широкую отдушину, - по-видимому, смотровой колодец улицы Анжу, - пробивался
дневной свет. Жан Вальжан нежным, осторожным движением, словно брат -
раненого брата, опустил Мариуса на приступок у стены. Окровавленное лицо
Мариуса, озаренное бледным светом, проникавшим через отдушину, казалось
лицом мертвеца на дне могилы. Глаза его были закрыты, волосы прилипли к
вискам красными склеенными прядями, безжизненные, застывшие руки висели, как
плети, в углах губ запеклась кровь. В узле галстука виднелся сгусток крови,
складки рубашки запали в открытые раны, сукно сюртука бередило свежие порезы
на теле. Осторожно раздвинув кончиками пальцев края одежды, Жан Вальжан
приложил руку к его груди; сердце еще билось. Жан Вальжан разорвал свою
рубашку, постарался как можнолучшеперевязатьраныиостановил
кровотечение; затем, склонившись в полусвете над бесчувственным и почти
бездыханным Мариусом, он устремил на него взгляд, полный смертельной
ненависти.
Перевязывая Мариуса, он нашел в его карманах две вещи: забытый со
вчерашнего дня кусок хлеба и записную книжку. Он съел хлеб и раскрыл книжку.
На первой странице он нашел написанные почерком Мариуса три строчки, о
которых помнит читатель:
"Меня зовут Мариус Понмерси. Прошу доставить мое тело деду моему, г-ну
Жильнорману, улица Сестер страстей господних, N 6, в Маре".
Жан Вальжан прочел эти три строчки при свете, проникавшем из отдушины,
на миг замер, потом задумчиво проговорил вполголоса: "Улица Сестер страстей
господних, N 6, г-н Жильнорман". Потом он вложил записную книжку обратно в
карман Мариуса. Он поел, и силы возвратились к нему; снова взвалив Мариуса
на спину, он заботливо уложил его голову на своем правом плече и стал
спускаться по водостоку.
Главный водосток, проложенный в лощине поруслуМенильмонтана,
простирается в длину почти на две мили. Дно его на значительном протяжении
вымощено камнем.
У Жана Вальжана не было того факела, каким пользуемся мы, чтобы
осветить читателю его подземное странствие, - он не знал названий улиц.
Ничто не указывало ему, какой район города он пересекал или какое расстояние
преодолел. Лишь по световым пятнам, которые встречались время от времени на
его пути и становились все бледнее, он мог судить, что солнце уже не
освещает мостовой и что день склоняется к вечеру. А по шуму колес над
головой, который из непрестанного перешел в прерывистый и, наконец, почти
затих, он заключил, что уже вышел за пределы центральных кварталов и
приближается к пустынным окраинам, возле внешних бульваров или отдаленной
набережной. Где меньше домов и улиц, там меньше и отдушин в клоаке. Вокруг
Жана Вальжана сгущалась тьма. Это не мешало ему идти вперед, пробиваясь
ощупью во мраке.
Внезапно его охватил ужас.
Глава пятая. ПЕСОК КОВАРЕН, КАК ЖЕНЩИНА: ЧЕМ ОН ПРИМАНЧИВЕЙ, ТЕМ ОПАСНЕЙ
Он почувствовал, что входит в воду и что под ногами его уже не каменные
плиты, а вязкий ил.
На побережье Бретани или Шотландии случается иногда, что какой-нибудь
путник или рыбак, отойдя во время отлива по песчаной отмели далеко от
берега, вдруг замечает, что уже несколько минут ступает с трудом. Земля под
его ногами словно превращается в смолу, подошвы прилипают к ней; это уже не
песок, а клей. Отмель как будто суха, но при каждом шаге, едва переставишь
ногу, след заполняется водой. А между тем пейзаж не меняется: бесконечно
тянется берег, он ровен, однообразен, песок всюду кажется одинаковым, ничто
не отличает твердой почвы от зыбкой, буйный рой водяных блох по-прежнему
весело скачет у ног прохожего. Человек продолжает свой путь, идет вперед,
направляется к суше, старается держаться ближе к береговому откосу. Он
ничуть не встревожен. О чем ему беспокоиться? Только с каждым шагом тяжесть
в ногах почему-то возрастает. Вдруг он чувствует, что вязнет. Он увяз на два
или три дюйма. Положительно, он сбился с дороги, он останавливается, чтобы
определить направление. И тут он смотрит себе на ноги. Ног не видно. Их
покрывает песок. Он вытаскивает ноги из песка, хочет вернуться, поворачивает
назад - и увязает еще глубже. Песок доходит ему до щиколоток, он вырывается
и бросается влево, песок доходит до икр; он кидается вправо, песок достигает
колен. И тут, к невыразимому своему ужасу, он понимает, что попал в зыбучие
пески, что под его ногами та страшная стихия, где человеку так же невозможно
ходить, как рыбе плавать. Он швыряет прочь свою ношу, если она у него есть,
он освобождается от груза, словно корабль, терпящий бедствие, поздно: он
провалился выше колен.
Он зовет на помощь, размахивает шапкой или платком, песок засасывает
его все глубже и глубже, если берег безлюден, если жилье далеко, если
песчаная отмель пользуется дурной славой, если не сыщется поблизости
какого-нибудь смельчака - кончено его засосал песок. Он обречен на ужасную
медленную смерть, неминуемую, беспощадную, которую нельзя ни отсрочить, ни
ускорить, которая длится часами, нескончаемо долго, она настигает вас
здоровым, свободным, полным сил, хватает вас за ноги и при каждом вашем
крике, при каждой попытке вырваться тащит все глубже, словно желая наказать
за сопротивление еще более мучительным объятием, она медленно увлекает
человека в землю, дав ему время налюбоваться горизонтом, деревьями, зелеными
полями, дымом хижин в долине, парусами кораблей в море, порхающими и поющими
кругом птицами, солнцем, небесами. Зыбучие пески - это могила, смытая
морским приливом и поднимающаяся из недр земли за живой добычей. Каждый миг
- безжалостный могильщик. Несчастный пытается сесть, лечь, ползти, но всякое
движение хоронит его все глубже, он выпрямляется - и погружается еще больше,
он чувствует, что тонет, он кричит, умоляет, взывает к небесам, ломает руки,
впадает в отчаянье. Вот уже песок ему по пояс, на поверхности только грудь и
голова. Он простирает руки, испускает яростные вопли, вонзает ногти в песок,
пытаясь ухватиться за сыпучий прах, опирается на локти, чтобы вырваться из
этого мягкого футляра, исступленно рыдает; песок поднимается все выше. Песок
доходит до плеч, до подбородка; теперь видно только лицо. Рот еще кричит,
песок заполняет рот; настает молчание. Глаза еще смотрят, песок засыпает
глаза, наступает мрак. Постепенно исчезает лоб, толькопрядиволос
развеваются над песком: высовывается рука, пробиваяпесчануюгладь,
судорожно двигается,сжимаетсяипропадает.Зловещееисчезновение
человека...
Иногда пески засасывают всадника вместе с лошадью, иногда возницу
вместе с повозкой; трясина поглощает все. Потонуть в ней совсем не то, что
потонуть в море. Здесь затопляет человека земля. Земля, пропитанная океаном,
становится западней. Она простирается перед вами, точноравнина,и
разверзается под ногами, точно вода. Пучине свойственно подобное коварство.
Несчастный случай, всегда возможный на некоторых морских побережьях,
лет тридцать назад мог произойти и в парижской клоаке.
До 1833 года, когда наконец были начаты важные усовершенствования, в
подземной сточной сети Парижа нередко происходили внезапные обвалы.
Кое-где в подпочву, особенно в рыхлые породы, просачивалась вода; тогда
настил, будь он мощенный камнем, как в старинных водостоках, или бетонный на
известковом растворе, как в новых галереях, потерявопору,начинал
прогибаться. Прогиб такого настила вел к трещине, а трещина - к обвалу.
Настил обрушивался на значительном протяжении. Эта расселина, эта щель,
открывавшая пучину грязи, на профессиональном языке называлась провалом, а
самая грязь - плывуном. Что такое плывуны? Это зыбучие пески морского
побережья, оказавшиеся под землей; это песчаный грунт горы Сен-Мишель,
перенесенный в клоаку. Разжиженная почва кажется расплавленной; в жидкой
среде все ее частицы находятся во взвешенном состоянии; это уже не земля и
не вода. Иногда топь достигает значительной глубины. Нет ничего опаснее
встречи с нею. Если там больше воды, вам грозит мгновенная смерть - вас
затопит; если больше земли, вам грозит медленная смерть - вас засосет.
Представляете ли вы себе такую смерть? Она страшна на морском берегу,
какова же она в клоаке? Вместо свежего воздуха, яркого света, ясного дня,
чистого горизонта, шума волн, вольных облаков, изливающих животворный дождь,
вместо белеющих вдалеке лодок, вместо не угасающей до последней минуты
надежды, надежды на случайного прохожего, на возможное спасение, взамен
всего этого - глухая тишина, слепой мрак, черные своды, готовая зияющая
могила, смерть в трясине под толщей земли! Медленная гибель от недостатка
воздуха среди мерзких отбросов, каменный мешок, где в грязнойжиже
раскрывает когти удушье и хватает за горло, предсмертный хрип среди
зловония, тина вместо песка, сероводород вместо ветра, нечистоты вместо
океана! Звать на помощь, скрипеть зубами, корчиться, биться и погибать,
когда над самой вашей головой шумит огромный город и ничего о вас не знает!
Невыразимо страшно так умереть! Смерть искупает иногда свою жестокость
неким грозным величием. На костре или при кораблекрушении можно проявить
доблесть, в пламени или в морской пене сохранить достоинство: такая гибель
преображает человека. Здесь же этого нет. Тут смерть нечистоплотна. Здесь
испустить дух унизительно. Даже предсмертные видения, проносящиеся мимо, и
те внушают отвращение. Грязь - синоним позора. Тут все ничтожно, гнусно,
презренно. Утонуть в бочке с мальвазией, подобно Кларенсу, - еще куда ни
шло; но захлебнуться в выгребной яме, как д'Эскубло, - ужасно. Барахтаться
там омерзительно: там бьются в предсмертных судорогах, увязая в грязи. Там
такой мрак, что можно счесть его адом, такая тина, что можно принять ее за
болото; умирающий не знает, станет он бесплотным призраком или обратится в
жабу.
Могила всюду мрачна; здесь же она безобразна.
Глубина плывунов изменялась так же, как их протяженность и плотность, в
зависимости от состояния подпочвы.Иногдапровалдостигалглубины
трех-четырех футов, порою - восьми или десяти, иногда же в нем не могли
найти дна. В одном месте ил казался почти твердым, в другом - почти жидким.
В плывуне Люньер человек тонул бы в течение целого дня, тогда как топь
Фелипо поглотила бы его за пять минут. Трясина выдерживает человека дольше
или меньше, в зависимости от своей плотности. Ребенок может спастись там,
где провалится взрослый. Первое условие спасения - это избавиться от всякого
груза. Сбросить с себя мешок с инструментами, или корзинку, или творило с
известкой - вот с чего начинал рабочий в клоаке, когда чувствовал, что почва
под ним начинает оседать.
Провал могли вызвать разные причины: рыхлость грунта,случайный
оползень на недоступной исследованию глубине,бурныелетниеливни,
непрерывные зимние осадки, осенние моросящиедожди.Иногдатяжесть
окружающих домов, построенных на мергелевой или песчаной почве, прогибала
своды подземных галерей и заставляла их покоситься, а порой, не выдержав
давления, трескался и раскалывался фундамент. Лет сто назад осевшее здание
Пантеона завалило часть подземелий в горе Сент-Женевьев. Когда под тяжестью
домов происходил обвал в клоаке, это разрушение иной раз оставляло след
наверху в виде рассевшихся булыжников мостовой, ощерившихся, точно зубья
пилы; такая щель вилась по всей линии треснувшего свода, и тогда, видя
повреждение, можно было принять срочные меры. Нередко, однако, внутреннее
повреждение не обозначалось на поверхности никакими рубцами. В таких случаях
несдобровать было рабочим клоаки! Войдя без предосторожности в обвалившийся
водосток, они легко могли погибнуть. В старинных реестрах упоминается немало
рабочих, погребенных таким образом в плывунах. Там перечислено много имен;
среди прочих имя некоего Блеза Путрена, провалившегося при обвале водостока
под улицей Заговенья; Блез Путрен приходился братом последнему могильщику
кладбища, так называемого Костехранилища Инносан, Никола Путрену, который
работал там вплоть до 1785 года, когда это кладбище перестало существовать.
В те же реестры попал и упомянутый нами юный, прелестный виконт
д'Эскубло, один из героев осады Лериды, которые шли на приступ в шелковых
чулках, с оркестром скрипачей во главе. Застигнутый ночью у своей кузины,
герцогини де Сурди, д'Эскубло утонул в трясине Ботрельи, куда он укрылся,
чтобы спастись от герцога. Когда г-же де Сурди сообщили о его гибели, она
потребовала флакон с солями и так долго нюхала его, что забыла о слезах. В
подобных случаях никакая любовь не устоит, клоака потушит ее. Гepo откажется
обмыть труп Леандра, Фисба заткнет нос при виде Пирама и скажет: "Фи!"
Глава шестая. ПРОВАЛ
Перед Жаном Вальжаном был провал.
Подобного рода разрушения в то время часто происходили в подпочве
Елисейских полей, где грунт неудобен для гидравлических работ и недостаточно
прочен для подземных сооружений из-за необычайной плывучести. Этот грунт
превосходит плывучестью даже рыхлые пески квартала Сен-Жорж, где с ними
удалось справиться лишь при помощи бетонного фундамента, даже пропитанные
газом глинистые пласты квартала Мучеников, настолько разжиженные, что
подземную галерею под улицей Мучеников пришлось заключить в чугунную трубу.
Когда в 1836 году под предместьем Сент-Оноре разрушили для перестройки
древний каменный водосток, куда сейчас углубился Жан Вальжан, то зыбучие
пески - основная подпочва Елисейских полей до самой Сены - оказались столь
серьезным препятствием, что работы затянулись почтинаполгода,к
величайшему огорчению прибрежных жителей, в особенности владельцев особняков
и роскошных карет. Земляные работы были там не только трудными: они были
опасными. Правда, надо принять во внимание, что в том году дожди лили
непрерывно четыре с половиной месяца и Сена три раза выступала из берегов.
Провал, который встретился на пути Жана Вальжана, был вызван вчерашним
ливнем. Из-за оседания каменного настила, плохо укрепленного на песчаной
подпочве, там образовалось большое скопление дождевых вод. Вода просочилась
под настил, после чего произошел обвал. Прогнувшийся фундамент опустился в
трясину. На каком протяжении? Установить невозможно. Мрак в этом месте был
непрогляднее, чем где бы то ни было. Это был омут грязи в пещере ночи.
Жан Вальжан почувствовал, что мостовая ускользает у него из-под ног. Он
ступил в яму. На поверхности была вода, на дне - тина. Все равно надо было
пройти. Возвращаться назад немыслимо. Мариус, казалось, был при последнем
издыхании, и сам он изнемогал. Да и куда ему идти? Жан Вальжан двинулся
вперед. К тому же на первых порах яма показалась ему неглубокой. Но чем
дальше он продвигался, тем глубже увязали ноги. Вскоре тина дошла ему до
икр, а вода выше колен. Он шагал, поднимая Мариуса обеими руками как можно
выше над водой. Тина доходила ему теперь уже до колен, а вода до пояса. Он
уже не мог вернуться назад. Его затягивало все глубже и глубже. Ил,
достаточно плотный, чтобы выдержать тяжесть одного человека, не мог,
очевидно, выдержать двоих. Мариусу и Жану Вальжану удалось бы выбраться
только поодиночке. Но Жан Вальжан продолжал идти вперед, неся на себе
умирающего, а может быть, - кто знает? - мертвеца.
Вода доходила ему до подмышек, он чувствовал, что тонет; он - едва-едва
передвигал ноги в этой глубокой тине. Толща грязи, служившая опорой, была в
то же время и препятствием. Он по-прежнему приподнимал Мариусанад
поверхностью и с нечеловеческим напряжением сил двигался вперед, погружаясь
все глубже. Над водой оставалась только голова и две руки, державшие
Мариуса. Где-то на старинной картине всемирного потопа изображена мать,
которая вот так поднимает над головой своего ребенка.
Он погрузился еще глубже, он запрокинул голову, чтобы не захлебнуться,
тот, кто увидел бы это лицо во тьме, принял бы его за маску, всплывшую над
водой. Жан Вальжан смутно различал над собой свесившуюся голову и посинелое
лицо Мариуса. Он сделал последнее отчаянное усилие и шагнул вперед; вдруг
нога его наткнулась на что-то твердое, нашла точку опоры. Еще миг, и было бы
поздно!
Он выпрямился, в каком-то исступлении рванулся вперед и словно прирос к
этой точке опоры. Она показалась ему первой ступенькой лестницы, ведущей к
жизни.
Опора, обретенная им в трясине в последний предсмертный миг, оказалась
началом каменного настила, который не обрушился, а только осел и прогнулся
под водой, подобно доске. Хорошо выложенный настил в такихслучаях
выгибается дугой и держится прочно. Эта часть мощеного дна водостока,
наполовину затопленная, но устойчивая, представляла собою своего рода
лестницу, и, попав на эту лестницу, человек был спасен. Жан Вальжан поднялся
по наклонной плоскости и достиг другого края провала.
Выходя из воды, он споткнулся о камень и упал на колени. Приняв это за
указание свыше, он так и остался коленопреклоненным, от всей души вознося
безмолвную молитву богу.
Потом он встал, весь дрожа, закоченев от холода, задыхаясь от смрада,
сгибаясь под тяжестью раненого, которого тащил на себе, с него струились
потоки грязи, но душа была полна неизъяснимым светом.
Глава седьмая. ПОРОЮ ТЕРПЯТ КРУШЕНИЕ ТАМ, ГДЕ НАДЕЮТСЯ ПРИСТАТЬ К БЕРЕГУ
И он снова пустился в путь.
Но, если в трясине он не лишился жизни, то, казалось, лишился там всех
своих сил. Напряжение последних минут доконало его. Усталость дошла до
такого предела, что через каждые три-четыре шага он принужден был делать
передышку и прислоняться к стене. Однажды, когда ему пришлось присесть на
выступ у стены, чтобы переложить Мариуса поудобнее, он почувствовал, что не
может подняться. Но если телесные его силы иссякли, то воля не была
сломлена. И он встал.
Он пошел вперед с отчаянием, почти бегом, сделал так шагов сто, не
поднимая головы, не переводя духа, и вдруг стукнулся о стену. Он достиг
угла, где водосток сворачивает в сторону, и так как он шел с низко опущенной
головой, то на повороте наткнулся на стену. Он поднял глаза и вдруг, в конце
подземелья, где-то впереди, далеко-далеко - увидел свет. На этот раз свет не
казался угрожающим, это был приветливый белый свет. Дневной свет.
Жан Вальжан видел впереди дверь на волю.
Если бы среди адского пекла душа грешника увидела вдруг выход из геенны
огненной, она испытала бы то же, что испытал Жан Вальжан. В безумном порыве,
на своих искалеченных, обгорелых крыльях она устремилась бы к лучезарным
вратам. Жан Вальжан уже не чувствовал усталости, не ощущал тяжести Мариуса,
стальные мышцы его снова напряглись. Он уже не шел, а бежал. И все яснее и
яснее впереди обозначался просвет. Это была полукруглая арка, расположенная
ниже постепенно опускавшегося свода и более узкая, чем галерея, суживавшаяся
по мере того, как понижался свод. Конец туннеля напоминал собою внутренность
воронки, с узким, неудобным выходом, вроде калитки смирительного дома,
подходящей для тюрьмы, но никак недляклоаки;впоследствииэта
несообразность была исправлена.
Жан Вальжан подошел к отверстию.
Здесь он остановился.
Это действительно был выход, но выйти было невозможно.
Арка была забрана толстой решеткой, а на решетке, которая, по всей
видимости, редко поворачивалась на проржавленных петлях и плотно прилегала к
каменному наличнику, висел массивный замок, красный от ржавчины и похожий на
громадный кирпич. Была видна замочная скважина и тяжелый замочный язык,
глубоко задвинутый в железную скобу. Замок, по-видимому, был заперт на два
поворота и казался крепким тюремным замком, на какие не скупился в те
времена старый Париж.
По ту сторону решетки - свежий воздух, река, дневной свет, береговая
коса, узкая, но не настолько, чтобы нельзя было пройти по ней, отдаленные
набережные Парижа - этой бездны, где так легко скрыться, широкий горизонт,
свобода. Направо, вниз по реке, виднелся Иенский мост, налево, вверх по
течению, - мост Инвалидов - самое подходящее место, чтобы дождаться темноты
и незаметно ускользнуть. Это был один из самых безлюдных уголков Парижа,
набережная против Большого Камня. Сквозь железные прутья решетки влетали и
вылетали мухи.
Было, вероятно, около половины девятого вечера. Начинало смеркаться.
Жан Вальжан положил Мариуса у стены, на сухую часть каменного пола, и,
подойдя к решетке, судорожно впился в прутья обеими руками; толчок был
бешеный, результата никакого. Решетка не дрогнула. Жан Вальжан рванул каждый
прут по очереди, надеясь, что удастся выломать наименее прочный и, орудуя им
как рычагом, приподнять дверь или сбить замок. Ни один прут не подался. Даже
у тигра зубы в деснах не сидят так прочно. Ни рычага, ничего тяжелого под
рукой. Препятствие было непреодолимо. Отворить дверь невозможно.
Неужели их ждал тут конец? Что делать? Как быть? Вернуться назад,
начать сызнова страшное путешествие, уже раз им проделанное, он был не в
силах. К тому же, как снова перебраться через топь, откуда они выбрались
чудом? Да и помимо топи, разве не было там полицейского патруля, от
которого, конечно, не удалось бы скрыться во второй раз? Куда же идти? Какое
направление избрать? Спускаться по уклону вовсе не значило дойти до цели.
Даже если найдется другой выход, он тоже окажется замурованнымили
загороженным решеткой. Очевидно, все выходы запирались таким образом.
Решетка, через которую они проникли, лишь случайно оказалась неисправной,
остальные колодцы клоаки были надежно закрыты. Они спаслись лишь для того,
чтобы попасть в темницу.
Это был конец. Все, что совершил Жан Вальжан, оказалось бесполезным.
Силы иссякли, надежды рухнули.
Оба запутались в необъятной темной паутине смерти, и Жан Вальжан
чувствовал, как, раскачивая черные нити, ползет к ним во мраке чудовищный
паук.
Он повернулся спиной к решетке и опустился, вернее, рухнул, на каменные
плиты, возле все еще неподвижного Мариуса; голова его склонилась к коленям.
Выхода нет! Это была последняя капля в чаше отчаяния.
О чем думал Жан Вальжан в смертельной тоске? Не о себе и не о Мариусе.
Он думал о Козетте.
Глава восьмая. ЛОСКУТ ОТ РАЗОРВАННОГО СЮРТУКА
Вдруг чья-то рука, тронув его за плечо, вывела из забытья, и чей-то
голос проговорил шепотом:
- Добычу пополам!
Что это? Здесь кто-то есть. Ничто так не напоминает бреда, как
отчаяние. Жан Вальжан подумал, что бредит. Он не слышал шагов. Что же это
такое? Он поднял глаза.
Перед ним стоял человек.
Человек был одет в блузу; он стоял босиком, держа башмаки в левой руке;
очевидно, он снял их, чтобы неслышно подкрасться к Жану Вальжану.
Как ни неожиданна была встреча, Жан Вальжан не сомневался ни минуты; он
сразу узнал человека. Это был Тенардье.
Жан Вальжан привык к опасностям и умел быстро отражать внезапное
нападение; даже захваченный врасплох, он сразу овладел собой. Притом, его
положение не могло стать хуже, чем было: отчаяние, достигшее крайних
пределов, уже ничем нельзя усугубить, и даже сам Тенардье неспособен был
сгустить мрак этой ночи.
С минуту оба выжидали.
Приложив правую ладонь козырьком ко лбу, Тенардье нахмурил брови и
прищурился, слегка сжав губы, стараясь хорошенько разглядеть незнакомца. Ему
это не удалось. Жан Вальжан, как мы уже сказали, сидел спиной к свету и
вдобавок был так обезображен, так залит кровью и запачкан грязью, что даже в
яркий день его невозможно было бы узнать. Напротив, освещенный спереди, со
стороны решетки, белесоватым, но, при всей его мертвенности, отчетливым
светом подземелья, Тенардье, согласно избитому, но меткому выражению, "сразу
бросился в глаза" Жану Вальжану. Этого неравенства условий оказалось
достаточно, чтобы Жан Вальжан получил некоторое преимуществовтой
таинственной дуэли, какая должна была завязаться между двумя людьми в разных
положениях.
Жан Вальжан выступал на поединке с закрытым лицом, а Тенардье - без
маски.
Жан Вальжан сразу понял, что Тенардье не узнал его.
Несколько мгновений они разглядывали друг друга в полусвете, как бы
примеряясь один к другому. Первым нарушил молчание Тенардье:
- Как ты думаешь выбраться отсюда?
Жан Вальжан не ответил.
Тенардье продолжал:
- Отмычка здесь не поможет А выйти тебе отсюда надо.
- Это верно, - сказал Жан Вальжан.
- Так вот, добычу пополам.
- Что ты хочешь сказать?
- Ты пришил человека. Дело твое. Но ключ-то у меня.
Тенардье указал пальцем на Мариуса.
- Я тебя не знаю, - продолжал он, - но хочу тебе помочь. Ты, я вижу,
свой парень.
Жан Вальжан начал догадываться: Тенардье принимал его за убийцу.
Тенардье заговорил снова:
- Слушай, приятель. Коли ты прикончил молодца, так уж, верно, обшарил
его карманы. Давай мне половину. А я отомкну тебе дверь.
Вытащив наполовину из-под дырявой блузы тяжелый ключ, он добавил:
- Хочешь поглядеть, каков из себя ключ от воли? Вот он, полюбуйся.
Жан Вальжан был до такой степени ошарашен, что не верил собственным
глазам. Неужели само провидение явилось ему в столь отвратительном обличье,
неужели светлый ангел вырос из-под земли под видом Тенардье?
Тенардье засунул руку за пазуху, вытащил из объемистого внутреннего
кармана веревку и протянул Жану Вальжану.
- Держи-ка, - сказал он, - вот тебе еще веревка в придачу.
- Зачем мне веревка?
- Надо бы еще и камень, да их много снаружи. Там целая куча щебня.
- Зачем мне камень?
- Вот болван! Придется же бросить в реку эту падаль, стало быть, нужны
и веревка и камень. А то всплывет наверх.
Жан Вальжан взял веревку. В иные минуты человек машинально соглашается
на все.
Тенардье прищелкнул пальцами, как будто его поразила внезапная мысль:
- Скажи-ка, приятель, как это ты ухитрился выбраться из трясины? Я не
мог на это решиться... Фу, как от тебя воняет!
Помолчав, он заговорил снова:
- Я задаю тебе вопросы, ты не отвечаешь - дело твое! Готовишься к
допросу у следователя? Поганая минутка! Конечно, коли вовсе не говорить, не
рискуешь проговориться. А все-таки, хоть я тебя не вижу и по имени не знаю,
мне все ясно - кто ты и чего тебе надо. Видали мы таких. Ты легонько подшиб
этого молодца, а теперь хочешь его сплавить. Тебе нужна река, - чтобы концы
в воду. Вот я и помогу тебе выпутаться. Выручить славного малого из беды -
это по мне.
Хваля Жана Вальжана за молчание, он тем не менее явно старался вызвать
его на разговор. Он хватил его по плечу, пытаясь разглядеть лицо сбоку, и
воскликнул, не особенно, впрочем, повышая голос:
- Кстати, насчет трясины. Экий болван! Почему ты не сбросил его туда?
Жан Вальжан хранил молчание.
Тенардье, жестом положительного, солидного человека подтянув к самому
кадыку тряпку, заменявшую ему галстук, продолжал:
- А, пожалуй, ты поступил неглупо. Завтра рабочие пришли бы затыкать
дыру и уж, верно, нашли бы там этого подкидыша. А тогда шаг за шагом,
потихоньку-полегоньку напали бы на твой след и добрались до тебя самого.
Ага, скажут, кто-то ходил по клоаке! Кто такой? Откуда он вышел? Не видал ли
кто, когда он выходил? Легавым ума не занимать стать. Водосток - доносчик,
непременно выдаст. Ведь такая находка тут - редкость: в клоаку мало кто
заходит по делу, а река - для всех. Река - что могила. Ну, пускай через
месяц выудят утопленника из сеток Сен-Клу. А на черта он годится? Падаль, и
больше ничего. Кто убил человека? Париж. Суд даже и следствия не начнет. Ты
ловкий пройдоха.
Чем больше болтал Тенардье, тем упорнее молчал Жан Вальжан. Тенардье
снова тряхнул его за плечо.
- А теперь давай по рукам. Поделимся. Я показал тебе ключ, покажи свои
деньги.
Вид у Тенардье был беспокойный, дикий, недоверчивый, угрожающий и
вместе с тем дружелюбный.
Странное дело, в повадках Тенардье чувствовалось что-то неестественное,
ему словно было не по себе; хоть он и не напускал на себя таинственности,
однако говорил тихо и время от времени, приложив палец к губам, шептал:
"Тсс!" Трудно было угадать почему. Кроме них двоих, тут никого не было. Жану
Вальжану пришло в голову, что где-нибудь неподалеку, в закоулке, скрываются
другие бродяги и у Тенардье нет особой охоты делиться с ними добычей.
Тенардье опять заговорил:
- Давай кончать. Сколько ты наскреб в ширманах у этого разини?
Жан Вальжан порылся у себя в карманах.
Как мы помним, у него была привычка всегда иметь при себе деньги. В
тяжелой, полной опасностей жизни, на которую он был обречен, это стало для
него законом. На сей раз, однако, он был застигнут врасплох. Накануне
вечером, находясь в подавленном, мрачном состоянии, он забыл, переодеваясь в
мундир национальной гвардии, захватить с собой бумажник. Только в жилетном
кармане у него нашлось несколько монет. Он вывернул пропитанные грязью
карманы и выложил на выступ стены один золотой, две пятифранковых монеты и
пять или шесть медяков по два су.
Тенардье выпятил нижнюю губу, выразительно покрутив головой.
- Да ты же его придушил задаром! - сказал он. С полной бесцеремонностью
он принялся обшаривать карманы Жана Вальжана и карманы Мариуса. Жан Вальжан
не мешал ему, стараясь, однако, не поворачиваться лицом к свету. Ощупывая
одежду Мариуса, Тенардье, с ловкостью опытного карманника,ухитрился
оторвать лоскут от его сюртука и незаметно спрятать за пазуху, вероятно
рассчитывая, что этот кусок материи может когда-нибудь ему пригодиться,
чтобы опознать убитого или выследить убийцу. Но, кроме упомянутых тридцати
франков, он не нашел ничего.
- Что верно, то верно, - пробормотал он, - один на другом верхом, и у
обоих ни шиша.
И, позабыв свое условие "добычу пополам", забрал все.
Глядя на медяки, он было заколебался, но, подумав, тоже сгреб их в
ладонь, ворча:
- Все равно! Можно сказать, без пользы пришил человека.
После этого он опять вытащил из-под блузы ключ.
- А теперь, приятель, выходи. Здесь, как на ярмарке, плату берут при
выходе. Заплатил - убирайся вон.
Может ли быть, чтобы, выручив незнакомца при помощи ключа и выпустив на
волю вместо себя другого, он руководился чистым и бескорыстным намерением
спасти убийцу? В этом мы позволим себе усомниться.
Тенардье помог Жану Вальжану снова взвалить Мариуса на плечи, затем на
цыпочках подкрался к решетке и, подав Жану Вальжану знак следовать за ним,
выглянул наружу, приложил палец к губам и застыл на мгновение, как бы
выжидая; наконец, осмотревшись по сторонам, вложил ключ в замок. Язычок
замка скользнул в сторону, и дверь отворилась. Не было слышно ни скрипа, ни
стука. Все произошло в полной тишине. Было ясно, что решетка и дверные петли
заботливо смазывались маслом и отворялись гораздо чаще, чем можно было
подумать. Эта тишина казалась зловещей; за ней чудились тайные появления и
исчезновения, молчаливый приход и уход людей ночного промысла, волчий
неслышный шаг преступления. Клоака, очевидно, укрывала какую-то таинственную
шайку. Безмолвная решетка была их сообщницей.
Тенардье приотворил дверцу ровно на столько, чтобы пропустить Жана
Вальжана, запер решетку, дважды повернул ключ в замке и скрылся во мгле.
Будто прошел на бархатных лапах тигр. Минуту спустя это провидение в
отвратительном обличье сгинуло среди непроницаемой тьмы.
Жан Вальжан очутился на воле.
Глава девятая. ЧЕЛОВЕК, ЗНАЮЩИЙ ТОЛК В ТАКИХ ДЕЛАХ, ПРИНИМАЕТ МАРИУСА ЗА МЕРТВЕЦА
Жан Вальжан опустил Мариуса на берег.
Они были на воле!
Миазмы, темнота, ужас остались позади. Он свободно дышал здоровым,
чистым, целебным воздухом, который хлынул на него живительным потоком.
Кругом стояла тишина, отрадная тишина ясного безоблачного вечера. Сгущались
сумерки, надвигалась ночь, великая избавительница, верная подруга всем, кому
нужен покров мрака, чтобы отогнать мучительную тревогу. С неба нисходило
бесконечное успокоение. Легкий плеск реки у ног напоминал звук поцелуя. С
высоких вязов Елисейских полей доносились диалогиптичьихсемейств,
перекликавшихся перед сном. Кое-где на светло-голубом небосклоне выступили
звезды; бледные, словно в грезах, они мерцали в беспредельной глубине едва
заметными искорками. Вечер изливал на Жана Вальжанавсеочарование
бесконечности.
Стоял тот неуловимый и дивный час, который нельзя назвать ни днем, ни
ночью. Было уже достаточно темно, чтобы потеряться на расстоянии, и еще
достаточно светло, чтобы узнать друг друга вблизи.
Жан Вальжан на несколько секунд поддался неотразимому обаянию этого
ласкового и торжественного покоя; бывают минуты забытья, когда страдания и
тревоги перестают терзать несчастного; мысль затуманивается, благодатный
мир, словно ночь, обволакивает мечтателя, и душа в лучистых сумерках,
подобно небу, тоже озаряется звездами. Жан Вальжан невольноотдался
созерцанию этой необъятной светящейся мглы над головой, задумавшись, он
погрузился в торжественную тишину вечного неба, словно в очистительную
купель самозабвения и молитвы. Потом, спохватившись, словно вспомнив о
долге, он нагнулся над Мариусом и, зачерпнув в ладонь воды, брызнул ему
несколько капель в лицо. Веки Мариуса не разомкнулись, но полуоткрытый рот
еще дышал.
Жан Вальжан собирался зачерпнуть еще воды, но вдруг почувствовал
какое-то неясное беспокойство, - так бывает, когда кто-то не замеченный вами
стоит у вас за спиной.
Нам уже приходилось прежде описывать это ощущение, знакомое всякому
человеку.
Он обернулся.
Как и в прошлый раз, кто-то действительно был за его спиной.
Человек высокого роста, в длинном сюртуке, скрестив руки и зажав в
правом кулаке дубинку со свинцовым набалдашником, стоял в нескольких шагах
позади Жана Вальжана, склонившегося над Мариусом.
Сгустившийся сумрак придавал ему облик привидения. Человека суеверного
испугала бы темнота, человека разумного - дубинка.
Жан Вальжан узнал Жавера.
Читатель, разумеется, уже догадался, что преследователем Тенардье был
не кто иной, как Жавер. Неожиданно выйдя целым и невредимым с баррикады,
Жавер тут же отправился в полицейскую префектуру, во время короткой
аудиенции доложил обо всем префекту и тотчас вернулся к исполнению своих
обязанностей, в которые входило, как мы помним из найденного при нем листка,
особое наблюдение за правым берегом Сены,вдольЕлисейскихполей,
привлекавшим с некоторых пор внимание полиции. Там он заметил Тенардье и
пошел за ним следом. Остальное мы уже знаем.
Нам понятно также, что решетка, столь предупредительно отворенная перед
Жаном Вальжаном, была хитрой уловкой со стороны Тенардье. Тенардье чуял, что
Жавер все еще здесь; человек, которого преследуют, наделен безошибочным
нюхом; необходимо было бросить кость этой ищейке. Убийца! Какая находка! Это
был жертвенный дар, на который всякий польстится. Выпуская на волю Жана
Вальжана вместо себя, Тенардье науськивал полицейского на новую добычу,
сбивал его со следа, отвлекая внимание на более крупного зверя, вознаграждал
Жавера за долгое ожидание, что всегда лестно для шпиона, а сам, заработав
вдобавок тридцать франков, твердо рассчитывал ускользнуть при помощи этого
маневра.
Жан Вальжан попал из огня да в полымя. Перенести две такие встречи одну
за другой, попасть от Тенардье к Жаверу - было тяжким ударом.
Жавер не узнал Жана Вальжана, который, как мы говорили, стал на себя
непохож. Не меняя позы и лишь крепче сжав неуловимым движением дубинку в
руке, он спросил отрывисто и спокойно:
- Кто вы такой?
- Я.
- Кто это вы?
- Жан Вальжан.
Жавер взял дубинку в зубы, наклонился, слегка присев, положил свои
могучие руки на плечи Жану Вальжану, сдавив их, словно тисками, вгляделся и
узнал его. Их лица почти соприкасались. Взгляд Жавера был страшен.
Жан Вальжан словно не почувствовал хватки Жавера; так лев не обратил бы
внимания на когти рыси.
- Инспектор Жавер! - сказал он. - Я в вашей власти. К тому же с
нынешнего утра я считаю себя вашим пленником. Я не для того дал вам свой
адрес, чтобы скрываться от вас. Берите меня. Прошу вас об одном...
Жавер, казалось, не слышал его слов. Он впился в Жана Вальжана своим
пронзительным взглядом. Стиснутые челюсти и поджатые губы служили признаком
свирепого раздумья. Наконец, он отпустил Жана Вальжана, выпрямился во весь
рост, снова взял в руки дубинку и, точно в забытьи, скорее пробормотал, чем
проговорил:
- Что вы здесь делаете? И кто этот человек?
Он продолжал обращаться на "вы" к Жану Вальжану.
Жан Вальжан ответил, и звук его голоса как будто пробудил Жавера:
- О нем-то я как раз и хотел говорить с вами. Поступайте со мною, как
вам угодно, но помогите мне сначала доставить его домой. Только об этом я и
прошу.
Лицо Жавера скривилось, как бывало всякий раз, когда он боялся, что его
сочтут способным на уступку. Однако он не отказал.
Он опять нагнулся, вытащил из кармана платок и, намочив его в воде,
вытер окровавленный лоб Мариуса.
- Этот человек был на баррикаде, - сказал он вполголоса, как бы про
себя. - Это тот, кого называли Мариусом.
Первоклассный шпион все подсмотрел, все подслушал, все расслышал и все
запомнил, ожидая смерти, он выслеживал даже в агонии и, стоя одной ногой в
могиле, продолжал брать все на заметку. Он схватил руку Мариуса, нащупывая
пульс.
- Он ранен, - сказал Жан Вальжан.
- Он умер, - сказал Жавер.
Жан Вальжан возразил:
- Нет. Пока еще жив.
- Значит, вы принесли его сюда с баррикады? - спросил Жавер.
Видно, он был сильно озабочен, раз не стал допрашивать о подозрительном
бегстве через подземелье клоаки и даже не заметил, что Жан Вальжан обошел
молчанием его вопрос.
Да и Жана Вальжана занимала, казалось, одна-единственная мысль. Он
снова заговорил:
- Он живет в Маре, на улице Сестер страстей господних, у своего деда...
Я забыл его имя.
Жан Вальжан пошарил в карманах Мариуса, вынул его записную книжку,
раскрыл исписанную карандашом страницу и протянул Жаверу.
В вечернем небе брезжило еще достаточно света, и можно было читать. К
тому же глаза Жавера фосфоресцировали, как глаза хищных ночных птиц. Он
разобрал написанные Мариусом строчки и проворчал сквозь зубы:
- Жильнорман, улица Сестер страстей господних, номер шесть.
Потом крикнул:
- Извозчик!
Читатель помнит о фиакре, стоявшем в ожидании на всякий случай.
Записную книжку Мариуса Жавер оставил у себя.
Минуту спустя карета съехала на берег по спуску к водопою, Мариуса
перенесли на заднее сиденье, а Жавер уселся рядом с Жаном Вальжаном на
передней скамейке.
Дверца захлопнулась, и фиакр быстро покатил вдоль набережной по
направлению к Бастилии.
Свернув с набережной, они поехали по улицам. Извозчик, возвышаясь на
козлах черным силуэтом, подхлестывал тощих лошадей. В карете царило ледяное
молчание. В углу экипажа неподвижное тело Мариуса с поникшей головой, с
безжизненно висевшими руками и вытянутыми ногами как будто ждало, чтобы его
положили в гроб; Жан Вальжан казался сотканным из мрака, а Жавер - изваянным
из камня. В этой темной карете, которая, словно неверной вспышкой молнии, по
временам озарялась внутри мертвенным, синеватым светом уличного фонаря,
случай зловеще свел и сопоставил три воплощения трагической неподвижности -
труп, призрак, статую.
Глава десятая. ВОЗВРАЩЕНИЕ БЛУДНОГО СЫНА
При каждом толчке экипажа с волос Мариуса падали капли крови.
Уже совсем стемнело, когда фиакр подъехал к дому номер 6 на улице
Сестер страстей господних.
Жавер вышел из кареты первым, бегло взглянул на номер над воротами и,
приподняв тяжелый кованый молоток, украшенный по старинной моде изображением
столкнувшихся лбами козла и сатира, громко постучал. Дверь приоткрылась.
Жавер распахнул ее. Из-за двери, зевая, выглянул заспанный привратник со
свечой в руке.
Весь дом спал. В Маре ложатся засветло, особенно в дни уличных
волнений. Этот мирный старый квартал, перепуганный революцией,искал
спасения в сне; так дети в страхе перед букой поспешно прячут голову под
одеяло.
Жан Вальжан с помощью кучера вынес Мариуса из кареты; Жан Вальжан
держал его под мышки, а извозчик за ноги.
Неся его таким образом, Жан Вальжан просунул руку под его разорванное
платье и удостоверился, что сердце еще бьется. Оно билось даже немного
сильнее, словно движение экипажа вызвало у раненого приток жизненных сил.
Жавер спросил привратника резким тоном, как и подобало представителю
власти обращаться со слугою бунтовщика:
- Живет тут кто-нибудь по фамилии Жильнорман?
- Живет. Что вам угодно?
- Мы привезли его сына.
- Сына? - тупо переспросил привратник.
- Он умер.
Показавшийся за спиной Жавера оборванный и грязный Жан Вальжан, на
которого привратник уставился с ужасом, подал ему знак, что это неправда.
Привратник, казалось, не понял ни слов Жавера, ни знаков Жана Вальжана.
Жавер продолжал:
- Он пошел на баррикаду - и вот, доигрался.
- На баррикаду?! - вскричал привратник.
- Его там убили. Поди разбуди отца.
Привратник не трогался с места.
- Ступай же! - повторил Жавер и добавил:
- Завтра тут будут похороны.
Для Жавера все события общественной жизни были распределеныпо
категориям, с этого начинаются бдительность и надзор; любой случайности было
отведено определенное место; возможные события хранились, так сказать, в
особых ящиках,откудапоявлялисьвместеилипорознь,глядяпо
обстоятельствам; на улицах, например, могли происходить нарушения тишины,
бунты, карнавалы и похороны.
Привратник начал с того, что разбудил Баска. Баск разбудил Николетту,
Николетта разбудила тетушку Жильнорман. Но деда не тревожили, решив, что чем
позже он узнает новость, тем лучше.
Мариуса внесли во второй этаж, впрочем, так осторожно, что в другой
половине дома никто этого не заметил, и уложили на старый диван в прихожей
Жильнормана. Когда Баск отправился за доктором, а Николетта стала рыться в
бельевых шкафах, Жан Вальжан почувствовал, что Жавер трогает его за плечо.
Он понял и спустился вниз, слыша позади шаги Жавера, который шел за ним по
пятам.
Привратник глядел им вслед с тем же сонным испуганным видом, с каким
встретил их появление.
Они снова сели в экипаж, а извозчик взобрался на козлы.
- Надзиратель Жавер! - сказал Жан Вальжан. - Окажите мне еще одну
милость.
- Какую? - сурово спросил Жавер.
- Позвольте мне зайти на минуту домой. А там делайте со мной, что
хотите.
Жавер помолчал, уткнув подбородок в воротник сюртука, затем опустил
переднее окошко кареты.
- Извозчик! - сказал он. - На улицу Вооруженного человека, номер семь.
Глава одиннадцатая. ПОТРЯСЕНИЕ НЕЗЫБЛЕМЫХ ОСНОВ
За все время пути они больше не раскрывали рта.
Что хотел сделать Жан Вальжан? Довести до конца начатоедело:
предупредить Козетту, сообщить ей, где находится Мариус, дать ей, быть
может, другие полезныеуказания,сделать,еслиуспеет,последние
распоряжения. Что же до него, до его собственной судьбы, то все было
кончено, он попал в руки Жавера и не сопротивлялся. Другой человек в таком
положении подумал бы, вероятно, о веревке, полученной от Тенардье, и о
перекладинах решетки в первой же тюремной камере, куда он попадет; но со
времени встречи с епископом всякое покушение, даже на собственную жизнь,
представлялось Жану Вальжану несовместимым с религией.
Самоубийство, это таинственное насилие над неведомым, быть может, в
какой-то мере убивающее душу, казалось ему невозможным.
В самом начале улицы Вооруженного человека фиакр остановился, так как
она была слишком узка для проезда экипажей. Жавер и Жан Вальжан сошли на
мостовую.
Извозчик смиренно просил "господина инспектора" обратить внимание, что
утрехтский бархат внутри кареты весь в пятнах от крови убитого и от грязной
одежды убийцы. Только это и дошло до него. Он добавил, что следовало бы
возместить убытки. Тут же, вытащив из кармана свою контрольную книжку, он
просил "господина инспектора" сделать ему милость и написать там "какую ни
на есть аттестацию, хоть самую пустячную".
Жавер оттолкнул книжку, которую протягивал ему извозчик, и спросил:
- Сколько тебе следует, считая за проезд и простой?
- Теперь уже четверть восьмого, - отвечал кучер, - да и бархат мой был
новехонький. Восемьдесят франков, господин инспектор.
Жавер вынул из кармана четыре наполеондора и отпустил фиакр.
Жан Вальжан подумал, что Жавер собирается пешком отвести его на
караульный пост улицы Белых мантий или Архива, находившихся совсем рядом.
Они пошли по улице. Она, как всегда, была безлюдна. Жавер следовал за
Жаном Вальжаном. Они поравнялись с домом номер 7. Жан Вальжан постучался.
Дверь отворилась.
- Хорошо, - сказал Жавер. - Входите.
Он прибавил с каким-то странным выражением, точно делал над собой
усилие, произнося эти слова:
- Я подожду вас здесь.
Жан Вальжан взглянул на него. Подобный образ действия был необычен для
Жавера. Однако презрительное доверие, оказываемое ему Жавером, доверие
кошки, которая отпускает мышь ровно настолько, что бы затем вонзить в нее
когти, не могло особенно удивить его, ибо он сам решил отдаться в руки
правосудия и на этом все покончить. Он толкнул дверь, вошел в дом, окликнул
заспанного привратника, - тот дернул шнурок, не вставая с постели. Потом
поднялся по лестнице.
Дойдя до второго этажа, он остановился. На всяком крестном пути есть
свои передышки. Подъемное окно на площадке было открыто. Как во многих
старинных домах, лестница была светлая, окно выходило на улицу. От уличного
фонаря, стоявшего как раз напротив, на лестничные ступеньки падали лучи, что
избавляло от расходов на освещение.
Жан Вальжан, то ли чтобы подышать свежим воздухом, то ли безотчетно,
высунул голову в окно. Он выглянул на улицу. Она была совсем коротенькая, и
фонарь освещал ее всю. Жан Вальжан остолбенел от изумления: на улице никого
не было.
Жавер ушел.
Глава двенадцатая. ДЕД
Баск и привратник перенесли в гостиную диван на котором Мариус
по-прежнему лежал без движения. Послали за доктором, и он тут же явился.
Встала и тетушка Жильнорман.
Испуганная тетушка ходила взад и вперед, ломая руки, итолько
бормотала: "Боже милостивый, что же это такое?" Иногда она прибавляла: "Все
будет перепачкано кровью!" Когда первое потрясение улеглось она оказалась
способной философски осмыслить создавшееся положение, что выразилось в
следующем возгласе: "Так и должно было кончиться!" Правда, она не дошла до
формулы: "Я давно это предсказывала!", обычно изрекаемой в подобных случаях.
По приказанию врача, рядом с диваном поставили складную кровать. Доктор
осмотрел Мариуса и, удостоверившись, что пульс бьется, на груди нет ни одной
глубокой раны и кровь, запекшаяся в углах рта, течет из носовой полости,
велел положить его на койку плашмя, без подушки, - голову на одном уровне с
туловищем, даже чуть ниже, - и обнажить грудь, чтобы облегчить дыхание.
Девица Жильнорман, увидев, что Мариуса раздевают, поспешно удалилась к себе
в комнату и там принялась усердно молиться, перебирая четки.
У Мариуса не обнаружилось особых внутренних повреждений, скользнув по
записной книжке, пуля отклонилась в сторону и прошла вдоль ребер, образовав
рваную рану, ужасную с виду, но неглубокую и потому не опасную. Долгое
подземное путешествие довершило вывих перебитой ключицы, и лишьэто
повреждение оказалось серьезным. Руки были изрублены сабельными ударами, ни
один шрам не обезобразил лица, но голова была вся словно исполосована. Какие
последствия повлекут эти ранения в голову? Затронули они только кожный
покров? Или повредили череп? Пока еще определить было невозможно. Опасным
симптомом являлось то, что они вызвали обморок, а от подобных обмороков не
всегда приходят в чувство. Кроме того, раненый обессилел от потери крови.
Нижняя половина тела не пострадала, так как Мариус был до пояса защищен
баррикадой.
Баск и Николетта разрывали белье и готовили бинты; Николетта сшивала
их, Баск скатывал. Корпии под рукой не было, и доктор останавливал
кровотечение, затыкая раны тампонами из ваты. Возле кровати на столе, где
был разложен целый набор хирургических инструментов, горели три свечи. Врач
обмыл лицо и волосы Мариуса холодной водой. Привратник светил ему, держа в
руке свечу. Полное ведро в один миг окрасилось кровью.
Доктор был погружен в печальныеразмышления.Повременамон
отрицательно покачивал головой, словно отвечая на вопросы, которые сам себе
задавал. Дурной знак для больного - эти таинственные диалоги врача с самим
собой!
В ту минуту, когда доктор обтирал лицо раненого, осторожно касаясь
пальцами все еще закрытых век, в глубине гостиной распахнулась дверь и
появилась высокая белая фигура.
Это был дед.
Последние два дня мятеж сильно волновал,возмущалитревожил
Жильнормана. Прошлую ночь он не смыкал глаз, и весь день его лихорадило.
Вечером он улегся спать очень рано, приказав накрепко запереть весь дом, и
от усталости наконец задремал.
Сон у стариков чуткий; спальня Жильнормана была рядом с гостиной, и,
несмотря на все предосторожности, шум разбудил его. Удивленный светом,
проникавшим сквозь дверную щель, он встал с постели и ощупью добрался до
двери.
Он остановился на пороге в изумлении, держась одной рукой за ручку
полуоткрытой двери, слегка вытянув трясущуюся голову; на нем был белый
облегавший тело халат, прямой и гладкий, точно саван; казалось, это призрак
заглядывает в могилу.
Он увидел яркоосвещеннуюкроватьираспростертогонаней
окровавленного молодого человека, бледного, как воск, с закрытыми глазами,
полуоткрытым ртом и бескровными губами, обнаженного по пояс, в багровых
ранах, неподвижного.
Старик задрожал всем телом; глаза его с желтыми от старости белками
затуманились и остекленели, лицо осунулось, покрылось землистыми тенями,
руки безжизненно повисли, точно в них сломалась пружина, раздвинутые пальцы
старческих рук судорожно вздрагивали, колени подогнулись, распахнувшийся
халат открыл худые голые ноги, заросшие седыми волосами; он прошептал:
- Мариус!
- Сударь! - сказал Баск. - Господина Мариуса только что принесли. Он
пошел на баррикаду, и там...
- Он убит! - воскликнул старик страшным голосом. - Ах, разбойник!
И вдруг, словно после загробного преображения, этот столетний старец
выпрямился во весь рост, как юноша.
- Сударь! - сказал он. - Вы врач. Скажите мне только одно: он умер, не
правда ли?
Доктор, встревоженный до последней степени, хранил молчание.
Заломив руки, Жильнорман разразился горьким смехом:
- Он умер! Он умер! Он дал себя убить на баррикаде! Из ненависти ко
мне! Он сделал это мне назло! О кровопийца! Вот каким он вернулся ко мне!
Горе мне, он умер!
Он подошел к окну, распахнул его настежь, как будто ему не хватало
воздуха, и, стоя лицом к лицу с тьмой, заговорил в ночь, оглашая воплями
спящую улицу:
- Исколот, изрублен, зарезан, искромсан, загублен, рассечен на куски!
Посмотрите на него - каков негодяй! Он прекрасно знал, что я жду его, что я
велел приготовить для него комнату, что я повесил у изголовья постели его
детский портрет! Он отлично знал, что ему стоило только вернуться, что я
призывал его долгие годы, что целыми вечерами я просиживал у камелька,
сложив руки на коленях дурак дураком, не зная, чем себя занять! Ты отлично
понимал, что тебе стоит только вернуться и сказать: "Вот и я!" - и ты
станешь полным хозяином, и я буду повиноваться тебе, и ты будешь делать все
что вздумается с твоим старым растяпой-дедом! Ты это знал и все-таки решил:
"Нет, он роялист, я не пойду к нему!" И ты побежал на баррикаду и дал убить
себя из одного окаянства, назло, чтобы отомстить за мои слова о его
светлости герцоге Беррийском! Это подло. Ложитесь после этого в постель и
попробуйте спать спокойно! Он умер. Вот оно, мое пробуждение.
Доктор начал тревожиться уже за обоих; покинув на минуту Мариуса, он
подошел к Жильнорману и взял его за руку. Старик обернулся, посмотрел на
него расширенными, налившимися кровью глазами и медленно произнес:
- Благодарю вас, сударь. Я спокоен, я мужчина, я видел кончину Людовика
Шестнадцатого и умею переносить испытания. Но вот что ужасно - это мысль,
что все зло от ваших газет. Пускай у вас будут писаки, краснобаи, адвокаты,
ораторы, трибуны, словопрения, прогресс, просвещение, правачеловека,
свобода печати, но вот в каком виде принесут домой ваших детей! Ax, Мариус,
это чудовищно! Убит! Умер раньше меня! На баррикаде! Ах, бандит! Доктор! Вы,
кажется, живете в нашем квартале? Я хорошо вас знаю. Я часто вижу из окна,
как вы проезжаете мимо в кабриолете. Я вам все скажу. Вы напрасно думаете,
что я сержусь. На мертвых не сердятся. Это было бы нелепо. Но ведь я
вырастил этого ребенка. Я был уже стар, когда он был еще малюткой. Он играл
в парке Тюильри с лопаткой и тележкой, и, чтобы сторожа не ворчали, я
терпеливо заравнивал тростью все ямки в песке от его лопаточки. И вот
однажды он крикнул: "Долой Людовика Восемнадцатого!" - и ушел из дому. Это
не моя вина. Он был такой розовый, такой белокурый. Мать его умерла. Вы
заметили, что маленькие дети все белокурые? Отчего это? Он сын одного из тех
луарских разбойников, но ведь дети не отвечают за преступления отцов. Я
помню его, когда он был вот такого роста. Ему никак не удавалось выговорить
букву д. Он щебетал так нежно и так непонятно, точно птенчик. Помню, как
однажды, возле статуи Геркулеса Фарнезского, все обступили этого ребенка,
любуясь и восхищаясь им, до того он был хорош! Только на картинах увидишь
такие очаровательные головки. Напрасно я говорил сердитым голосом, грозил
ему тростью, - он отлично понимал, что это не всерьез. Когда по утрам он
вбегал ко мне в спальню, я ворчал, но мне казалось, что взошло солнце.
Невозможно устоять против таких малышей. Они завладевают нами, держат и не
выпускают. По правде сказать, не было ничего на свете прелестней этого
ребенка. После этого чего стоят все ваши Лафайеты, Бенжамены Константы,
Тиркюи де Корсели, все те, кто отнял его у меня? Это им даром не пройдет!
Он приблизился к мертвенно бледному, безжизненному Мариусу, возле
которого хлопотал врач, и заломил руки. Бескровные губы его шевелились как
бы непроизвольно, из нихвырывались,словнослабыевздохисреди
предсмертного хрипа, почти неуловимые, бессвязные слова:
- Ах, бессердечный! Ах, якобинец! Злодей! Разбойник!
Умирающий еле слышным голосом упрекал мертвеца.
Внутренние потрясения неизбежно должны излиться в словах, и речь деда
мало-помалу снова стала связной, но ему не хватало сил: голос звучал так
глухо и слабо, как будто доносился с другого края пропасти.
- Мне все равно, я и сам скоро умру. Подумать только, разве сыщется в
Париже такая чудачка, которая была бы не рада составить счастье этого
негодника! Бессовестный! Вместо того чтобы веселиться и наслаждаться жизнью,
он пошел драться и дал изрешетить себя пулями, как дурак! И было бы за что!
За республику! Вместо того чтобы танцевать на балу в Шомьер, как надлежит
молодым людям! Ведь ему только двадцать лет! Республика! Что за чертова
чепуха! Бедные матери! Рожайте после этого красивых мальчиков! И вот он
умер. Значит, из наших ворот выйдут одна за другой две похоронные процессии.
Итак, ты отколол такую штуку ради прекрасных глаз генерала Ламарка? Чем ты
ему обязан, генералу Ламарку? Этому рубаке, этому болтуну? Пошел на смерть
ради покойника! Есть от чего с ума сойти! Поймите! Двадцать лет от роду! И
даже не оглянулся на то, что осталось позади! И вот бедному старику придется
умирать в одиночестве. Подыхай в своем углу, старый филин! Ну что ж,
пожалуй, так лучше, именно этого я и хотел, это убьет меня сразу. Я слишком
стар, мне сто лет, мне сто тысяч лет, мне уж давным-давно пора умереть. Этот
удар доконает меня. Значит, все кончено. Слава богу! Зачем давать ему нюхать
нашатырь и пить всякую дрянь? Вы напрасно теряете время, безмозглый вы
лекарь! Будет вам, он же умер, умер по-настоящему. Уж я-то понимаю в этом
толк, я тоже мертвец. Он довел дело до конца. Подлое, жалкое, гнусное время!
Вот что я думаю о вас, о ваших идеях, системах, ваших главарях, оракулах,
врачах, негодяях-писателях, прощелыгах-философах, овашихреволюциях,
которые за все шестьдесят лет только распугали ворон в Тюильри! И если ты
настолько безжалостен, что погубил себя ради этого, то и поделом, я и
горевать о тебе не стану. Слышишь ли ты, убийца?
В эту минуту веки Мариуса медленно раскрылись, и его взгляд, еще
затуманенный забытьем, с удивлением обратился на Жильнормана.
- Мариус! - вскричал старик. - Мариус, мой мальчик! Дитя мое! Дорогой
мой сын! Ты открыл глаза, ты смотришь на меня, ты жив, благодарю тебя!
И он упал без чувств.
* Книга четвертая. ЖАВЕР СБИЛСЯ С ПУТИ *
Медленным шагом Жавер удалился с улицы Вооруженного человека.
Впервые в жизни он шел опустив голову, и также впервые в жизни -
заложив руки за спину.
До этого дня из двух поз Наполеона Жавер заимствовал только ту, что
выражает уверенность, - руки, скрещенные на груди, поза,выражающая
нерешительность - руки за спиной, - была ему незнакома. Но теперь произошел
перелом, в его медлительной, угрюмой походке ощущалась душевная тревога.
Он углубился во тьму уснувших улиц.
Однако его путь лежал в определенном направлении.
Свернув кратчайшей дорогой к Сене, он вышел на набережную Вязов, пошел
вдоль берега, миновал Гревскую площадь и остановился на углумоста
Богоматери, не доходя караульного поста на площади Шатле. В этом месте
огороженная мостами Богоматери и Менял, а с боков набережными Сыромятной и
Цветочной, Сена образует нечто вроде квадратного озерасбыстриной
посредине.
Лодочники избегают этого участка Сены. Ничего нет опаснее ее быстрины,
которая в те времена еще была зажата здесь с боков и гневно бурлила между
сваями мельницы, выстроенной на мосту и впоследствии разрушенной. Два моста,
расположенные на таком близком расстоянии, еще увеличивают опасность, так
как вода со страшной силой устремляется под их арки. Она катится туда
широкими бурнымипотоками,клокочетивздымается,волныяростно
набрасываются на мостовые быки, словно стараясь вырвать их с корнем мощными
водяными канатами. Упавший туда человек уже не всплывет на поверхность, даже
лучшие пловцы здесь тонут.
Жавер облокотился на парапет, подперев обеими руками подбородок, и
задумался, машинально запустив пальцы в свои густые бакенбарды.
В его душе произошел перелом, переворот, катастрофа, ему было о чем
подумать.
Вот уже несколько часов, как он не узнавал сам себя. Он был в смятении;
ум его, столь ясный в своей слепоте, потерял присущую ему прозрачность;
чистый кристалл замутился. Жавер чувствовал, что понятие долга раздвоилось в
его сознании, и не мог скрыть этого от себя. Когда он так неожиданно
встретил на берегу Сены Жана Вальжана, в нем проснулся инстинкт волка,
наконец-то схватившего добычу, и вместе с тем инстинкт собаки, которая вновь
нашла своего хозяина.
Он видел перед собою два пути, одинаково прямых, но их было два; это
ужасало его, так как всю жизнь он следовал только по одной прямой линии. И,
что особенно мучительно, оба пути были противоположны. Каждая из этих прямых
линий исключала другую. Которая же из двух правильна?
Положение его было невыразимо трудным.
Быть обязанным жизнью преступнику, признать этот долг и возвратить его;
наперекор себе самому сравняться с закоренелым злодеем, отплатить ему
услугой за услугу; дойти до того, чтобы сказать себе: "Уходи!", а ему: "Ты
свободен!"; пожертвовать долгом, этой общей для всех обязанностью, ради
побуждений личных, и вместе с тем чувствовать за личными побуждениями некий
столь же общеобязательный, а может быть, и высший закон; предать общество,
чтобы остаться верным своей совести! Надо же, чтобы все эти нелепости
произошли на самом деле и свалились именно на него! Вот что его доконало.
Случилось нечто неслыханное, удивившее его: Жан Вальжан его пощадил; но
случилось и другое, что окончательно его сразило: он сам пощадил Жана
Вальжана.
До чего же он дошел? Он старался понять и не узнавал себя.
Что же делать? Выдать Жана Вальжана было дурно; оставить Жана Вальжана
на свободе тоже было преступно. В первом случае представитель власти падал
ниже последнего каторжника; во втором - колодник возвышался над законом и
попирал его ногами. В обоих случаях обесчещенным оказывался он, Жавер. Что
бы он ни решил, исход один - конец. В судьбе человека встречаются отвесные
кручи, откуда не спастись, откуда вся жизнь кажется глубокой пропастью.
Жавер стоял на краю такого обрыва.
Особенно угнетала его необходимость размышлять.Жестокаяборьба
противоречивых чувств принуждала его к этому. Мыслить было для него
непривычно и необыкновенно мучительно.
В мыслях всегда кроется известная доля тайной крамолы,иего
раздражало, что он не уберегся от этого.
Любая мысль, выходящая за пределы узкого круга его обязанностей, при
всех обстоятельствах представилась бы ему бесполезной и утомительной; но
думать о событиях истекшего дня казалось ему пыткой. Однако, после стольких
потрясений, необходимо было заглянуть в свою совесть и отдать себе отчет о
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145
146
147
148
149
150
151
152
153
154
155
156
157
158
159
160
161
162
163
164
165
166
167
168
169
170
171
172
173
174
175
176
177
178
179
180
181
182
183
184
185
186
187
188
189
190
191
192
193
194
195
196
197
198
199
200
201
202
203
204
205
206
207
208
209
210
211
212
213
214
215
216
217
218
219
220
221
222
223
224
225
226
227
228
229
230
231
232
233
234
235
236
237
238
239
240
241
242
243
244
245
246
247
248
249
250
251
252
253
254
255
256
257
258
259
260
261
262
263
264
265
266
267
268
269
270
271
272
273
274
275
276
277
278
279
280
281
282
283
284
285
286
287
288
289
290
291
292
293
294
295
296
297
298
299
300
301
302
303
304
305
306
307
308
309
310
311
312
313
314
315
316
317
318
319
320
321
322
323
324
325
326
327
328
329
330
331
332
333
334
335
336
337
338
339
340
341
342
343
344
345
346
347
348
349
350
351
352
353
354
355
356
357
358
359
360
361
362
363
364
365
366
367
368
369
370
371
372
373
374
375
376
377
378
379
380
381
382
383
384
385
386
387
388
389
390
391
392
393
394
395
396
397
398
399
400
401
402
403
404
405
406
407
408
409
410
411
412
413
414
415
416
417
418
419
420
421
422
423
424
425
426
427
428
429
430
431
432
433
434
435
436
437
438
439
440
441
442
443
444
445
446
447
448
449
450
451
452
453
454
455
456
457
458
459
460
461
462
463
464
465
466
467
468
469
470
471
472
473
474
475
476
477
478
479
480
481
482
483
484
485
486
487
488
489
490
491
492
493
494
495
496
497
498
499
500
501
502
503
504
505
506
507
508
509
510
511
512
513
514
515
516
517
518
519
520
521
522
523
524
525
526
527
528
529
530
531
532
533
534
535
536
537
538
539
540
541
542
543
544
545
546
547
548
549
550
551
552
553
554
555
556
557
558
559
560
561
562
563
564
565
566
567
568
569
570
571
572
573
574
575
576
577
578
579
580
581
582
583
584
585
586
587
588
589
590
591
592
593
594
595
596
597
598
599
600
601
602
603
604
605
606
607
608
609
610
611
612
613
614
615
616
617
618
619
620
621
622
623
624
625
626
627
628
629
630
631
632
633
634
635
636
637
638
639
640
641
642
643
644
645
646
647
648
649
650
651
652
653
654
655
656
657
658
659
660
661
662
663
664
665
666
667
668
669
670
671
672
673
674
675
676
677
678
679
680
681
682
683
684
685
686
687
688
689
690
691
692
693
694
695
696
697
698
699
700
701
702
703
704
705
706
707
708
709
710
711
712
713
714
715
716
717
718
719
720
721
722
723
724
725
726
727
728
729
730
731
732
733
734
735
736
737
738
739
740
741
742
743
744
745
746
747
748
749
750
751
752
753
754
755
756
757
758
759
760
761
762
763
764
765
766
767
768
769
770
771
772
773
774
775
776
777
778
779
780
781
782
783
784
785
786
787
788
789
790
791
792
793
794
795
796
797
798
799
800
801
802
803
804
805
806
807
808
809
810
811
812
813
814
815
816
817
818
819
820
821
822
823
824
825
826
827
828
829
830
831
832
833
834
835
836
837
838
839
840
841
842
843
844
845
846
847
848
849
850
851
852
853
854
855
856
857
858
859
860
861
862
863
864
865
866
867
868
869
870
871
872
873
874
875
876
877
878
879
880
881
882
883
884
885
886
887
888
889
890
891
892
893
894
895
896
897
898
899
900
901
902
903
904
905
906
907
908
909
910
911
912
913
914
915
916
917
918
919
920
921
922
923
924
925
926
927
928
929
930
931
932
933
934
935
936
937
938
939
940
941
942
943
944
945
946
947
948
949
950
951
952
953
954
955
956
957
958
959
960
961
962
963
964
965
966
967
968
969
970
971
972
973
974
975
976
977
978
979
980
981
982
983
984
985
986
987
988
989
990
991
992
993
994
995
996
997
998
999
1000