можно пародировать, даже пародию. Сатурналия, озорная гримаса
античной красоты, все более искажаясь и грубея, обратилась в масленичное
гулянье. А вакханалия, некогда увенчанная гроздьями винограда, залитая
солнцем, смело открывавшая мраморную грудь в божественной своей полунаготе,
у нас, под суровым дыханием севера, поникнув в мокрых лохмотьях, стала
называться в конце концов карнавальной харей.
Обычай возить ряженых по городу восходит к древнейшимвременам
монархии. В приходно-расходных книгах Людовика XI значилось, что дворцовому
казначею было отпущено "двадцать су турской чеканки на три машкерадных
рыдвана для простонародья". В наши дни эти шумные ватаги тащатся всегда в
каком-нибудь древнем дилижансе, громоздясь на империале, или же вваливаются
скопом в казенное ландо с откинутым верхом. В один шестиместный экипаж их
набивается человек двадцать. Они пристраиваются на сиденьях, на откидных
скамейках, на краях откинутого верха, на дышле. Некоторые сидят верхом на
экипажных фонарях. Едут стоя, лежа, сидя, согнувшись в три погибели, свесив
ноги. Женщины сидят на коленях у мужчин. Эти живые пирамиды из беснующихся
горланящих людей видны издалека над колыхающимся морем голов. Битком набитые
повозки возвышаются среди общей толчеи, точно горы, струящие веселье. Оттуда
сыплются словечки Коле, Панара и Пирона, приправленные уличным жаргоном.
Оттуда изрыгают на толпу площадной катехизис. У перегруженного и несуразно
разросшегося экипажа вид самый победоносный. Впереди шум и гам, позади - дым
коромыслом. Там вопят, поют, галдят, гогочут, корчатся от хохота; там
грохочет веселье, искрятся насмешки, пышет румянцем благодушие; две клячи
тащат этот шутовской фарс, развернувшийся в апофеоз; это триумфальная
колесница Смеха.
Но смеха слишком циничного, чтобы быть искренним. И в самом деле, смех
звучит здесь подозрительно. У него своя цель. На него возложена обязанность
доказать парижанам, что карнавал состоялся.
Такие разудалые коляски, в глубине которых чудятся бог весть какие
мрачные тайны, наводят философа на размышления. За этим притаилась правящая
власть. Вы живо ощущаете таинственную связь между уличными агентами и
уличными девками.
Разумеется, весьма прискорбно, что мерзость, выставляемая напоказ,
способна вызывать безудержное веселье, что нагромождение бесчестья и позора
может разлакомить толпу,чтополицейскийсыск,служапроституции
пьедесталом, забавляет улицу площадной руганью, что улице любо глазеть, как
тащится на четырех колесах чудовищная груда живых тел, в мишуре и лохмотьях,
в грязи и блеске, горланя и распевая, что зеваки рукоплещут этому торжеству
всех пороков, что для простонародья праздник не в праздник, если в толпе не
прогуливаются эти выпущенные полицией двадцатиглавые гидры веселья. Но что
поделаешь? Эти телеги с человеческим отребьем, в лентах и в цветах, осуждены
и помилованы всенародным смехом. Всеобщий смех - соучастник всеобщего
падения нравов. Иные непристойные увеселения разлагают народ и превращают
его в чернь, а черни, как и тиранам, необходимы шуты. У короля есть Роклор,
а у народа Паяц. Париж - город великих безумств, кроме тех случаев, когда он
бывает столицей великих идей. Там карнавал неразрывно связан с политикой.
Надо признать, что Париж охотно смотрит комедию, которую разыгрывает перед
ним гнусность. Он требует от своих властителей - когда у него есть
властители - только одного: "Размалюйте мне грязь". Рим отличался теми же
вкусами. Рим любил Нерона. А Нерон был великий скоморох.
Как мы уже сказали, случилось, что одна из таких огромных повозок,
тащившая безобразную ораву замаскированных женщин и мужчин, застряла по
левую сторону бульвара в то самое время, когда свадебный кортеж остановился
по правую. Ряженые в коляске увидели на той стороне бульвара, как раз
напротив, карету с невестой.
- Гляди-ка, - воскликнула одна из масок, - свадьба!
- Похороны, а не свадьба, - возразила другая маска. - Вот у нас так
настоящая свадьба.
Не имея возможности на столь далеком расстоянии подразнить свадебный
поезд, опасаясь к тому же полицейского окрика, обе маски отвернулись.
Впрочем, спустя минуту у всех ряженых, набившихся в коляску, оказалось
дела по горло, так как толпа принялась задирать их и зубоскалить, выражая
этим, как принято на карнавале, свое одобрение: обе маски, завязавшие
разговор, принуждены были наравне с товарищами смело вступить в битву со
всей улицей, и им едва хватало боевых снарядов из их площадного репертуара,
чтобы отражать град непристойных шуток черни. Между масками и толпой
завязалась отчаянная перебранка чудовищными метафорами.
Тем временем двое других ряженых из той же коляски - старообразный
испанец с непомерно длинным носом и громадными черными усами и тощая, совсем
молоденькая рыночная торговка в полумаске - тоже заметили свадебный поезд и,
пока их спутники переругивались с прохожими, начали меж собой тихую беседу.
Их перешептывание заглушалось общим гвалтом и тонуло в нем. Открытая
коляска с ряжеными вымокла под дождем; февральский ветер неласков; сильно
декольтированная девица, с усмешкой отвечая испанцу, стучала зубами от
холода и кашляла.
Вот их диалог:
- Слушай-ка!
- Что, папаша?
- Видишь того старика?
- Какого старика?
- Вон там, в передней свадебной тарахтелке, с нашей стороны.
- У кого рука болтается на черной тряпке?
- Да.
- Вижу, ну и что?
- Мне сдается, я его знаю.
- Ну и ладно!
- Провалиться мне на месте, пускай у меня язык отсохнет, коли я не знаю
этого парижского плясуна.
- Нынче весь Париж плясун.
- Можешь ты увидеть невесту, если нагнешься?
- Нет.
- А жениха?
- В этой тарахтелке нет жениха.
- Да ну?
- Разве только второй старикан.
- Нагнись хорошенько и постарайся все-таки разглядеть невесту.
- Не могу.
- Ладно, все равно, а я знаю этого старика с обмотанной клешней,
разрази меня гром!
- А на кой тебе его знать?
- Мало ли что! Пригодится.
- Ну, а мне наплевать на стариков.
- Я его знаю!
- Ну и знай себе на здоровье.
- Какого дьявола он попал на свадьбу?
- Да мы-то ведь попали?
- Откуда едет эта свадьба?
- А я почем знаю?
- Слушай-ка!
- Ну?
- Тебе бы надо обделать одно дельце.
- Чего еще?
- Соскочи на мостовую да последи за свадьбой.
- Это зачем?
- Разнюхай, куда они едут и что это за птицы. Ну, прыгай живее, беги,
дочка, ты у меня шустрая.
- Я не могу сойти с коляски.
- Почему?
- Меня наняли.
- Тьфу пропасть!
- Нынче мне весь день работать на полицию в этом самом наряде.
- Что правда, то правда!
- Сойди я с коляски, меня первый же легавый застукает. Сам знаешь.
- Как не знать!
- На сегодня меня сторговали фараоны.
- Мне нет дела, кто тебя сторговал. Меня бесит этот старик.
- Тебя бесят старики? Полно, ты же не девчонка!
- Он едет в первой коляске.
- Ну и что же?
- В тарахтелке невесты.
- А дальше?
- Стало быть, это отец.
- А мне плевать!
- Говорят тебе, это отец.
- Отец так отец, эка невидаль!
- Слушай.
- Чего еще?
- Я могу выходить только в маске. Так я хорошо укрыт, никто не знает,
что я здесь. Но завтра уже не будет масок. Завтра покаянная среда. Я могу
засыпаться. Придется уползти в свою дыру. А ты свободна.
- Не так чтобы очень.
- Все же больше, чем я.
- Ладно, ну а дальше?
- Постарайся узнать, куда поехала свадьба.
- Куда она поехала?
- Да.
- Я и так знаю.
- Куда же она едет?
- На улицу Синий циферблат.
- Во-первых, она вовсе не в той стороне.
- Ну тогда к Винной пристани.
- А может, и еще куда?
- Это их дело. Свадьбы едут, куда хотят.
- Не в том суть. Говорят тебе, постарайся узнать, что это за свадьба со
стариком в пристяжке и где они живут.
- Да ты обалдел? Вот умора! Поди попробуй через неделю найти свадьбу,
которая проехала по Парижу во вторник на масленой. Ищи иголку в сене. Да
разве это мыслимо?
- Мало ли что! Надо постараться. Слышишь, Азельма?
В эту минуту обе вереницы экипажей по обеим сторонам бульвара тронулись
в путь в противоположных направлениях, и карета с масками потеряла из виду
"тарахтелку" с новобрачной.
Глава вторая. У ЖАНА ВАЛЬЖАНА РУКА ВСЕ ЕЩЕ НА ПЕРЕВЯЗИ
Осуществить свою мечту! Кому дано такое счастье? Должно быть, в небесах
намечают и избирают достойных; мы все, без нашего ведома, вчисле
кандидатов; ангелы подают голоса. Козетта и Мариус попаливчисло
избранников.
В мэрии и в церкви Козетта была ослепительно хороша и трогательна. Ее
наряжала Тусен с помощью Николетты.
Поверх чехла из белой тафты на ней было платье бельгийского гипюра,
фата из английских кружев, жемчужное ожерелье, венок из померанцевых цветов;
все было белое, и в этой белизне она блистала, как заря. От нее исходило
тонкое очарование, окружавшее ее сияющим ореолом; чудилось, будто земная
дева на ваших глазах превращается в богиню.
Красивые волосы Мариуса были напомажены и надушены; кое-где под густыми
кудрями виднелись бледные шрамы - рубцы от ран, полученных на баррикаде.
Дед, более чем когда-либо воплощая в своем наряде и манерах все
изящество и щегольство времен Барраса, величественно, с гордо поднятой
головой вел Козетту к венцу. Он заменял Жана Вальжана, который из-за
перевязанной руки не мог сам вести новобрачную.
Жан Вальжан, весь в черном, следовал за ними и улыбался.
- Ах, господин Фошлеван! - говорил дед. - Не правда ли, какой чудесный
день? Я голосую за отмену всех огорчений и скорбей. Надо, чтобы нигде отныне
не было места печали. Я предписываю всеобщее веселье, черт возьми! Зло не
имеет права на существование. Неужели есть еще на свете несчастные люди?
Честное слово, это позор для голубых небес. Зло не исходит от человека,
человек по существу добр. Центр управления всеми людскими бедствиями
находится в преисподней, иными словами, в Тюильрийской резиденции самого
Сатаны. Скажите на милость, я заговорил, как заправский демагог! Что ж, у
меня нет больше политических убеждений; пускай все люди будут богаты, пускай
радуются жизни - вот все, чего я хочу.
Когда по выполнении всех церемоний, - произнеся перед лицом мэра и
перед лицом священника все полагающиеся "да", подписав свое имя под брачным
контрактом в муниципалитете и в ризнице, обменявшись кольцами, постояв рядом
на коленях под белым муаровым венчальным покровом в облаках кадильного
"дыма, - новобрачные, Мариус весь в черном,Козеттавсявбелом,
предшествуемые швейцаром в полковничьих эполетах, который громко стучал по
плитам своей алебардой, прошли рука об руку, вызывая всеобщее восхищение и
зависть, меж двумя рядами умиленных зрителей,кцерковнымдверям,
распахнутым настежь, и направились к карете, даже тут Козетта не поверила,
что все это наяву. Она смотрела на Мариуса, смотрела на толпу, смотрела на
небо; она словно боялась пробудиться от сна. Ее изумленный, неуверенный вид
придавал ей особенное очарование. На обратном пути они сели в одну карету,
Мариус рядом с Козеттой; Жильнорман и Жан Вальжан поместились против них.
Тетушка Жильнорман отступила на задний план и ехала в следующей карете.
- Ну вот, дети мои, - говорил дед, - теперь вы - господин барон и
госпожа баронесса и у вас тридцать тысяч франков ренты.
Наклонившись к Мариусу, Козетта нежно прошептала ему на ухо своим
ангельским голоском:
- Значит, это правда? Я ношу твое имя. Я - госпожа Ты.
Юные существа сияли радостью. Длянихнаступилонеповторимое,
невозвратное мгновение: они достигли вершины, где их расцветшая юность
обрела всю полноту счастья. Как сказано в стихах Жана Прувера, обоим вместе
не было и сорока лет. То был чистейший союз: эти двое детей напоминали две
лилии. Они не видели, а созерцали друг друга. Мариус представлялся Козетте в
нимбе, Козетта являлась Мариусу на пьедестале. И на этом пьедестале и в этом
нимбе, как в двойном апофеозе, где-то в непостижимой дали, для Козетты - в
неясной дымке, для Мариуса - в блеске и пламени, брезжило нечто идеальное,
нечто реальное, место свидания грезы и поцелуя - брачное ложе.
Они с умилением вспоминали о прежних муках. Им казалось, что страдания,
бессонные ночи, слезы, тревоги, ужас, отчаяние, обернувшись лаской и светом,
усиливали очарование грядущего блаженного часа и что их горести были лишь
служанками, которые убирали к венцу их лучезарную радость. Выстрадать
столько, - как это хорошо! Былое горе окружало их счастье ореолом. Долгая
агония любви вознесла их на небеса.
Эти юные души были в одинаковом упоении, с оттенком страсти у Мариуса и
стыдливости у Козетты. Они говорили шепотом: "Мы навестим наш садик на улице
Плюме". Складки платья Козетты лежали на коленях Мариуса.
Этот день - неизъяснимое сплетение мечты и реальности, обладания и
грезы. Еще есть время, чтобы угадывать будущее. Какое невыразимое чувство -
в сиянии полдня мечтать о полуночи! Блаженство двух сердец передавалось
толпе и вызывало у прохожих радостное умиление.
Люди останавливались на Сент-Антуанской улице, против церкви св. Павла,
чтобы сквозь стекла экипажа полюбоваться померанцевыми цветами, трепетавшими
на головке Козетты.
Наконец они вернулись к себе, на улицу Сестер. Рука об руку с Козеттой,
торжествующий и счастливый Мариус взошел по той самой лестнице, по которой
его несли умирающим. Нищие, столпившиеся у дверей, деля меж собою щедрое
подаяние, благословляли молодых. Всюду были цветы. Дом благоухал не меньше,
чем церковь; после ладана - аромат роз. Влюбленным слышались голоса, поющие
в бесконечной вышине, в их сердцах пребывал бог, будущее представлялось им
небесным сводом, полным звезд, они видели над головой сияние восходящего
солнца. Вдруг раздался бой часов. Мариус взглянул на прелестную обнаженную
руку Козетты, на плечи, розовевшие сквозь кружева корсажа, и Козетта, уловив
его взгляд, покраснела до корней волос.
На свадьбу было приглашено много старых друзей семейства Жильнорман;
все теснились вокруг Козетты, наперебой осыпая ее любезностями; каждый
оспаривал честь первым назвать ее госпожой баронессой.
Офицер Теодюль Жильнорман, уже в чине капитана, прибыл из Шартра, где
стоял его эскадрон, чтобы присутствовать на венчанье кузена Понмерси.
Козетта не узнала его.
Да и он, избалованный успехом у женщин, помнил Козетту не больше, чем
любую другую.
"Как я был прав, что не поверил этой сплетне про улана!" - сказал себе
старик Жильнорман.
Никогда еще Козетта не была так нежна с Жаном Вальжаном. Подобно
дедушке Жильнорману, который изливал свою радость в афоризмах и изречениях,
она источала любовь и ласку, как благоухание. Счастливый желает счастья
всему миру.
В ее голосе звучали для Жана Вальжана давние детские интонации. Ее
улыбка ласкала его.
Свадебный стол был накрыт в столовой.
Яркое освещение - необходимая приправа к большому празднику. Мгла и
сумрак не по душе счастливым. Они отвергают черный цвет. Ночь привлекает их,
тьма - никогда. Если нет солнца, надо создать его.
Столовая весело играла огнями. Посредине, надстолом,покрытым
ослепительно белой скатертью, висела венецианская люстра с серебряными
подвесками и разноцветными птичками,синими,фиолетовыми,красными,
зелеными, сидевшими между свечей; на столе - жирандоли, по стенам -
трехсвечные и пятисвечные бра; стекло, хрусталь, бокалы, всевозможная
посуда, фарфор, фаянс, глазурь, золото, серебро - все сверкало и веселило
глаз. Промежутки между канделябрами были заполнены букетами - там, где не
было огней, пестрели цветы.
Три скрипки и флейта играли в прихожей под сурдинку квартеты Гайдна.
Жан Вальжан сидел в гостиной, у самой двери, так что ее широкая створка
почти закрывала его. За несколько минут до того, как пойти к столу, Козетта,
словно по наитию, подбежала к нему, расправила обеими руками подвенечное
платье и, сделав глубокий реверанс, спросила с шаловливой нежностью:
- Отец! Вы рады?
- Да, - отвечал Жан Вальжан, - я рад.
- Если так, то улыбнитесь.
Жан Вальжан улыбнулся.
Через несколько секунд Баск доложил, что обед подан.
Вслед за Жильнорманом, который вел под руку Козетту, приглашенные
проследовали в столовую и разместились вокруг стола согласно установленному
порядку.
По правую и по левую руку новобрачной стояли два больших кресла: одно -
для Жильнормана, другое - для Жана Вальжана. Жильнорман занял свое место.
Второе кресло осталось пустым.
Все искали глазами "господина Фошлевана".
Его не было.
Господин Жильнорман обратился к Баску:
- Ты не знаешь, где господин Фошлеван?
- Так точно, знаю, сударь, - отвечал Баск. - Господин Фошлеван велел
мне передать вашей милости, что у него разболелась рука и он не может
отобедать с господином бароном и госпожой баронессой. Он просил извинить его
и сказал, что придет завтра утром. Он сию минуту вышел.
Пустое кресло на миг омрачило веселье свадебного пира. Но если здесь не
хватало Фошлевана, зато Жильнорман был налицо, и дед сиял за двоих. Он
объявил, что, вероятно, г-ну Фошлевану нездоровится ионпоступает
благоразумно, ложась спать пораньше, но что рана у него пустячная. Всех
успокоило такое объяснение. Да и что значил один темный уголок в таком море
веселья? Козетта и Мариус переживали одну из тех блаженных эгоистических
минут, когда человек не способен испытывать ничего, кроме счастья. К тому же
Жильнормана осенила блестящая мысль:
- Черт возьми, зачем креслу пустовать? Пересядь сюда, Мариус. Твоя
тетушка разрешит, хоть и имеет на тебя право. Это кресло как раз для тебя.
Это вполне законно и очень мило. Счастливец рядом со счастливицей.
Весь стол разразился рукоплесканиями. Мариус занял место Жана Вальжана,
рядом с новобрачной, и дело обернулось так, что Козетта, опечаленная уходом
Жана Вальжана, в конце концов оказалась довольна. Козетта не пожалела бы о
боге, если бы его место занял Мариус. Она поставила свою хорошенькую ножку в
белой атласной туфельке на ногу Мариуса.
Лишь только кресло было занято, все позабыли о Фошлеване;его
отсутствия уже никто не замечал. Не прошло и пяти минут, как весь стол шумел
и веселился, позабыв обо всем.
За десертом Жильнорман встал и, подняв бокал шампанского, который он
налил до половины, чтобы не расплескать его своими дрожащими старческими
руками, провозгласил тост за здоровье молодых.
- Вам не отвертеться нынче от двух проповедей! - воскликнул он. - Утром
вы слушали священника, вечером вам придется выслушать старогодеда.
Внимание! Я хочу дать вам совет: обожайте друг друга. Я не стану ходить
вокруг да около, я перейду прямо к цели - будьте счастливы. Нет в природе
никого мудрее, чем влюбленные голубки. Философы учат: "Будьте умеренны в
удовольствиях". А я говорю: "Дайте себе волю, бросьте поводья!" Влюбляйтесь,
как черти. Будьте безумцами. Философы порют чушь. Я бы заткнул им всю их
философию обратно в глотку. Разве может быть в жизни слишком много
благоухания, слишком много распустившихся роз, соловьиного пения, зеленых
листьев, алой зари? Разве можно любить чрезмерно? Разве можно нравиться друг
другу чересчур? Берегись, Эстелла, ты слишком прелестна; берегись, Неморин,
ты чересчур красив! Что за чепуха! Разве можно знать меру восторгам,
очарованиям, ласкам? Разве можно быть слишком живым? Разве можно быть
слишком счастливым? "Будьте умеренны в удовольствиях". Благодарю покорно!
Долой философов! Ликовать - вот в чем мудрость. Ликуйте же, возликуем же!
Счастливы ли мы оттого, что добры, или добры оттого, что счастливы? Почему
знаменитый брильянт называется Санси - потому ли, что принадлежал Арле де
Санси, или потому, что весит сто шесть каратов? {Игра слов: centsix (сан си)
- сто шесть.} Почем я знаю? Жизнь полным-полна таких проблем; самое важное
- владеть Санси и наслаждаться счастьем. Будем же счастливы, не мудрствуя
лукаво. Будем слепо повиноваться солнцу. Что такое солнце? Это любовь. Кто
говорит "любовь", тот говорит "женщина". Вы хотите знать, что такое
всемогущество? Извольте, - это женщина. Спросите у нашего демагога Мариуса,
не стал ли он рабом маленькой тиранки Козетты. И ведь по собственной охоте,
плут эдакий! О женщина! Ни одному Робеспьеру не удержать власти, а женщина
царит от века. Я роялист, но признаю отныне только эту королеву. Что такое
Адам? Это царство, которым управляла Ева. Для Евы не существует никакого
восемьдесят девятого года. Был королевский скипетр, увенчанный лилией, была
императорская держава, был железный скипетр Карла Великого, был золотой
скипетр Людовика Великого, и революция все их согнула меж пальцев, как
грошовую безделушку; с ними покончено, они сломаны, они валяются на полу,
нет больше скипетров. Но попробуйте устроить революцию против кружевного
платочка, надушенного пачулями! Хотел бы я посмотреть на это. Ну-ка
попытайтесь. Почему он так прочен? Потому что это просто тряпочка. Ах, вы из
девятнадцатого века? Ну что ж, а мы из восемнадцатого! И мы были не глупее
вас. Не воображайте, будто вы перевернули вселенную, если стали называть
наше моровое поветрие холерой, а наш танец бурре - качучей. Чтобы там ни
случилось, во все времена придется любить женщин. Бьюсь об заклад, что и вам
не уйти от них. Эти бесовки для нас - ангелы. Да, любовь, женщина, поцелуй -
это заколдованный круг, откуда, держу пари, не выбраться никому из вас; я,
например, охотно бы туда вернулся. Кто из вас видел, как, смиряя все бури,
глядясь в волны, подобно женщине, подымается в бесконечную высь звезда
Венера, великая кокетка небесной бездны, Селимена океана? Океан - это
суровый Альцест. Ну что же, пусть он брюзжит, сколько хочет, - когда
восходит Венера, ему волей-неволей приходится улыбаться. Эта грубая скотина
покоряется. Все мы таковы. Гнев, буря, гром и молния, брызги пены до
облаков. Но стоит женщине появиться, стоит звезде взойти - падайте ниц!
Полгода назад Мариус сражался; теперь он женится. И хорошо делает. Да,
Мариус, да, Козетта; вы правы. Смело живите друг для друга, целуйтесь,
милуйтесь, пускай все лопнут от зависти, глядя на вас, боготворите друг
друга. Подбирайте клювом все соломинки счастья, какие только есть на земле,
и свейте из них себе гнездышко на всю жизнь. Любить, быть любимым, - ей-ей,
это не диво, когда вы молоды! Не воображайте, пожалуйста, будто вы первые
все это выдумали. И я тоже грезил, мечтал, вздыхал, и мою душу заливал
лунный свет. Любовь - это младенец, которому от роду шесть тысяч лет. Любовь
имеет полное право на длинную седую бороду. Мафусаил - молокосос в сравнении
с Купидоном. Вот уже шестьдесят веков мужчина и женщина выпутываются из
беды, любя друг друга. Дьявол лукав, он возненавидел человека; человек еще
лукавее - он возлюбил женщину. Это принесло ему больше добра, чем дьявол
причинил ему зла. Такая хитрость изобретена еще во времена земного рая.
Друзья мои! Это старая история, но она вечно нова. Воспользуйтесь ею. Будьте
Дафнисом и Хлоей, пока не придет пора стать Филемоном и Бавкидой. Живите
так, чтобы, когда вы вдвоем, вам ничего бы не требовалось больше, чтобы
Козетта была солнцем для Мариуса, чтобы Мариус был вселенной для Козетты.
Козетта! Пусть улыбка мужа станет для вас ясным днем. Мариус! Пусть слезы
жены станут для тебя ненастьем. И пусть никогда в вашей жизни не будет
непогоды. Вы ухитрились выудить в жизненной лотерее счастливый билет -
любовь, увенчанную браком; вам достался главный выигрыш, берегите же его,
как зеницу ока, заприте его на ключ, не транжирьте его, обожайте друг друга
и - пошлите к черту все остальное! Верьте моим словам. Это вещает сам
здравый смысл. Здравый смысл не может лгать. Молитесь друг на друга. Каждый
по-своему поклоняется богу. Разрази меня гром, если не лучший способ чтить
бога - любить свою жену! Я люблю тебя - вот мой катехизис. Кто любит, тот
благочестив. В своем любимом ругательстве Генрих Четвертый сочетает святость
с обжорством и пьянством. "Свято-пьяное-брюхо!" Я не поклонник такой
религии. Здесь забыта женщина. От кого угодно, а уж от Генриха Четвертого я
этого не ожидал. Друзья мои, да здравствует женщина! Я старик, если верить
людям; но как это ни удивительно, я чувствую, что молодею. Я охотно гулял бы
по лесам и слушал пастушью свирель. Красота и счастье этих детей опьяняют
меня. Я и сам бы не прочь жениться, если бы кто-нибудь пошел за меня.
Немыслимо представить себе, что бог сотворил нас для чего-нибудь другого;
обожать, ухаживать, ворковать голубком, петьпетухом,целоватьсяи
обниматься с утра до ночи, охорашиваться перед своей женкой, гордиться,
ликовать, распускать хвост - вот цель жизни. Угодно вам или нет, а вот что
мы думали в наше время, когда были молоды. Ухты,сколькобыло
восхитительных женщин в старину, сколько прелестниц, сколько чудесниц! Я
немало произвел опустошений в их сердцах. Итак, любите друг друга. Если не
любить друг друга, то я, право, не понимаю, зачем, собственно, наступала бы
весна; тогда я просил бы всемогущего бога забрать назад и запереть в
кладовую все прекрасные творения, которыми он нас дразнит: и цветы, и
птичек, и хорошеньких девушек. Дети мои, примите благословение старика.
Вечер прошел оживленно, весело, очаровательно. Превосходное настроение
деда задавало тон всему пиршеству; каждый невольно заражался этим почти
столетним благодушием. Немножко танцевали, много смеялись;этобыла
благонравная свадьба. На нее смело можно было пригласить Доброе старое
время. Впрочем, оно и так присутствовало здесь в лице Жильнормана.
После шума наступила тишина.
Новобрачные скрылись.
Вскоре после полуночи дом Жильнормана обратился в храм.
Здесь мы остановимся. У порога брачной ночи стоит ангел; он улыбается,
приложив палец к губам.
Душа предается размышлениямпередсвятилищем,гдесовершается
торжественное таинство любви.
Над этой обителью должно появляться сияние. Сокрытое в ней счастье
должно проникать сквозь камни стен в виде слабых лучей и пронизывать ночной
мрак. Не может быть, чтобы это священное,предопределенноесудьбою
празднество не излучало бы в бесконечность дивного света. Любовь - это
божественный горн, где происходит слияние мужчины и женщины; единое,
тройственное, совершенное существо, человеческое триединство выходит из
этого горна. Рождение единой души из двух должно вызывать волнение в
неведомом. Любовник - это жрец; непорочную деву объемлет сладостный страх.
Какая-то доля этой радости воспаряет к богу. Где истинный брак, где любовь,
там свет идеала. Брачное ложе во тьме - как луч зари. Если бы смертному
взору было дано лицезреть чудесные и грозные видения горнего мира, мы
увидели бы, как сонмы ночных духов, крылатых незнакомцев, голубых пришельцев
из невидимых сфер склоняются над этимсветлымчертогом,умиленные,
благословляющие, с отблеском земного блаженства на божественных ликах,
указывая один другому на робкую и смущенную девственную супругу. Если бы в
этот несравненный час упоенные страстью новобрачные, уверенные, что они
наедине, прислушались, они различили бы смутный шелест крыл в своей
опочивальне. Истинному блаженству сопричастны ангелы. Вся ширь небес служит
сводом этому маленькому темному алькову. Когда уста, освященные любовью,
сливаются в животворящем лобзании, не может быть, чтобы этот неизъяснимый
поцелуй не отозвался трепетом там, высоко, втаинственныхзвездных
пространствах.
Только такое блаженство истинно. Нет других радостей, кроме этих.
Любовь - вот единственное счастье на земле. Все остальное - юдоль слез.
Любить, испытать любовь - этого достаточно. Не требуйте большего. Вам
не найти другой жемчужины в темных тайниках жизни. Любовь - это свершение.
Глава третья. НЕРАЗЛУЧНЫЙ
Куда исчез Жан Вальжан?
Вскоре после того как он, по ласковому настоянию Козетты, заставил себя
улыбнуться, Жан Вальжан поднялся с места и, пользуясь тем, что никто не
обращал на него внимания, незаметно вышел в прихожую. Это была та самая
комната, куда он вошел восемь месяцев тому назад, весь черный от грязи,
крови и пороха, когда принес деду его внука. Старинные стенные панели были
увешаны гирляндами листьев и цветов; на диване, куда в тот вечер положили
Мариуса, сидели теперь музыканты. Разряженный Баск, во фраке, в коротких
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145
146
147
148
149
150
151
152
153
154
155
156
157
158
159
160
161
162
163
164
165
166
167
168
169
170
171
172
173
174
175
176
177
178
179
180
181
182
183
184
185
186
187
188
189
190
191
192
193
194
195
196
197
198
199
200
201
202
203
204
205
206
207
208
209
210
211
212
213
214
215
216
217
218
219
220
221
222
223
224
225
226
227
228
229
230
231
232
233
234
235
236
237
238
239
240
241
242
243
244
245
246
247
248
249
250
251
252
253
254
255
256
257
258
259
260
261
262
263
264
265
266
267
268
269
270
271
272
273
274
275
276
277
278
279
280
281
282
283
284
285
286
287
288
289
290
291
292
293
294
295
296
297
298
299
300
301
302
303
304
305
306
307
308
309
310
311
312
313
314
315
316
317
318
319
320
321
322
323
324
325
326
327
328
329
330
331
332
333
334
335
336
337
338
339
340
341
342
343
344
345
346
347
348
349
350
351
352
353
354
355
356
357
358
359
360
361
362
363
364
365
366
367
368
369
370
371
372
373
374
375
376
377
378
379
380
381
382
383
384
385
386
387
388
389
390
391
392
393
394
395
396
397
398
399
400
401
402
403
404
405
406
407
408
409
410
411
412
413
414
415
416
417
418
419
420
421
422
423
424
425
426
427
428
429
430
431
432
433
434
435
436
437
438
439
440
441
442
443
444
445
446
447
448
449
450
451
452
453
454
455
456
457
458
459
460
461
462
463
464
465
466
467
468
469
470
471
472
473
474
475
476
477
478
479
480
481
482
483
484
485
486
487
488
489
490
491
492
493
494
495
496
497
498
499
500
501
502
503
504
505
506
507
508
509
510
511
512
513
514
515
516
517
518
519
520
521
522
523
524
525
526
527
528
529
530
531
532
533
534
535
536
537
538
539
540
541
542
543
544
545
546
547
548
549
550
551
552
553
554
555
556
557
558
559
560
561
562
563
564
565
566
567
568
569
570
571
572
573
574
575
576
577
578
579
580
581
582
583
584
585
586
587
588
589
590
591
592
593
594
595
596
597
598
599
600
601
602
603
604
605
606
607
608
609
610
611
612
613
614
615
616
617
618
619
620
621
622
623
624
625
626
627
628
629
630
631
632
633
634
635
636
637
638
639
640
641
642
643
644
645
646
647
648
649
650
651
652
653
654
655
656
657
658
659
660
661
662
663
664
665
666
667
668
669
670
671
672
673
674
675
676
677
678
679
680
681
682
683
684
685
686
687
688
689
690
691
692
693
694
695
696
697
698
699
700
701
702
703
704
705
706
707
708
709
710
711
712
713
714
715
716
717
718
719
720
721
722
723
724
725
726
727
728
729
730
731
732
733
734
735
736
737
738
739
740
741
742
743
744
745
746
747
748
749
750
751
752
753
754
755
756
757
758
759
760
761
762
763
764
765
766
767
768
769
770
771
772
773
774
775
776
777
778
779
780
781
782
783
784
785
786
787
788
789
790
791
792
793
794
795
796
797
798
799
800
801
802
803
804
805
806
807
808
809
810
811
812
813
814
815
816
817
818
819
820
821
822
823
824
825
826
827
828
829
830
831
832
833
834
835
836
837
838
839
840
841
842
843
844
845
846
847
848
849
850
851
852
853
854
855
856
857
858
859
860
861
862
863
864
865
866
867
868
869
870
871
872
873
874
875
876
877
878
879
880
881
882
883
884
885
886
887
888
889
890
891
892
893
894
895
896
897
898
899
900
901
902
903
904
905
906
907
908
909
910
911
912
913
914
915
916
917
918
919
920
921
922
923
924
925
926
927
928
929
930
931
932
933
934
935
936
937
938
939
940
941
942
943
944
945
946
947
948
949
950
951
952
953
954
955
956
957
958
959
960
961
962
963
964
965
966
967
968
969
970
971
972
973
974
975
976
977
978
979
980
981
982
983
984
985
986
987
988
989
990
991
992
993
994
995
996
997
998
999
1000