Виктор Мари Гюго. Отверженные (Часть 5)
----------------------------------------------------------------------------
Виктор Гюго. Собрание сочинений в 10-и томах. Издательство "Правда".
М., 1972.
Spellcheck: Андрей Громыко, 06.02.2006, http://gromyko.name
----------------------------------------------------------------------------
* Часть 5 * ЖАН ВАЛЬЖАН
* Книга первая. ВОЙНА В ЧЕТЫРЕХ СТЕНАХ *
Глава первая. ХАРИБДА ПРЕДМЕСТЬЯ СЕНТ-АНТУАН И СЦИЛЛА ПРЕДМЕСТЬЯ ТАМПЛЬ
Две наиболеезамечательныебаррикады,которыеможетотметить
исследователь социальных бурь, не принадлежат к тому времени,когда
происходят события этой книги. Обе эти баррикады, бывшие каждая в своем роде
символом грозной эпохи, выросли из земли во время рокового июньского
восстания 1848 года - величайшей из всех уличных войн, какие только видела
история.
Случается иногда, что чернь, великая бунтовщица, восстает даже против
высоких принципов,противсвободы,равенстваибратства,против
избирательного права, против верховной власти народа, восстает из бездны
своего отчаяния, своих бедствий, разочарований, тревог, лишений, смрада,
невежества, темноты; случается, что толпа объявляет войну народу.
Оборванцы нападают на общественное право, охлократия ополчается против
демоса.
Это мрачные дни, ибо даже в таком безумии всегда есть известная доля
справедливости, такая дуэль похожа на самоубийство,асловаякобы
оскорбительные - оборванцы, чернь, охлократия, простонародье - доказывают,
увы, скорее вину тех, кто господствует, чем тех, кто страдает: скорее вину
привилегированных, чем вину обездоленных.
Что до меня, я произношу эти слова с болью и уважением, ибо если
философия углубится в события, которым эти слова соответствуют, она нередко
найдет там великое наряду с ничтожным. В Афинах была охлократия, гезы
создали Голландию, плебеи много раз спасали Рим, а чернь следовала за
Иисусом.
Кто из мыслителей порою не задумывался над величием социального дна!
Именно об этой черни, о всех этих бедняках, бродягах, отверженных, из
которых вышли апостолы и мученики, думал, вероятно, блаженный Иероним, когда
произнес свое загадочное изречение: Fex urbis, lex orbis {Скверна Рима -
закон мира (лат.).}.
Возмущение толпы, страдающей и обливающейся кровью, ее бессмысленный
бунт против жизненно необходимых для нее же принципов, ее беззакония ведут к
государственному перевороту и должны быть подавлены. Честный человек идет на
это и, именно из любви к толпе, вступает с ней в борьбу. Но как он
сочувствует ей, хотя и выступает против! Как уважает ее, хотя и дает ей
отпор! Это один из редких случаев, когда, поступая справедливо,мы
испытываем смущение и словно не решаемся довести дело до конца; мы
упорствуем - это необходимо, но удовлетворенная совесть печальна; мы
выполняем свой долг, а сердце щемит в груди.
Поспешим оговориться, - июнь 1848 года был событием исключительным,
почти не поддающимся классификации в философии истории. Все слова, сказанные
выше, надо взять обратно, когда речь идет об этом неслыханном мятеже, в
котором сказалась священная ярость тружеников, взывающих о своих правах.
Пришлось подавить мятеж, того требовал долг, так как мятежугрожал
Республике. Но что же в сущности представлял собою июнь 1848 года? Восстание
народа против самого себя.
То, что относится к основному сюжету, нельзя считать отступлением;
поэтому да будет нам дозволено ненадолго остановить внимание читателя на
двух единственных в своем роде баррикадах, только что упомянутых нами и
особенно характерных для восстания.
Одна заграждала заставу предместья Сент-Антуан,другаязащищала
подступы к предместью Тампль; те, кому довелось увидеть эти выросшие под
ясным голубым июньским небом грозные творения гражданской войны, никогда их
не забудут.
Сент-Антуанская баррикада была чудовищных размеров -высотойс
трехэтажный дом и шириной в семьсот футов. Она загораживала от угла до угла
широкое устье предместья, то есть сразу три улицы; изрытая, иссеченная,
зубчатая, изрубленная, с громадным проломом, как бы образующим бойницу,
подпираемая грудами камней, превращенными в бастионы, там и сям выдаваясь
вперед неровными выступами, надежно прикрывая свой тыл двумя высокими мысами
домов предместья, она вздымалась, как гигантская плотина, в глубине грозной
площади, некогда видевшей 14 июля. Девятнадцать баррикад громоздились
уступами, уходя в глубь улиц, позади этойбаррикады-прародительницы.
Достаточно было увидеть ее издали, чтобы почувствовать мучительные страдания
городских окраин, достигшие того предела, когда отчаянье превращается в
катастрофу. Из чего была построена баррикада? Как говорили одни, из развалин
трех шестиэтажных домов, нарочно для этого разрушенных. По словам других, ее
сотворило чудо народного гнева. Эти развалины наводили уныние, как все
порожденное ненавистью. Можно было спросить: кто это построил? Можно было
спросить также: кто это разрушил? То было создано вдохновенным порывом
клокочущей ярости. Стой! вот дверь! вот решетка! вот навес! вот рама!
сломанная жаровня! треснувший горшок! Давай все, швыряй все! Толкай, тащи,
выворачивай, выламывай, сшибай, разрушай все! В одну кучу дружно валили
булыжники, щебень, бревна, железные брусья, тряпье, битое стекло, ободранные
стулья, капустные кочерыжки, лохмотья,мусор,проклятья.Этобыло
величественно и ничтожно. Пародия на первозданный хаос, созданная в спешке и
суматохе. Громады и атомы вперемешку; кусок стены рядом с дырявой миской -
грозное братство всевозможных обломков; Сизиф бросил сюда свою каменную
глыбу, а Иов -свою черепицу. Все в целом внушало ужас. Это был Акрополь
голытьбы. По всему скату торчали опрокинутые тележки; огромная повозка,
перевернутая колесами вверх, казалась шрамом на этом мятежномлике;
распряженный омнибус, который со смехом втащили на руках на самую верхушку,
как будто строители варварского сооружения хотели соединить трагическое с
забавным, вытягивал свое дышло навстречу неведомым небесным коням. Эта
гигантская насыпь, намытая волнами мятежа, вызывала в памяти нагромождение
Оссы на Пелион во всех революциях: 93-й год на 89-й, 9 термидора на 10
августа, 18 брюмера на 21 января, вандемьер на прериаль, 1848-й год на
1830-й. Площадь того стоила, и баррикада имела право возникнуть на том самом
месте, где исчезла Бастилия. Если бы океан строил плотины, он воздвиг бы
именно такую. Ярость прилива наложила печать на эту бесформенную запруду.
Какого прилива? Толпы. Казалось, вы видите окаменелый вопль. Казалось, вы
слышите, как жужжат над баррикадой, словно над ульем, огромные невиданные
пчелы бурного прогресса. Не то непроходимая чаща. Не то пьяная оргия. Не то
крепость. Чудилось, будто безумие создало это взмахом крыла. Было что-то
омерзительное в этом укреплении и нечто олимпийское в этом хаосе. Там и сям
в невероятном сумбуре торчали стропила крыш, оклеенные обоями углы мансард,
оконные рамы с целыми стеклами, стоящие среди щебня в ожидании пушечного
выстрела, сорванные скровельтрубы,шкафы,столы,скамейки,в
бессмысленном, вопиющем беспорядке, всевозможный убогий скарб, отвергнутый
даже нищим и носящий отпечаток ярости и разрушения. Можно было бы сказать,
что это лохмотья народа: лохмотья из дерева, из железа, меди, камня, и что
предместье Сент-Антуан вышвырнуло все это за дверь могучим взмахом метлы,
создав баррикаду из своей нищеты. Обрубки, напоминавшие плаху, разорванные
цепи, брусья с перекладиной в виде виселиц, колеса, валяющиеся среди щебня,
населяли это жилище анархии мрачными видениями всех древних пыток, каким
некогда подвергался народ. Сент-Антуанская баррикада обращала в оружие все;
все, чем гражданская война может запустить в голову обществу, вылетало
оттуда; то было не сражение, а припадок бешенства. Карабины, которые
защищали этот редут, и несколько мушкетонов палили осколками, костяшками,
пуговицами, даже колесиками из-под ночных столиков - весьма опасными
снарядами, так как они были из меди. Баррикада бесновалась. Она оглашала
небо неистовыми воплями; время от времени, как бы дразня осаждавших, она
покрывалась бушующей толпой, морем горячих голов; она вся кишела людьми,
щетинилась колючим гребнем ружей, сабель, палок, топоров, пик и штыков;
огромное красное знамя плескалось по ветру. С баррикады доносились команда,
боевые песни, дробь барабанов, женский плач и хриплый смех умиравших с
голоду. Она была чудовищна и полна жизни, она вспыхивала искрами, как спина
электрического ската. Дух революции клубился облаком над этой вершиной,
откуда гремел глас народа, подобный гласу божию; от этой гигантской груды
мусора исходило странное величие. То была куча отбросов, и то был Синай.
Как мы говорили выше, баррикада сражалась во имя Революции. С кем? С
самой Революцией.Этабаррикада,порождениебеспорядка,смятения,
случайности, недоразумения, неведения, воссталапротивУчредительного
собрания, верховной власти народа, всеобщего избирательного права, против
нации, против Республики Карманьола вызвала на бой Марсельезу.
Вызов безрассудный, но героический, ибо этот старый пригород сам был
героем.
Предместье и его редут защищали друг друга. Предместье опиралось на
редут, редут прислонялся к предместью. Громадная баррикада высилась, как
скала, о которую разбиваласьстратегиягенералов,прославленныхв
африканских походах. Все ее впадины, наросты, шишки, горбы казались в клубах
дыма ее гримасами, озорной усмешкой. Картечь застревала в ее бесформенной
массе, снаряды вязли, поглощались, исчезали, ядра только дырявили дыры;
какой смысл бомбардировать хаос? И войска, привыкшие к самым страшным
картинам войны, с тревогой глядели на этот редут-чудовище, щетинистый, как
вепрь, и огромный, как гора.
Если бы кто отважился заглянуть в четверти мили оттуда за острый
выступ, образуемый витриной магазина Далемань, на углу улицы Тампль,
выходившей на бульвар близ Шато-д'О, то увидел бы вдалеке, по ту сторону
канала, на верхнем конце улицы, поднимающейся лесенкой по предместью
Бельвиль, какую-то странную стену в два этажа высотой. Она соединяла прямой
чертой дома правой стороны с левой, как будто улица сама отвела назад свою
самую высокую стену, чтобы выставить надежный заслон. Это была стена из
тесаного камня. Прямая, гладкая, холодная, крутая, она была выверена
наугольником, выложена по шнурку, проверена по отвесу. Разумеется, ее не
цементировали, но, как в иных римских стенах, это не нарушало строгой ее
архитектуры. По высоте можно было догадаться о ее прочности. Карниз был
математически точно параллелен основанию. На серой поверхности, через
известные промежутки, виднелись едва заметные отверстия бойниц, подобные
черным линиям. Бойницы были расположены на равных расстояниях друг от друга.
Улица была пустынна; все окна и двери заперты, а в глубине возвышалась
застава - неподвижная и безмолвная стена, превращавшая улицу в тупик. На
стене никого не было видно, ничего не было слышно: ни крика, ни шума, ни
дыхания. Она казалась гробницей.
Ослепительное июньское солнце заливало светом это грозное сооружение.
То была баррикада предместья Тампль.
Подойдя и увидев ее, даже самые смелые призадумывались, пораженные
загадочным видением. Все здесь было строго,прямолинейно,тщательно
прилажено, плотно пригнано, симметрично и зловеще. Здесь наука сочеталась с
магией. Казалось, создателем такой баррикады мог быть геометр или призрак.
Глядя на нее, невольно понижали голос.
Время от времени, лишь только солдат, офицер или представитель власти
решался пересечь пустынную улицу, раздавался тонкий свистящий звук, и
прохожий падал раненный или убитый. Если же ему удавалось перебежать, пуля
вонзалась в закрытую ставню, застревала между кирпичами или в стенной
штукатурке. А иногда вылетала и картечь. Бойцы баррикады соорудили из двух
обломков чугунных газовых труб, заткнутых с одного конца паклей и глиной,
две небольшие пушки. Пороха не тратили зря: почти каждый выстрел попадал в
цель. Здесь и там валялись трупы, лужи крови стояли на мостовой. Мне
запомнился белый мотылек, порхавший посреди улицы. Лето остается летом.
Все подворотни окрестных домов были забиты ранеными.
Каждый чувствовал себя под прицелом невидимого врага и понимал, что
улица пристреляна во всю длину.
Солдаты, построенные для атаки у Тампльской заставы, за горбатым мостом
канала, хмуро и сосредоточенно разглядывали этот мрачный редут, неподвижный,
бесстрастный, рассылающий смерть. Некоторые добирались ползком до середины
выгнутого дугой моста, стараясь не выставлять кивера.
Бравый полковник Монтейнар любовался баррикадой не без внутреннего
трепета.
- А как построено! - сказал он, обращаясь к одному из депутатов. - Ни
один камень не выдается. Точно из фарфора!
В этот миг пуля пробила орден на его груди, и он упал.
- Трусы! - кричали солдаты. - Да покажитесь же! Дайте на вас
посмотреть! Они не смеют! Они прячутся!
Баррикада предместья Тампль, которую защищали восемьдесят человек
против десяти тысяч, продержались три дня. На четвертый, как в битве при
Зааче и при Константине, атакующие ворвались в дома, прошли по крышам, и
баррикада была взята. Ни один из восьмидесяти "трусов" и не подумал бежать,
все были убиты, кроме начальника Бартелеми, о котором мы скажем позже.
Баррикада Сент-Антуан поражала раскатами громов, баррикада Тампль -
молчанием. Между двумя редутами была та же разница, как между страшным и
зловещим. Одна казалась мордой зверя, другая - маской.
Если в грандиозном и мрачном июньском восстании сочетались гнев и
загадка, то за первой баррикадой чудился дракон, за второй - сфинкс.
Две эти крепости были созданы двумя людьми, по имени Курне и Бартелеми.
Курне воздвиг баррикаду Сент-Антуан, Бертелеми - баррикаду Тампль. Каждая
отражала черты того, кто ее построил.
Курне был человек высокого роста, широкоплечий, полнокровный,с
могучими кулаками, смелым сердцем, чистой душой, с открытым и грозным
взглядом. Отважный, решительный, вспыльчивый, буйный,онбылсамым
добродушным из людей и самым опасным из бойцов. Война, борьба, схватка были
его родной стихией и радовали его. Он служил когда-то офицером флота; по его
движениям и голосу можно было угадать, что он сын океана, порождение бури;
он врывался в битву, как ураган. У Курне было нечто общее с Дантоном, кроме
гениальности, как у Дантона было нечто общеесГеркулесом,кроме
божественного происхождения.
Худенький, невзрачный, бледный, молчаливый Бартелеми напоминал гамена,
но с трагической судьбой; получив как-то пощечину от полицейского, он его
выследил, подстерег, убил и, семнадцати лет от роду, был сослан на каторгу.
Выйдя оттуда, он построил баррикаду.
Волею рока, в Лондоне, где позже оба они жили в изгнании, Бартелеми
убил Курне. Злосчастная дуэль! Некоторое время спустя, впутанный в одну из
тех загадочных историй, где замешана страсть, в одну из тех катастроф, где
французское правосудие видит смягчающие обстоятельства,аанглийское
правосудие - только убийство, Бартелеми был повешен. Наш общественный строй
так мрачен, что этот несчастный, который несомненно был одарен незаурядным,
а может быть, и выдающимся умом, в силу материальных лишений и низкого
морального уровня, начал каторгой во Франции и кончил виселицей в Англии. Во
всех случаях Бартелеми водружал одно только знамя - черное.
Глава вторая. ЧТО ДЕЛАТЬ В БЕЗДНЕ, ЕСЛИ НЕ БЕСЕДОВАТЬ?
Шестнадцать лет - немалый срок для тайной подготовки к восстанию, и
июнь 1848 года научился многому в сравнении с июнем 1832 года. Поэтому
баррикада на улице Шанврери была только наброском, только зародышем по
сравнению с двумя гигантскими баррикадами, описанными выше; но для своего
времени она была страшна.
Под наблюдением Анжольраса повстанцы работали всю ночь. Мариус ни в чем
не принимал участия. Баррикада не только была восстановлена, но и достроена.
Ее подняли на два фута выше. Железные брусья, воткнутые в мостовую,
напоминали пики, взятые наперевес. Всевозможный хлам, собранный отовсюду и
наваленный с внешней стороны баррикады, довершал ее хаотический вид. Искусно
построенный редут представлял собой изнутри гладкую стену, а снаружи
непроходимую чащу.
Лестницу из булыжников починили, так что на баррикаду можно было
всходить, как на крепостную cтену.
Всюду навели порядок: очистили от мусора нижнюю залу, обратили кухню в
перевязочную, перебинтовали раненых, собрали рассыпанный на полу и по столам
порох, отлили пули, набили патроны, нащипали корпии, раздали валявшееся на
земле оружие, прибрали редут внутри, вытащили обломки, вынесли трупы.
Убитых сложили грудой на улице Мондетур, которая все еще была в руках
повстанцев. Мостовая на этом месте долго оставалась красной от крови. В
числе мертвых были четыре национальных гвардейца пригородных войск. Их
мундиры Анжольрас велел сохранить.
Анжольрас посоветовал всем заснуть часа на два. Совет Анжольраса был
равносилен приказу. Однако ему последовали лишь трое или четверо. Фейи
употребил эти два часа, чтобы изобразить на стене против кабачка надпись:
ДА ЗДРАВСТВУЮТ НАРОДЫ!
Эти три слова, вырезанные на камне гвоздем, еще можно было прочесть в
1848 году.
Три женщины воспользовались ночной передышкой и куда-то исчезли:
вероятно, им удалось скрыться где-нибудь в соседнем доме.Повстанцы
облегченно вздохнули.
Большинство раненых еще могли и хотели участвовать в бою. В кухне,
которая стала перевязочной, на тюфяках и соломенных подстилках лежало пятеро
тяжело раненных, в том числе два солдата муниципальной гвардии. Солдат
перевязали в первую очередь.
В нижней зале остался только Мабеф, накрытый черным покрывалом, и
Жавер, привязанный к столбу.
- Здесь будет мертвецкая, - сказал Анжольрас.
В комнате, едва освещенной свечой, в самой глубине, где за столом,
наподобие перекладины, виднелся стол с покойником, смутно вырисовывались
очертания громадного креста, образуемого стоящим во весь рост Жавером и
лежащим Мабефом.
Дышло омнибуса, хотя и обломанное при обстреле, еще достаточно хорошо
держалось, и на нем укрепили знамя.
Анжольрас, отличавшийся свойством настоящего командира-всегда
претворять слово в дело - привязал к этому древку пробитую пулями и залитую
кровью одежду убитого старика.
Накормить людей было уже нечем. Не осталось ни хлеба, ни мяса. За
шестнадцать часов, проведенных на баррикаде, пятьдесят человек уничтожили
скудные запасы кабачка. Рано или поздно любая сражающаясябаррикада
неизбежно становится плотом "Медузы". Пришлось примириться с голодом.
Наступили первые часы того спартански сурового дня 6 июня, когда Жан,
которого обступили повстанцы на баррикаде Сен-Мерри, с криками: "Хлеба!
Дайте есть!" - отвечал! "К чему? Теперь три часа. В четыре мы будем убиты".
Так как есть было нечего, Анжольрас не разрешил и пить. Он запретил
вино и разделил водку на порции.
В погребе было обнаружено пятнадцать полных, плотно закупоренных
бутылок Анжольрас и Комбефер обследовали их. Поднявшись наверх, Комбефер
заявил:
- Это из старых запасов дядюшки Гюшлу, он начал с бакалейной торговли.
- Вино, должно быть, отменное, - заметил Боссюэ, - хорошо, что Грантер
спит. Будь он на ногах, попробуй-ка уберечь от него бутылки.
Несмотря на ропот, Анжольрас наложил запрет на эти пятнадцать бутылок
и, чтобы никто не посягнул на них, велел положить их под стол, на котором
покоился старый Мабеф.
Около двух часов ночи сделали перекличку. На баррикаде еще оставалось
тридцать семь человек.
Светало. Только что потушили факел, воткнутый на старое место, в щель
между булыжниками. Баррикада, походившая внутри на небольшой огороженный
дворик посреди улицы, была погружена в темноту, а сверху, в неверных
предрассветных сумерках, напоминала палубуразбитогокорабля.Бойцы
баррикады, бродившие взад и вперед, казались зыбкими тенями. Над этим
зловещим гнездом мрака вырастали сизые очертания молчаливых домов, в вышине
смутно белели трубы. Небо приняло нежный неопределенный оттенок, не то
белый, не то голубой. В вышине с радостным щебетаньем носились птицы. На
крыше высокого дома, обращенного на восток и служившего опорой баррикаде,
появился розовый отблеск. В слуховом оконце третьего этажа утренний ветер
шевелил седые волосы на голове убитого человека.
- Я рад, что потушили факел, - сказал Курфейрак, обращаясь к Фейи, -
меня раздражал этот огонь, трепещущий на ветру, будто от страха. Пламя
факела подобно мудрости трусов: оно плохо освещает, потому что дрожит.
Заря пробуждает умы, как пробуждает птиц: все заговорили.
Увидев кошку, пробиравшуюся по желобу на крыше, Жоли нашел повод для
философских размышлений.
- Что такое кошка? - воскликнул он. - Это поправка. Господь бог,
сотворив мышь, сказал: "Стойка, я сделал глупость". И сотворил кошку. Кошка
- это исправленная опечатка мыши. Мышь, потом кошка - это проверенный и
исправленный пробный оттиск творения.
Комбефер, окруженный студентами и рабочими, говорил о погибших, о Жане
Прувере, о Баореле, о Мабефе, даже о Кабюке и о суровой печали Анжольраса.
Он сказал:
- Гармодий и Аристогитон, Брут, Хереас, Стефанус, Кромвель, Шарлотта
Корде, Занд - все они, нанеся удар, испытали сердечную муку. Сердце наше
столь чувствительно, а жизнь человеческая столь загадочна, что даже при
политическом убийстве, при убийстве освободительном, когда оно совершено,
раскаянье в убийстве человека сильнее, чем радость служения человечеству.
И минуту спустя - так причудливы повороты мысли в беседе - от стихов
Жана Прувера Комбефер уже перешел к сравнению переводчиков "Георгик": Ро - с
Курнаном, Курнана - с Делилем, отмечая отдельные отрывки, переведенные
Мальфилатром, в особенности чудесные строки о смерти Цезаря; при упоминании
о Цезаре разговор снова вернулся к Бруту.
- Убийство Цезаря справедливо, - сказал Комбефер. - Цицерон был суров к
Цезарю, и был прав. Такая суровость - не злостная хула. Когда Зоил
оскорбляет Гомера, Мевий оскорбляет Вергилия, Визе - Мольера, Поп -
Шекспира, Фрерон - Вольтера, тут действует древний закон завистии
ненависти: гении всегда подвергаются преследованию, великих людей всегда так
или иначе травят. Но Зоил одно, а Цицерон другое. Цицерон карает мыслью так
же, как Брут карает мечом. Лично я порицаю этот вид правосудия, но в
древности его допускали. Цезарь, который переступил Рубикон, раздавал от
своего имени высшие должности, на что имел право лишь народ, и не вставал с
места при появлении сената, поступал, по словам Евтропия, как царь, даже
больше - как тиран: regia ас раеnе tyrannica {По-царски и почти тиранически
(лат.).}. Он был великий человек; тем хуже, или, вернее, лучше: тем
убедительнее пример. Его двадцать три раны трогают меня куда меньше, чем
плевок на челе Иисуса Христа. Цезаря закололи сенаторы, Христа били по щекам
рабы. По степени оскорбления узнают бога.
Боссюэ, стоя на груде камней с карабином в руках и возвышаясь над
всеми, восклицал:
- О Кидатеней, о Миррин, о Пробалинф, о прекрасный Эантид! Кто дарует
мне счастье произносить стихи Гомера, подобно греку из Лаврия или из
Эдаптеона!
Глава третья. ЧЕМ СВЕТЛЕЕ, ТЕМ МРАЧНЕЕ
Анжольрас отправился на разведку. Он вышел незаметно через переулок
Мондетур, проскользнув вдоль стен.
Повстанцы, надо сказать, были полны надежд. Удачно отразив ночную
атаку, они заранее относились с пренебрежением к новой атаке на рассвете.
Они ждали ее посмеиваясь. Все так же верили в успех, как и в правоту своего
дела. Кроме того, к ним, бесспорно, должны прийти подкрепления. На это они
твердо рассчитывали. С тою легкой уверенностью в победе, которая составляет
одно из преимуществ французского воина, они разделяли наступающий день на
три фазы: в шесть утра "соответствующим образом подготовленный" полк
перейдет на их сторону, в полдень - восстание всего Парижа, на закате -
революция.
Они слышали набатный колокол Сен-Мерри, не замолкавший ни на минуту со
вчерашнего дня; это доказывало, что вторая баррикада, большая баррикада
Жанна, все еще держалась.
Все эти чаянья и слухи передавались от группы к группе веселым и
грозным шепотом, напоминавшим воинственное жужжанье пчелиного улья.
Появился Анжольрас. Он возвратился из своей отважной разведки в угрюмой
окрестной тьме. С минуту он молча прислушивался к оживленному говору,
скрестив руки на груди. Потом, свежий и румяный в лучах разгоравшегося
рассвета, он сказал:
- Вся армия Парижа в боевой готовности. Треть этой армии угрожает нашей
баррикаде. Кроме того, там национальная гвардия. Я разглядел кивера пятого
линейного и значки шестого легиона. Через час нас атакуют. Что касается
народа, он бунтовал вчера, а нынче утром не тронется с места. Ждать нам
нечего, надеяться не на что. Ни на одно предместье, ни на один полк. Нас
покинули все.
Эти слова прервали гул голосов и произвели такое же впечатление, как
первые капли дождя на пчелиный рой перед началом грозы. Все онемели. На миг
наступила невыразимая тишина; казалось, слышался полет смерти.
Но этот миг был краток.
Из дальней группы, стоявшей в самом темном углу, чей-то голос крикнул
Анжольрасу:
- Будь что будет! Подымем баррикаду на двадцать футов выше и останемся
здесь все до одного. Граждане, поклянемся клятвой мертвецов! Докажем, что
если народ предает республиканцев, то республиканцы не предают народ!
Слова эти рассеяли гнетущий туман личных тревог и страхов и были
встречены восторженными криками.
Никто так и не узнал имени человека, произнесшего эти слова. То был
безвестный рабочий, никому неведомый, забытый, незаметный герой, тот великий
незнакомец, который всегда появляется при исторических кризисах,при
зарождении нового общественного строя, чтобы в нужную минуту властным
голосом произнести решающее слово и вновь кануть во мрак, воплотив в себе на
краткий миг, при блеске молнии, дух народа и божества.
Это непреклонное решение было настолько в духе 6 июня 1832 года, что
почти одновременно на баррикаде Сен-Мерри прозвучал возглас, который вошел в
историю и упоминался на судебном процессе: "Придут к нам на помощь или не
придут, не все ли равно! Погибнем здесь все до последнего!"
Очевидно, обе баррикады, хотя и разобщенные внешне, были объединены
духовно.
Глава четвертая. ПЯТЬЮ МЕНЬШЕ, ОДНИМ БОЛЬШЕ
После того как выступил незнакомец, провозгласивший "клятву мертвецов",
и выразил в этой формуле общее душевное состояние, из всех уст вырвался
радостный и грозный крик, зловещий по смыслу, но звучавший торжеством.
- Да здравствует смерть! Останемся здесь все до одного!
- Почему же все? - спросил Анжольрас.
- Все! Все!
Анжольрас возразил:
- Позиция у нас выгодная, баррикада превосходная. Вполне достаточно
тридцати человек. Зачем же приносить в жертву сорок?
- Потому что никто не захочет уйти, - отвечали ему.
- Граждане! - крикнул Анжольрас, и голос его задрожал от гнева. -
Республика не настолько богата людьми, чтобы губить их понапрасну. Такое
тщеславие - просто мотовство. Если некоторым из вас долг повелевает уйти,
они обязаны исполнить его, как всякий другой долг.
Анжольрас, воплощенный принцип, признанный вождь, пользовался среди
своих единомышленников безграничной властью. Но как ни велика была сила его
влияния, поднялся ропот.
Командир до мозга костей, Анжольрас, услышав ропот, стал настаивать. Он
заявил властным тоном:
- Пусть те, кого пугает, что нас останется только тридцать, скажут об
этом.
Ропот усилился.
- Легко сказать: "Уйдите"! - послышался голос из рядов. - Ведь
баррикада оцеплена.
- Только не со стороны рынка, - возразил Анжольрас. - Улица Мондетур
свободна, и улицей Проповедников можно добраться до рынка Инносан.
- Вот там-то и схватят, - раздался другой голос. - Как раз напорешься
на караульный отряд национальных гвардейцев или гвардейцев предместья.
Они-то уж заметят человека в блузе и фуражке. "Эй, откуда ты? Уж не с
баррикады ли? - и поглядят на руки. - Ага, от тебя пахнет порохом. К
расстрелу!"
Вместо ответа Анжольрас тронул за плечо Комбефера, и оба вошли в нижнюю
залу.
Минуту спустя они вернулись. Анжольрас держал на вытянутых руках четыре
мундира, сохраненных по его приказанию. Комбефер шел за ним, неся амуницию и
кивера.
- В таком мундире, - сказал Анжольрас, - легко затеряться в рядах и
скрыться. Во всяком случае, на четверых здесь хватит.
Он бросил мундиры на землю.
Это не поколебало стоической решимости его слушателей. Тогда заговорил
Комбефер.
- Полноте! - сказал он. - Будьте сострадательны. Знаете, о чем идет
речь? О женщинах. Скажите, есть у вас жены? Да или нет? Есть дети? Да или
нет? Есть матери, качающие колыбель и окруженные кучей малышей? Кто никогда
не видел грудь кормилицы, подымите руку. Ах, вы хотите быть убитыми!
Поверьте, я сам хочу того же, но не желаю видеть вокруг себя тени женщин,
ломающих руки. Умирайте, если хотите, но не губите других. Самоубийство,
которое здесь произойдет, возвышенно, но ведь самоубийство - действие,
строго ограниченное, не выходящее за известные пределы. Как только оно
коснется ваших ближних, это уже убийство. Вспомните о белокурых детских
головках, вспомните о седых стариках. Слушайте: Анжольрас рассказал мне
сейчас, что видел на углу Лебяжьей улицы освещенное свечой узкое оконце
пятого этажа и на стекле дрожащую тень старушки, которая, верно, всю ночь не
смыкала глаз и кого-то ждала. Быть может, это мать одного из вас. Так вот,
пусть он уйдет, пусть поспешит сказать матери: "Матушка, вот и я!" Ему
нечего беспокоиться, мы завершим дело и без него. Тот, кто содержит близких
своим трудом, не имеет права жертвовать собой. Это значит бросить семью на
произвол судьбы. А те, у кого остались дочери, у кого остались сестры? О них
вы подумали? Вы идете на смерть, вас убьют - прекрасно! А завтра? Ужасно,
когда девушке нечего есть! Мужчина просит милостыню, женщина продает себя.
Прелестные создания, ласковые и нежные с цветком в волосах! Они поют,
болтают, озаряют ваш дом невинностью и свежим благоуханием, они доказывают
своей девственной чистотой на земле существование ангелов на небесах!
Подумайте о Жанне, о Лизе, о Мими: эти пленительные благородные существа,
гордость и благословение вашей семьи, ведь они - о боже! - они будут
голодать! Что тут скрывать? Есть рынок, где торгуют человеческим телом; и
если они сойдут туда, разве ваши тени, витающие вокруг, удержат их своими
бесплотными руками? Вспомните об улице, о тротуарах, заполненных прохожими,
о магазинах, перед которыми слоняются по грязи полураздетые женщины. Эти
женщины тоже были когда-то невинными. Вспомните о ваших сестрах, у многих из
вас они есть. Нищета, проституция, полиция, больница Сен-Лазар - вот что
суждено этим нежным красавицам, хрупким чудесным созданиям, стыдливым,
грациозным и прелестным, свежим, как майская сирень. Ах вот как, вы пошли на
смерть? Вас уже нет на свете! Отлично, нечего сказать! Вы стремитесь спасти
народ от королевской власти, а дочерей своих бросаете в полицейский участок.
Полноте, друзья, будьте милосердны. Бедные, бедные женщины, мы так мало о
них думаем! Мы полагаемся на то, что женщины не так образованы, как мы, им
мешают читать, мешают мыслить, запрещают заниматься политикой; но разве
можно запретить им пойти нынче вечером в морг и опознать ваши трупы?
Слушайте, вы, у кого осталась семья: не упрямьтесь, пожмите нам руки и
уходите, мы и одни здесь справимся. Я прекрасно понимаю: чтобы уйти, нужно
мужество; это трудно. Но чем труднее, тем больше заслуга. Вы говорите: у
меня ружье, я на баррикаде, будь что будет, я остаюсь. Будь что будет - не
слишком ли сгоряча это сказано? Друзья мои, наступит завтрашний день; вы не
доживете до завтра, но семьи ваши доживут, и сколько страданий их ожидает!
Представьте себе славного здорового ребенка с румяными, как яблоко, щеками;
он болтает, щебечет, тараторит, смеется, он так вкусно пахнет, когда его
целуешь. Знаете ли вы, что с ним станет, когда его покинут? Я видел одного,
совсем крошечного, вот такого роста. Его отец умер. Бедные люди приютили его
из милости, но им самим не хватало хлеба. Ребенок всегда был голоден. Стояла
зима. Он не плакал. Он все бродил около печки, в которой никогда не было
огня, а труба у нее была обмазана желтой глиной. Он отковыривал пальчиками
куски глины и ел ее. У него было хриплое дыхание, бледное личико, слабые
ножки, вздутый живот. Он ничего не говорил и не отвечал на вопросы. Он умер.
А умирать его принесли в больницу Некер, где я его и видел. Я проходил там
как интерн врачебную практику. Так вот, если есть среди вас отцы, которые
любят гулять по воскресеньям, держа ручку ребенка в своей большой сильной
руке, пусть каждый отец представит себе, что это его ребенок. Я помню этого
несчастного малыша, я как сейчас вижу его голое тельце на анатомическом
столе; ребра выступали под кожей, словно могилки под кладбищенской травой. В
желудке у него нашли какую-то грязь, в зубах застряла зола. Давайте же
заглянем к себе в сердце, спросим совета у совести. Как установлено
статистикой, смертность среди осиротевших детей достигает пятидесяти пяти
процентов. Повторяю: речь идет о женщинах, о матерях, о девушках, речь идет
о малышах. Кто говорит о вас самих? Мы знаем, кто вы такие, знаем, что все
вы храбрецы, черт возьми! Прекрасно знаем, что вы с радостью, с гордостью
готовы отдать жизнь за великое дело, что вы чувствуете себя призванными
умереть с пользой и славой, что всякий из вас дорожит своей долей в общем
торжестве. В добрый час! Но вы же не одни на свете. Есть другие существа, о
которых вы должны подумать. Не будьте эгоистами!
Все насупились.
Какие удивительные противоречия вскрываются в человеческом сердце в
такие мгновения! Комбефер, произносивший эти слова, вовсе не был сиротой. Он
помнил о чужих матерях и забыл о своей. Он шел на смерть. Он-то и был
"эгоистом".
Изнуренный голодом и лихорадкой, Мариус, потеряв одну за другой все
свои надежды, пережив самое страшное из крушений - упадок духа, истерзанный
бурными волнениями и чувствуя близость конца, все больше впадал в странное
оцепенение, которое предшествует роковому часу добровольной смерти.
Физиолог мог бы изучать на нем нарастающие симптомы того болезненного
самоуглубления, изученного и классифицированного наукой, которое так же
относится к страданию, как страсть - к наслаждению. У отчаянья также есть
свои минуты экстаза. Мариус переживал такую минуту. Ему казалось, что он вне
всякого происходящего; как мы уже говорили, он видел все как бы издалека,
воспринимал целое, но не различал подробностей. Люди двигались словно за
огненной завесой, голоса доносились откуда-то из бездны.
Однако речь Комбефера растрогала всех. Было в этой сцене что-то острое
и мучительное, что пронзило его и пробудило из забытья. Им владела одна
мысль - умереть, и он не желал ничем отвлекаться, однако в своем зловещем
полусне подумал, что, губя себя, не запрещается спасать других.
Он возвысил голос.
- Анжольрас и Комбефер правы, - сказал он, - не нужно бесцельных жертв.
Я согласен с ними; но надо спешить. То что сказал Комбефер, неопровержимо. У
кого из вас есть семьи, матери, сестры, жены, дети, пусть выйдут вперед.
Никто не тронулся с места.
- Кто женат, кто опора семьи, выходите вперед! - повторил Мариус.
Его влияние было велико. Вождем баррикады, правда, считался Анжольрас,
но Мариус был ее спасителем.
- Я приказываю! - крикнул Анжольрас.
- Я вас прошу, - сказал Мариус.
Тогда храбрецы, потрясенные речью Комбефера, поколебленные приказом
Анжольраса, тронутые просьбой Мариуса, начали указывать друг на друга.
- Это верно, - говорил молодой пожилому, - ты отец семейства, уходи.
- Уж лучше ты, - отвечал тот, - у тебя две сестры на руках.
Разгорелся неслыханный спор. Каждый противился тому, чтобы его вытащили
из могилы.
- Торопитесь, - сказал Комбефер, - через четверть часа будет поздно.
- Граждане! - настаивал Анжольрас. - У нас здесь республика, все
решается голосованием. Выбирайте сами, кто должен уйти.
Ему повиновались. Несколько минут спустя пять человек были выбраны
единогласно и вышли из рядов.
- Их пятеро! - воскликнул Мариус.
Мундиров было только четыре.
- Ну что же, одному придется остаться, - ответили пятеро.
И снова каждый стремился остаться и убеждал других уйти. Борьба
великодушия возобновилась.
- У тебя любящая жена.
- У тебя старая мать.
- А у тебя ни отца, ни матери. Что станется с твоими тремя братишками?
- У тебя пятеро детей.
- Ты должен жить, в семнадцать лет слишком рано умирать.
На великих революционныхбаррикадахсоревновалисьвгероизме.
Невероятное здесь становилось обычным. Никто из этих людей не удивлялся друг
другу.
- Скорее, скорее! - твердил Курфейрак.
Из толпы закричали Мариусу:
- Назначьте вы, кому остаться!
- Верно, - сказали все пятеро, - выбирайте. Мы подчинимся.
Мариус не думал, что еще способен испытать подобное волнение. Однако
при мысли, что он должен выбрать и послать человека на смерть, вся кровь
прилила ему к сердцу. Он бы побледнел еще больше, если бы это было возможно.
Он подошел к пятерым; они улыбались ему, глаза их горели тем же
священным пламенем, каким светились в глубокой древности глаза защитников
Фермопил, и каждый кричал:
- Меня, меня, меня!
Мариус растерянно пересчитал их; по-прежнему их было пятеро. Затем
перевел глаза на четыре мундира.
В этот миг на четыре мундира, как будто с неба, упал пятый.
Пятый человек был спасен.
Мариус поднял глаза и узнал Фошлевана.
Жан Вальжан только что появился на баррикаде.
Не то разведав об этом пути, не то по внутреннему чутью, не то просто
случайно, но он проник туда со стороны улицы Мондетур. Благодаря форме
национальной гвардии он прошел благополучно.
Дозор, выставленный мятежниками на улице Мондетур, не стал поднимать
тревогу из-за одного национального гвардейца. Решив, что это, вероятно,
кто-нибудь из пополнения или, в худшем случае, пленный, его пропустили.
Момент был слишком опасен, караульные не могли отвлечьсяотсвоих
обязанностей и покинуть наблюдательный пост.
Появления Жана Вальжана на редуте никто не заметил, так как все глаза
были устремлены на пятерых избранников и на четыре мундира. Но Жан Вальжан
видел и слышал все: он молча снял с себя мундир и бросил его поверх прочих.
Трудно описать всеобщее волнение.
- Кто этот человек? - спросил Боссюэ.
- Тот, кто спасает других, - ответил Комбефер.
- Я знаю его, - многозначительно прибавил Мариус.
Его поручительства было достаточно.
Анжольрас обратился к Жану Вальжану:
- Добро пожаловать, гражданин!
И добавил:
- Вы знаете, что нам придется умереть?
Вместо ответа Жан Вальжан стал помогать спасенному им повстанцу надеть
мундир.
Глава пятая. КАКОЙ ГОРИЗОНТ ОТКРЫВАЕТСЯ С ВЫСОТЫ БАРРИКАДЫ
Душевное состояние всех в роковой этот час, в этом месте, откуда не
было исхода, нашло свое высшее выражение в глубокой печали Анжольраса.
Анжольрас казался воплощением революции, но была в нем некоторая
узость, насколько это возможно для абсолютного, он слишком походил на
Сен-Жюста и недостаточно на Анахарсиса Клотца. Однако в обществе Друзей
азбуки его ум в конце концов воспринял идеи Комбефера, с некоторых пор,
высвобождаясь мало-помалу из тесных рамок догматичности иподдаваясь
расширяющему кругозор влиянию прогресса, он пришел к мысли, что великолепным
завершением эволюции явится преобразование Великой французской республики в
огромную всемирную республику. Если же говорить о методах действия, то в
данных обстоятельствах он стоял за насилие против насилия. В этом он не
изменился и остался верен той грозной эпической школе, которая определяется
словами: Девяносто третий год.
Анжольрас стоял на каменных ступенях, опершись на стволсвоего
карабина. Он был погружен в раздумье, он вздрагивал, словно на него налетали
порывы ветра; там, где веет смерть, порою веет и пророческий дух. Глаза его,
выражавшие глубокую сосредоточенность, излучали мерцающий свет. Вдруг он
поднял голову, и его светлые кудри откинулись назад, окружая ее сияющим
ореолом, словно волосы ангела, летящего на звездной колеснице ночи, словно
разметавшаяся львиная грива.
- Граждане, вы представляете себе будущее? - воскликнул Анжольрас. -
Улицы городов, затопленные светом, зеленые ветви у порога домов, братство
народов! Люди справедливы, старики благословляют детей, прошедшее в согласии
с настоящим; мыслителям - полная свобода, верующим - полное равенство,
вместо религии - небеса. Первосвященник - сам бог, вместо алтаря - совесть
человека; нет больше ненависти на свете, в школах и мастерских - братство,
наградой и наказанием служит гласность; труд для всех, право для всех, мир
надо всеми; нет больше кровопролития, нет больше войн, матери счастливы!
Покорить материю - первый шаг; осуществить идеал - шаг второй. Подумайте,
сколь многого уже достиг прогресс! Некогда первобытные племена взирали в
ужасе на гидру, вздымающую океанские воды, на дракона, изрыгающего огонь, на
страшного владыку воздуха грифона с крыльями орла и когтями тигра, - на
чудовищных тварей, которые превосходили человека могуществом. Однако человек
расставил западни, священные западни мысли, и в конце концов изловил
чудовищ. Мы укротили гидру, и она зовется пароходом; мы приручили дракона, и
он зовется локомотивом; мы вот-вот укротим грифона, мы уже поймали его, и он
называется воздушным шаром. В тот день, когда завершится этот Прометеев
подвиг, когда воля человека окончательно обуздает трехликую Химеру древности
- гидру, дракона и грифона, человек станет властелином воды, огня и воздуха,
он будет тем же для остальных одушевленных существ, чем древние боги были
некогда для него. Итак, смелее вперед! Граждане, куда мыидем?К
государству, которым руководит наука, к силе реальности, которая станет
единственной общественной силой, к естественному закону, содержащему в себе
самом право признания и осуждения и утверждающему себя своей очевидностью, к
восходу истины, подобному восходу зари. Мы идем к единению народов, мы идем
к единению человечества. Не будет ложных истин, не останется паразитов.
Реальность, управляемая истиной, - вот наша цель. Цивилизация будет заседать
в сердце Европы, а позднее - в центре материка, в великом парламенте разума.
Нечто подобное бывало и прежде. Собрания амфиктионов происходили дважды в
год: первый раз в Дельфах, обиталище богов, другой раз в Фермопилах,
усыпальнице героев. Будут амфиктионы Европы, будут амфиктионы земного шара.
Франция носит в своем чреве это величественное будущее. Вот чем беременно
девятнадцатое столетие; Франция достойна завершить то, что зачато Грецией.
Слушай меня, Фейи, честный рабочий, сын народа, сын народов. Я уважаю тебя!
Ты прозреваешь грядущее, ты прав. У тебя нет ни отца, ни матери, Фейи, и ты
избрал вместо матери человечество, вместо отца - право. Тебе суждено здесь
умереть, то есть восторжествовать. Граждане, что бы с нами ни случилось,
ждет ли нас поражение или победа, - все равно, мы творим революцию. Подобно
тому как пожары озаряют весь город, революции озаряют все человечество. Во
имя чего мы творим революцию, спросите вы? Я только что сказал: во имя
Истины. С точки зрения политической, существует один лишь принцип: верховная
власть человека над самим собой. Моя власть над моим "я" называется
Свободой. Там, где объединяются две такие верховные власти или более,
возникает государство. Однако в этом союзе нет самоотречения. Тут верховная
власть, добровольно уступает известную долю самой себя, чтобы образовать
общественное право. Доля эта одинакова для всех. Равноценность уступок,
которые каждый делает обществу, называется Равенством. Общественное право -
не что иное, как защита всеми прав каждого в отдельности. Такая защита всеми
прав каждого называется Братством. Точка пересечения всех этих видов
верховной власти, собранных вместе,называетсяОбществом.Таккак
пересечение есть соединение, то такая точка есть узел. Отсюда возникает то,
что называют социальными связями. Иные именуют это общественным договором,
что, собственно, то же самое: этимологически слово "договор". Контракт,
восходит к понятию contrato - связывать. Условимся, как понимать равенство.
Если свобода - вершина, то равенство - основание. Но равенство, граждане,
вовсе не стрижка под одну гребенку всего, что способно расти и развиваться,
не сборище высоких трав и низкорослых дубов, не соседство зависти и
недоброжелательства, которые взаимно обеспложивают друг друга; в социальном
отношении - это открытая дорога для всех способностей, в политическом -
равноправие всех голосов при голосовании, в религиозном - свобода совести
для каждого. У равенства есть могучее орудие - бесплатное обязательное
обучение. Право на грамоту - вот с чего надо начать. Начальная школа
обязательна для всех, средняя школа доступна всем - вот основной закон.
Следствием одинакового образования будет общественноеравенство.Да,
просвещение! Свет! Свет! Все исходит из света и к нему возвращается.
Граждане! Девятнадцатый век велик, но двадцатый будет счастливым веком. Не
будет ничего общего с прошлым. Не придется опасаться,кактеперь,
завоеваний, захватов, вторжений, соперничества вооруженных наций, перерыва в
развитии цивилизации, зависящего от брака в королевской семье, от рождения
наследника в династии тиранов; не будет раздела народовконгрессом,
расчленения,вызванногокрушениемдинастии,борьбыдвухрелигий,
столкнувшихся лбами, будто два адских козла на мостике бесконечности. Не
будет больше голода, угнетения, проституции от нужды, нищеты от безработицы,
ни эшафота, ни кинжала, ни войн, ни случайного разбоя в чаще происшествий. Я
мог бы сказать, пожалуй: не будет и самих происшествий. Настанет всеобщее
счастье. Человечество выполнит свое назначение, как земной шар выполняет
свое; между душой и небесными светилами установится гармония; дух будет
тяготеть к истине, как планеты, вращаясь, тяготеют к солнцу. Друзья! Мы
живем в мрачную годину, и я говорю с вами в мрачный час, но этой страшной
ценой мы платим за будущее. Революция - это наш выкуп. Человечество будет
освобождено, возвеличено и утешено! Мы заверяем его в том с нашей баррикады.
Откуда может раздаться голос любви, если не с высот самопожертвования?
Братья! Вот здесь, на этом месте, объединяются те, кто мыслит, с теми, кто
страдает. Не из камней, не из балок, не из железного лома построена наша
баррикада; она воздвигнута из великих иней и великих страданий. Здесь
несчастье соединяется с идеалом. День сливается с ночью и говорит ей: "Я
умру с тобой, а ты возродишься со мною". Из слияния всех скорбей рождается
вера. Страдания несут сюда свои предсмертные муки, а идеи - свое бессмертие.
Эта агония и это бессмертие, соединившись, станут нашей смертью. Братья! Кто
умрет здесь, умрет в сиянии будущего, и мы сойдем в могилу, всю пронизанную
лучами зари.
Анжольрас закончил свою речь - вернее, прервал ее; его губы беззвучно
шевелились, как будто он продолжал говорить сам с собой. Все смотрели на
него, затаив дыхание, словно стараясь расслышать его слова. Рукоплесканий не
было, но долго еще переговаривались шепотом. Слово подобно дуновению ветра;
вызываемое им волнение умов похоже на волнение листвы под ветром.
Глава шестая. МАРИУС УГРЮМ, ЖАВЕР ЛАКОНИЧЕН
Поговорим о том, что происходило в душе Мариуса.
Припомним его состояние. Как мы недавно отметили, все представлялось
ему неясным видением. Он смутно воспринимал окружающее. Над Мариусом словно
нависла тень громадных зловещих крыльев, распростертых над умирающими. Ему
чудилось, будто он сошел в могилу, он чувствовал себя как бы по ту сторону
бытия и видел лица живых глазами мертвеца.
Как очутился здесь Фошлеван? Зачем он пришел? Что ему здесь делать?
Мариус не задавался такими вопросами. К тому же отчаянию свойственно вселять
в нас уверенность, что другие также им охвачены, поэтому Мариусу казалось
естественным, что все идут на смерть.
Сердце его сжималось только при мысли о Козетте.
Впрочем, Фошлеван не говорил с ним, не смотрел на него и даже как будто
не слышал слов Мариуса: "Я знаю его".
Такое поведение Фошлевана успокаивало Мариуса, мы сказали бы даже -
радовало, если бы это слово подходило к его состоянию. Емувсегда
представлялось немыслимымзаговоритьсэтимзагадочнымчеловеком,
подозрительным и вместе с тем внушающим уважение. Кроме того, он очень давно
не встречался с ним, что еще больше осложняло дело для такой робкой и
скрытной натуры, как Мариус.
Пятеро избранных ушли с баррикады и направились по переулку Мондетур; с
виду они ничем не отличались от национальных гвардейцев. Один из них плакал,
уходя. На прощание они обнялись с теми, кто оставался.
Когда ушли пятеро возвращенных к жизни,Анжольрасвспомнило
приговоренном к смерти. Он вошел в нижнюю залу. Жавер, привязанный к столбу,
стоял задумавшись.
- Тебе ничего не нужно? - спросил Анжольрас.
- Когда вы убьете меня? - спросил Жавер.
- Подождешь. Теперь у нас все патроны на счету.
- Тогда дайте мне пить, - сказал Жавер
Анжольрас подал ему стакан и, так как Жавер был связан, помог напиться.
- Это все? - снова спросил Анжольрас.
- Я устал стоять у столба, - отвечал Жавер. - Не очень-то вежливо с
вашей стороны оставить меня так на всю ночь. Связывайте меня как угодно, но
почему не положить меня на стол, как вот этого?
Кивком головы он указал на труп Мабефа.
Припомним, что в глубине залы стоял большой длинный стол, на котором
отливали пули и готовили патроны. Теперь, когда патроны были набиты и весь
порох истрачен, стол освободился.
По приказу Анжольраса четыре повстанца отвязали Жавера от столба. Пока
его развязывали, пятый держал штык у его груди. Руки егооставили
скрученными за спиной, а ноги спутали тонким, но прочным ремнем, позволившим
делать шаги в пятнадцать дюймов, - так поступают с теми, кого отправляют на
эшафот; затем Жавера подвели к столу в глубине залы и уложили на нем, крепко
перехватив веревкой поперек тела.
Хотя такая система пут исключала всякую возможность бегства, но для
пущей безопасности его связали еще способом,называемымвтюрьмах
"мартингалом", то есть укрепили на шее веревку, которая, спускаясь от
затылка, раздваивается у пояса и, пройдя между ног, скручивает кисти рук.
Пока Жавера связывали, какой-то человек, стоя в дверях, смотрел на него
с необыкновенным вниманием. Тень, падавшая от него, заставила Жавера
повернуть голову. Он поднял глаза и узнал Жана Вальжана. Он даже не
вздрогнул, - он закрыл глаза с высокомерным видом и промолвил:
- Этого следовало ожидать.
Глава седьмая. ПОЛОЖЕНИЕ ОСЛОЖНЯЕТСЯ
Становилось все светлее. Но ни одно окно не отворялось, ни одна дверь
не приоткрывалась, это была заря, но не пробуждение. Солдат, занимавших
конец улицы Шанврери, против баррикады, отвели назад; мостовая казалась
безлюдной - она простиралась перед прохожими в зловещем покое. Улица
Сен-Дени была безмолвна, словно аллея сфинксов в Фивах. На перекрестках,
белевших в лучах зари, не было ни души. Нет ничего мрачнее пустынных улиц
при утреннем свете.
Ничего не было видно, но что-то доносилось до слуха. Где-то неподалеку
происходило таинственное движение. Все говорило о том, что близилась
решительная минута. Как и накануне вечером, дозорных отозвали, на этот раз
всех до одного.
Баррикада была укреплена сильнее, чем при первой атаке. После ухода
пяти повстанцев ее надстроили еще выше.
Опасаясь неожиданного нападения с тыла, Анжольрас, по совету дозорных,
обследовавших район рынка, принял важное решение он велел загородить узкий
проход переулка Мондетур, который до сих пор оставался свободным. Для этого
разобрали мостовую еще вдоль нескольких домов. Таким образом, баррикада,
перегородившая три улицы каменной стеной - спереди улицу Шанврери, слева
Лебяжью и Малую Бродяжную, справа улицуМондетур,-сталапочти
неприступной; правда, защитники ее оказались наглухо запертыми. У нее было
три фронта, но не осталось ни одного выхода.
- Не то крепость, не то мышеловка, - сказал, смеясь, Курфейрак.
У входа в кабачок Анжольрас велел сложить в кучу штук тридцать
оставшихся булыжников, "вывороченных зря", как выразился Боссюэ.
В той стороне, откуда ждали нападения, стояла такая глубокая тишина,
что Анжольрас приказал всем занять боевые посты.
Каждому выдали порцию водки.
Нет ничего необычайнее баррикады, которая готовится выдержать атаку.
Каждый устраивается поудобнее, точно на спектакле. Кто прислонится к стене,
кто облокотится, кто обопрется плечом. Некоторые сооружают себе скамью из
булыжников. Здесь мешает угол стены - от него отходят подальше; там выступ -
надо укрыться под его защиту. Левши в большой цене: они занимают места,
неудобные для других. Многие устраиваются так, чтобы вести бой сидя. Всем
хочется найти положение, в котором удобно убивать и покойно умирать. Во
время роковой июньской битвы 1848 года один повстанец, одаренный необычайной
меткостью и стрелявший с площадки на крыше, велел принести себе туда
вольтеровское кресло; там его и поразил залп картечи.
Как только командир приказал готовиться к бою, беспорядочная суета на
баррикаде тотчас прекратилась: перестали перекидываться словами, собираться
в кружки, перешептываться по углам, разбиваться на группы. Все, что бродило
в мыслях, сосредоточилось на одном и превратилось в ожидание атаки.
Баррикада перед нападением - воплощенный хаос; в грозный час - воплощенная
дисциплина. Опасность порождает порядок.
Лишь только Анжольрас взял свой двуствольный карабин и занял выбранный
им пост перед отверстием в виде бойницы, все замолчали. Вдоль стены,
сложенной из булыжников, раздалось легкое сухое потрескивание. Это заряжали
ружья.
Несмотря ни на что, все держались более гордо и более уверенно, чем
когда-либо: предельное самоотвержение есть самоутверждение; надежды ни у
кого не оставалось, но оставалось отчаяние. Отчаяние - последнее оружие,
иногда приводящее к победе, как сказал Вергилий. Крайняя решимость идет на
крайние средства. Порою броситься в пучину смерти - это способ избежать
гибели, и крышка гроба становится тогда якорем спасения.
Как и накануне вечером, внимание всех было обращено, вернее-
приковано, к перекрестку улицы, уже освещенной зарей и ясно различимой.
Ждать пришлось недолго. Со стороны Сен-Ле явственнопослышалось
какое-то движение, непохожее на шум вчерашней атаки. Лязг цепей, беспокойная
тряска движущейся громады, звяканье меди, какой-то торжественный грохот -
все возвещало приближение грозной железной машины. Сотрясалось самое нутро
старых тихих улиц, проложенных и застроенных для мирного плодотворного
общения людских интересов и идей, - улиц, не приспособленных для чудовищных
перекатов военной колесницы.
Бойцы напряженно вглядывались вдаль.
И вот показалась пушка.
Артиллеристы катили орудие, приготовленное для стрельбы и снятое с
передка; двое поддерживали лафет, четверо толкали колеса, другие везли
позади зарядный ящик. Видно было, как дымится зажженный фитиль.
- Огонь! - скомандовал Анжольрас.
С баррикады дали залп, раздался ужасающий грохот; туча дыма скрыла и
заволокла людей и орудие; через несколько секунд облако рассеялось, и пушка
с людьми показалась снова. Канониры устанавливали орудие против баррикады,
медленно, аккуратно, не торопясь. Ни один из них не был ранен. Затем
наводчик налег на казенную часть, чтобы поднять прицел, и начал наводить
пушку с серьезностью астронома, направляющего подзорную трубу.
- Браво, артиллеристы! - вскричал Боссюэ.
Баррикада разразилась рукоплесканиями.
Минуту спустя, прочно утвердившись на самой середине улицы, оседлав
канаву, орудие приготовилось к бою. Оно разевало на баррикаду свою страшную
пасть.
- А ну, валяй! - проговорил Курфейрак. - Вот так зверюга! Сперва в
щелчки, а потом в кулаки. Армия протягивает к нам свою лапищу. Баррикаду
здорово тряхнет. Ружьем нащупывают, пушкой бьют.
- Это восьмидюймовое орудие нового образца, из бронзы, - добавил
Комбефер. - Такие орудия при малейшем нарушении пропорции - на сто частей
меди десять частей олова - могут взорваться. Излишек олова делает их
ломкими. В стволе могут образоваться пустоты и раковины. Чтобы избежать этой
опасности и увеличить заряд, пожалуй, следовало бы вернуться к набивке
обручей, как в четырнадцатом веке, и насадить на дуло, от казенной части до
цапфы, ряд стальных колец. А до тех пор стараются чем могут помочь горю: с
помощью трещотки удается определить, где появились трещины и раковины в
стволе орудия. Но есть лучший способ: это движущаяся искра Грибоваля.
- В шестнадцатом веке пушки были нарезные, - заметил Боссюэ.
- Да, - подтвердил Комбефер, - это увеличивает силу удара, но уменьшает
его точность. Кроме того, при стрельбе на короткую дистанцию траектория не
имеет нужного угла, парабола ее чрезмерно увеличивается, снаряд летит
недостаточно прямо и не в состоянии поразить то, что встретит на своем пути.
А в сражении это тем важнее, чем ближе неприятель и чем чаще должна стрелять
пушка. Этот недостаток натяжения кривой снарядавнарезныхпушках
шестнадцатого века зависел от слабости заряда, а слабые заряды в подобных
орудиях отвечали требованиям баллистики испособствовалисохранности
лафетов. В общем такой деспот, как пушка, не волен делать все, что захочет;
ее сила, в сущности, большая слабость. Скорость пушечного ядра только
шестьсот миль в час, тогда как скорость света - семьдесят тысяч миль в
секунду. Таково превосходство Иисуса Христа над Наполеоном.
- Зарядите ружья, - приказал Анжольрас.
Способна ли баррикада выдержать пушечное ядро? Пробьет ли ее залпом?
Вот в чем вопрос. Пока повстанцы перезаряжали ружья, артиллеристы заряжали
пушку.
Защитники редута застыли в тревожном ожидании.
Грянул выстрел, раздался грохот.
- Есть! - крикнул веселый голос.
И в ту же секунду как ядро попало в баррикаду, внутрь ее скатился
Гаврош.
Он пробрался с Лебяжьей улицы и легко перелез через добавочную
баррикаду, отгородившую запутанные переулки Малой Бродяжной.
Гаврош произвел куда большее впечатление на баррикаде, чем ядро.
Оно застряло в груде хлама, разбив всего-навсего одно из колес омнибуса
и доконав старые сломанные роспуски Ансо. Увидев это, вся баррикада
разразилась хохотом.
- Валяйте дальше! - крикнул артиллеристам Боссюэ.
Глава восьмая. АРТИЛЛЕРИСТЫ ДАЮТ ПОНЯТЬ, ЧТО С НИМИ ШУТКИ ПЛОХИ
Гавроша обступили.
Но он не успел ничего рассказать. Мариус, весь дрожа, отвел его в
сторону.
- Зачем ты сюда пришел?
- Вот те на! - воскликнул мальчик. - А вы-то сами?
И он смерил Мариуса спокойным, дерзким взглядом. Его глаза сияли
гордостью.
Мариус продолжал строгим тоном:
- Кто тебе велел возвращаться? Передал ты по крайней мере письмо по
адресу?
По правде сказать, Гавроша немного мучила совесть. Торопясь вернуться
на баррикаду, он скорее отделался от письма, чем передал его. Он принужден
был сознаться самому себе, что несколько легкомысленно доверился незнакомцу,
даже не разглядев его лица в темноте. Что верно, то верно, человек был без
шляпы, но это не меняет дела. Словом, в душе он поругивал себя и боялся
упреков Мариуса. Чтобы выйти из положения, он избрал самый простой способ -
начал бессовестно врать.
- Гражданин! Я передал письмо привратнику. Барышня спала. Она получит
письмо, как только проснется.
Отправляя письмо, Мариус преследовал двойную цель - проститься с
Козеттой и спасти Гавроша. Ему пришлосьудовольствоватьсяполовиной
задуманного.
Он вдруг усмотрел какую-то связь между посылкой письма и присутствием
Фошлевана на баррикаде. Указав Гаврошу на Фошлевана, он спросил:
- Ты знаешь этого человека?
- Нет, - ответил Гаврош.
Как мы уже говорили, Гаврош и в самом деле видел Жана Вальжана только
ночью.
Смутные болезненные подозрения, зародившиеся было в мозгу Мариуса,
рассеялись. Разве он знал убеждения Фошлевана? Может быть,Фошлеван
республиканец. Тогда его участие в этом бою вполне понятно.
Между тем Гаврош, удрав на другой конец баррикады, кричал:
- Где мое ружье?
Курфейрак приказал отдать ему оружие.
Гаврош предупредил "товарищей", как он называлповстанцев,что
баррикада оцеплена. Ему удалось добраться сюда с большим трудом. Со стороны
Лебяжьей дорогу держал под наблюдением линейный батальон, составив ружья в
козлы на Малой Бродяжной; с противоположной стороны улицу Проповедников
занимала муниципальная гвардия. Прямо против баррикады были сосредоточены
основные силы.
Сообщив эти сведения, Гаврош прибавил:
- А теперь всыпьте им как следует.
Между тем Анжольрас, стоя у бойницы, с напряженным вниманием следил за
противником.
Осаждавшие, видимо, не очень довольные результатом выстрела, стрельбы
не возобновляли.
Подошел пехотный отряд и занял конец улицы, позади орудия. Солдаты
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145
146
147
148
149
150
151
152
153
154
155
156
157
158
159
160
161
162
163
164
165
166
167
168
169
170
171
172
173
174
175
176
177
178
179
180
181
182
183
184
185
186
187
188
189
190
191
192
193
194
195
196
197
198
199
200
201
202
203
204
205
206
207
208
209
210
211
212
213
214
215
216
217
218
219
220
221
222
223
224
225
226
227
228
229
230
231
232
233
234
235
236
237
238
239
240
241
242
243
244
245
246
247
248
249
250
251
252
253
254
255
256
257
258
259
260
261
262
263
264
265
266
267
268
269
270
271
272
273
274
275
276
277
278
279
280
281
282
283
284
285
286
287
288
289
290
291
292
293
294
295
296
297
298
299
300
301
302
303
304
305
306
307
308
309
310
311
312
313
314
315
316
317
318
319
320
321
322
323
324
325
326
327
328
329
330
331
332
333
334
335
336
337
338
339
340
341
342
343
344
345
346
347
348
349
350
351
352
353
354
355
356
357
358
359
360
361
362
363
364
365
366
367
368
369
370
371
372
373
374
375
376
377
378
379
380
381
382
383
384
385
386
387
388
389
390
391
392
393
394
395
396
397
398
399
400
401
402
403
404
405
406
407
408
409
410
411
412
413
414
415
416
417
418
419
420
421
422
423
424
425
426
427
428
429
430
431
432
433
434
435
436
437
438
439
440
441
442
443
444
445
446
447
448
449
450
451
452
453
454
455
456
457
458
459
460
461
462
463
464
465
466
467
468
469
470
471
472
473
474
475
476
477
478
479
480
481
482
483
484
485
486
487
488
489
490
491
492
493
494
495
496
497
498
499
500
501
502
503
504
505
506
507
508
509
510
511
512
513
514
515
516
517
518
519
520
521
522
523
524
525
526
527
528
529
530
531
532
533
534
535
536
537
538
539
540
541
542
543
544
545
546
547
548
549
550
551
552
553
554
555
556
557
558
559
560
561
562
563
564
565
566
567
568
569
570
571
572
573
574
575
576
577
578
579
580
581
582
583
584
585
586
587
588
589
590
591
592
593
594
595
596
597
598
599
600
601
602
603
604
605
606
607
608
609
610
611
612
613
614
615
616
617
618
619
620
621
622
623
624
625
626
627
628
629
630
631
632
633
634
635
636
637
638
639
640
641
642
643
644
645
646
647
648
649
650
651
652
653
654
655
656
657
658
659
660
661
662
663
664
665
666
667
668
669
670
671
672
673
674
675
676
677
678
679
680
681
682
683
684
685
686
687
688
689
690
691
692
693
694
695
696
697
698
699
700
701
702
703
704
705
706
707
708
709
710
711
712
713
714
715
716
717
718
719
720
721
722
723
724
725
726
727
728
729
730
731
732
733
734
735
736
737
738
739
740
741
742
743
744
745
746
747
748
749
750
751
752
753
754
755
756
757
758
759
760
761
762
763
764
765
766
767
768
769
770
771
772
773
774
775
776
777
778
779
780
781
782
783
784
785
786
787
788
789
790
791
792
793
794
795
796
797
798
799
800
801
802
803
804
805
806
807
808
809
810
811
812
813
814
815
816
817
818
819
820
821
822
823
824
825
826
827
828
829
830
831
832
833
834
835
836
837
838
839
840
841
842
843
844
845
846
847
848
849
850
851
852
853
854
855
856
857
858
859
860
861
862
863
864
865
866
867
868
869
870
871
872
873
874
875
876
877
878
879
880
881
882
883
884
885
886
887
888
889
890
891
892
893
894
895
896
897
898
899
900
901
902
903
904
905
906
907
908
909
910
911
912
913
914
915
916
917
918
919
920
921
922
923
924
925
926
927
928
929
930
931
932
933
934
935
936
937
938
939
940
941
942
943
944
945
946
947
948
949
950
951
952
953
954
955
956
957
958
959
960
961
962
963
964
965
966
967
968
969
970
971
972
973
974
975
976
977
978
979
980
981
982
983
984
985
986
987
988
989
990
991
992
993
994
995
996
997
998
999
1000