Но ничто не задерживает и не прерывает напряженного стремления всех этих сил
к цели, их бурной одновременной деятельности, - этого движения взад и
вперед, вверх и вниз, происходящего во мраке и медленно преобразующего то,
что наверху, тем, что внизу, и то, что извне, тем, что внутри; чудовищная,
незримая суета. Общество едва ли подозревает о процессе бурения, которое, не
оставляя следа на поверхности, разворачивает все его недра.Сколько
подземных ярусов, столько же различных разработок, столько жевидов
ископаемых. Что же добывают в этих глубоких копях? Будущее.
Чем глубже рудники, тем таинственнее рудокопы. До известного уровня,
поддающегося определению социальной философии, их труд полезен, за этим
пределом его польза становится сомнительной и ее можно оспаривать; еще ниже
он становится гибельным. На известной глубине в эти скрытые пустоты уже не
проникает дух цивилизации; граница, где человек в состояниидышать,
перейдена; здесь начинается мир чудовищ.
Лестница спускается вниз причудливыми уступами, и каждая площадка
соответствует новой ступени, где может обосноваться философия и где мы
встречаем одного из ее тружеников, пороювозвышенныхдухом,порою
отвратительных. Ступенью ниже Яна Гуса находится Лютер; под Лютером Декарт;
под Декартом Вольтер; под Вольтером Кондорсе; под Кондорсе Робеспьер; под
Робеспьером Марат; под Маратом Бабеф. И так дальше. Еще ниже, на той грани,
что отделяет неясное от невидимого, смутно вырисовываются другие туманные
фигуры - быть может, еще не родившихся людей. Люди прошлого - призраки; люди
будущего - личинки. Наш мысленный взор еще не ясноразличаетих.
Эмбриональное развитие будущего - одно из видений философа.
Целый мир в завязи, в зачаточном состоянии - какие небывалые образы!
Сен-Симон, Оуэн, Фурье - они тоже там, в боковых ходах.
Хотя незримая чудесная цепь связует меж собою, неведомо для них, всех
этих подземных разведчиков будущего, обычно считающих себя одиночками, - что
не верно, - однако, без сомнения, труд их весьма различен; мягкий свет,
которым горят одни, составляет резкий контраст с пламенем, которым пылают
другие. Есть среди них существа райски светлые, есть трагически мрачные.
Впрочем, каково бы ни было различие, у всех этих тружеников, от самого
великого до самого ничтожного, от самого мудрого до самого безумного, есть
одна общая черта, а именно - бескорыстие. Марат забывает о себе так же, как
Иисус. Они отступают в тень, они пренебрегают собой, не думают о себе. Они
видят что-то, лежащее вне их. Глаза их раскрыты, а эти глаза ищут истину. В
очах у одного все сияние неба; и пусть загадочен взгляд другого, в глубине
его все же мерцает отблеск бесконечности. Что бы оннисовершил,
преклонитесь перед тем, кто отмечен этим знаком - звездным взглядом.
Взгляд, полный мрака, - другой знак.
С него начинается зло. При встрече с тем, кто смотрит пустыми зрачками,
призадумайтесь и трепещите. В системе общественного строя есть свои недобрые
рудокопы.
Существует предел, за которым дальнейшее погружение превращается в
погребение, там гаснет свет.
Под всеми перечисленными нами шахтами, под всеми этими подземными
галереями, под всей этой необъятной кровеносной системой прогресса и утопии,
гораздо глубже в земле, ниже Марата, ниже Бабефа, ниже, гораздо ниже и без
всякого сообщения с верхними пластами, залегает последняя штольня. Ужасное
место. Это и есть то, что мы называли нижним трюмом. Это могильный мрак. Это
подземелье слепых. Inferi {Преисподняя (лат.).}.
Дальше уже начинается бездна.
Глава вторая. САМОЕ ДНО
Здесь наступает конец бескорыстию. Здесь смутно вырисовывается лик
Сатаны; здесь каждый за себя. Безглазое "я" рычит, рыщет, ощупывает и
гложет. Уголино общественного строя заточен в этой пропасти.
Свирепые существа, не то звери, не то призраки, бродят по этой пещере;
их не интересует всемирный прогресс, им неведомо ни такое понятие, ни такие
слова, их заботит только собственная утроба. Это почти неразумные твари, и
внутри у них удручающая пустота. У них две матери - и обе им мачехи -
невежество и нищета. У них есть поводырь - их потребности, а взамен всех
стремлений - желание насытиться. Они зверски прожорливы, то есть кровожадны,
но это кровожадность не сорокопутов, а тигров. Страдания толкают этих
вампиров на преступление; таково роковое следствие, чудовищное порождение,
логика тьмы. Возня тех, которые ползают в нижнем трюме, это не протест
угнетаемого духа; это бунт материи. Здесь человек обращается в дракона.
Томиться голодом, томиться жаждой - вот отправная точка; стать Князем тьмы -
вот конечный пункт. Из такого подполья выходят Ласнеры.
Недавно, в четвертой книге, читатель познакомился с одним из отделений
верхнего рудника с его огромными шахтами политики, революции и философии.
Там, как мы уже сказали, все возвышенно, чисто, достойно, честно. Бесспорно,
и там возможны ошибки, и они бывают; но даже самые заблуждения там
благородны, ибо они таят в себе героизм. Всем производимым там работам есть
общее имя - Прогресс.
Пришло время заглянуть в иные глубины, в глубины мерзости.
Мы утверждаем, что глубоко внизу под обществом существует и будет
существовать, до тех пор пока не рассеется мрак невежества, великая пещера
Зла.
Это подземелье залегает глубже других и враждебно другим. Здесь
господствует беспощадная ненависть. Здесь не встретишь философа. Здесь нож
никогда не оттачивал пера. Здесь чернота не походит на благородную черноту
чернил. Преступным пальцам, которые судорожно сжимаются под этим душным
сводом, никогда не случалось перелистать книгу или развернуть газету. В
глазах Картуша Бабеф - эксплуататор; для Шиндерганнеса Марат - аристократ. У
этой пещеры одна цель: разрушить все.
Все. В том числе и ненавистные ей верхние рудники. Мерзкой своей
суетней она подрывает не только современный общественный строй:она
подрывает философию, она подрывает науку, она подрывает право, она подрывает
человеческую мысль, она подкапывается под цивилизацию, революцию, прогресс.
Она зовется просто-напростоворовством,проституцией,преступлением,
убийством. Это тьма, и она жаждет хаоса. Ее своды опираются на невежество.
У всех верхних ярусов одна лишь цель: уничтожить нижний. К этой цели
всеми силами, всеми способами - улучшая существующую действительность или
вглядываясь в то, что есть абсолют, - стремятся философия и прогресс.
Разрушьте нору Невежества, и вы уничтожите крота - Преступление.
Подведем краткий итог сказанному. Единственная социальная опасность -
это Мрак.
Человечество - это тождество. Все люди сотворены из той же глины. У
всех - по крайней мере здесь, на земле - одна судьба. Тот же мрак до
рождения, та же бренная плоть при жизни, тот же прах после смерти. Но
невежество, примешанное к человеческой глине, чернит ее. И эта невытравимая
чернота проникает внутрь человечества и становится Злом.
Глава третья. БАБЕТ, ЖИВОГЛОТ, ЗВЕНИГРОШ И МОНПАРНАС
С 1830 по 1835 год "нижним трюмом" Парижа правила четверка бандитов:
Звенигрош, Живоглот, Бабет и Монпарнас.
Живоглот был Геркулесом подонков. Емуслужилаберлогойклоака
Арш-Марион. При росте в шесть футов у него была каменная грудная клетка,
железные бицепсы, дыхание - как ветер из ущелья, туловище великана и птичий
череп. Казалось, перед вами Геркулес Фарнезский, напяливший тиковые штаны и
плисовую блузу. Живоглот, напоминавший своим сложением эту скульптуру, мог
бы укрощать чудовищ; он нашел, что гораздо проще стать одним из них. Низкий
лоб, широкие скулы, меньше сорока лет от роду - и уже морщины у глаз,
короткие жесткие волосы, заросшие щеки, не борода, а щетина, - вот он весь
перед вами. Его мускулы томились по работе, а тупой мозг отказывался от нее.
Это была могучая сила, пропадавшая зря. Он стал убийцей от безделья. Его
считали креолом. Возможно, что он был причастен к убийству маршала Брюна,
так как в 1815 году служил носильщиком в Авиньоне. Имея за плечами такой
опыт, он стал бандитом.
Легкий бесплотный Бабет представлял полную противоположность грузному
Живоглоту. Бабет был тощ и умен. Прозрачен, но непроницаем. Тело его, можно
сказать, просвечивало насквозь, но зрачки не выдавали мыслей. Он называл
себя химиком. Ему доводилось выступать и балаганным зазывалой у Бобеша и
клоуном у Бобино. В Сен-Мигиэле он подвизался в водевилях. Это был мастер
на все руки, говорун, который умел придавать выразительность своим улыбкам и
значительность жестам. Он промышлял тем, что торговал на площадях гипсовыми
бюстами и портретами "главы государства", и еще тем, что рвал зубы. На своем
веку ему случалось показывать разных уродов на ярмарках и быть владельцем
фургона с оглушительной трубой и афишей, гласившей: "Бабет, виртуоз-зубодер,
член ученых академий, производит физические опытынадметалламии
металлоидами, а также вырывает зубы, удаляет корни, оставленныеего
коллегами. Плата: один зуб - один франк пятьдесят сантимов; два зуба - два
франка; три зуба - два франка пятьдесят. Пользуйтесь случаем!" (Это
"пользуйтесь случаем" означало: спешите выдернуть как можно больше зубов.)
Когда-то он был женат и народил детей. Но что сталось с его женой и детьми,
он понятия не имел. Он потерял их где-то, как теряют носовые платки. Редкое
исключение в темном мире, его окружающем: Бабет читал газеты. Как-то, еще в
те времена, когда он кочевал с семьей в фургоне, ему попалась заметка в
Вестнике, что некая женщина произвела на свет вполне жизнеспособного
младенца с телячьей мордой! "Вот кому счастье! - воскликнул он. - Что бы
догадаться моей жене родить такого ребенка!"
Впоследствии он все это забросил, чтобы "взять в оборот Париж". Это его
собственное выражение.
Кто такой был Звенигрош? Сама ночь. Чтобы появиться, он ждал того часа,
когда тьма зачернит небо. По вечерам он вылезал из какой-нибудь норы и снова
прятался перед рассветом. Где находилась эта дыра? Никто не знал. Даже в
полной темноте, разговаривая со своими сообщниками, он становился к ним
спиной. Точно ли звали его Звенигрош? Нет. "Меня зовут Никак", - говорил он.
Если при нем зажигали свечу, он надевалмаску.Вдобавоконбыл
чревовещателем. Бабет говаривал: "Звенигрош - это ночная птица о двух
голосах". Звенигрош был загадочен, неуловим, страшен. Никто с уверенностью
не сказал бы, есть ли у него настоящее имя, - Звенигрош было только кличкой;
есть ли у него голос, - он чаще говорил животом, чем ртом; есть ли у него
даже лицо, - его никогда не видали иначе, как в маске. Он исчезал, словно
растворяясь в воздухе; он появлялся, словно вырастая из-под земли.
Но поистине зловещую фигуру представлял собой Монпарнас. Монпарнас был
совсем мальчик; ему не исполнилось и двадцати лет, у него было смазливое
лицо, губы точно вишни, прекрасные черные волосы, сияние весны в глазах; он
олицетворял собой все пороки и был способен на любое преступление. Дурное,
перевариваясь, пробуждало в нем аппетит к худшему. Он начал с гамена, вырос
в уличного шалопая, а из последнего превратился в грабителя. Ремеслом этого
миловидного юноши, женственного, грациозного, сильного, томного и жестокого,
являлся грабеж с убийством. Шляпа его была заломлена слева по моде 1829
года, чтобы видна была взбитая прядь волос. Он носил редингот, хотя и не
первой свежести, но великолепного покроя. Монпарнас был ходячей модной
картинкой, но картинка эта не выходила из нищеты и занималась убийством.
Единственной причиной, которая толкала этого молодчика на преступления, было
желание наряжаться по моде. Первая же гризетка, бросившая ему: "Какой
красавчик!", наложила печать проклятия на его душу и обратила этого Авеля в
Каина. Считая себя красивым, он пожелал стать щеголем. Анастоящее
щегольство - это прежде всего праздность; но праздность бедняка - путь к
преступлению. Мало кто из разбойников наводил такой ужас, как Монпарнас. В
восемнадцать лет у него на совести было уже несколько трупов. Немало
прохожих лежало, раскинув руки, ничком в луже крови на темном пути этого
негодяя. Завитой, напомаженный, с талией в рюмочку, неизменно сопровождаемый
восхищенным шепотом бульварных девок, с искусно повязанным галстуком, с
кастетом в кармане и цветком в петлице, - таков был этот модник подземного
мира.
Глава четвертая. СОСТАВ ШАЙКИ
Эти четверо бандитовпредставлялисобойнечтовродеПротея,
ускользающего от лап полиции и старающегося увернуться от нескромных
взглядов Видока, "пламени, древа, воды принимая обличья", заимствуя один у
другого прозвища и уловки, прячась в собственной тени, служа друг другу
тайником и убежищем, освобождаясь от собственной своей личности так же
легко, как от накладного носа в маскараде, то уменьшаясь до такой степени,
что казались одним существом, то разрастаясь так, что даже сам Коко-Лакур
принимал их за толпу.
Эту четверку нельзя было считать четырьмя людьми: то был таинственный
разбойник о четырех головах, дерзко орудовавший в Париже, чудовищный полип
зла, ютившийся в склепе, вырытом под зданием человеческого общества.
Пользуясь разветвленной сетью подземных связей, Бабет,Живоглот,
Звенигрош и Монпарнас взяли подряд на все злодеяния в департаменте Сены. Они
расправлялись с прохожими, вдруг, как из-под земли, появляясь перед ними.
Изобретатели новшеств по этой части, люди, замышлявшие черноедело,
обращались к ним для его осуществления. Достаточно было представить четырем
негодяям план, а постановку они брали на себя. Они сами разрабатывали
сценарий. Для них не составляло труда подыскать необходимое число и
подходящий состав исполнителей для любого покушения, если нужна была
подмога, а дело подвернулось выгодное. Когда готовилось преступление, где не
хватало рук, они поставляли сообщников. Они держали труппу актеров тьмы,
годных на все роли для трагедий, сочиняемых в разбойничьих вертепах.
Они собирались обычно с наступлением ночи - это был час их пробуждения
- на одном из пустырей, прилегавших к больнице Сальпетриер. Там они держали
совет. В их распоряжении было двенадцать часов темноты, и они обсуждали, как
лучше их употребить.
"Петушиный час" - под таким названием было известно в подземном мире
деловое товарищество четверых. На старом красочном народном языке, который с
каждым днем все больше забывается, "петушиный час" означает время перед
рассветом, так же как "час, когда впору волка за собаку принять", означает
сумерки. Прозвище Петушиный час происходило, вероятно, от того часа, когда
кончалась ночная работа бандитов, ибо с рассветом привидения исчезают, а
грабители разбегаются. Всех четверых знали под этой кличкой.Как-то
председатель суда присяжных посетил в тюрьме Ласнера и допрашивал его по
поводу одного преступления, в котором тот не сознавался. "Кто же это
сделал?" - спросил председатель. Ласнер дал ответ, загадочный для судьи, но
понятный всякому полицейскому: "Может быть, Петушиный час".
Содержание пьесы можно иногда угадать по списку действующих лиц; таким
же образом можно составить довольно точное представление о шайке по перечню
бандитов. Вот на какие прозвища откликались главные участникибанды
Петушиный час, - эти имена сохранились в особых списках:
Крючок, он же Весенний, он же Гнус.
Брюжон (существовала целая династия Брюжонов, мы еще вернемся к ним).
Башка, шоссейный рабочий; он уже встречался в нашем рассказе.
Вдова.
Финистер.
Гомер Огю, негр.
Дай-срок.
Депеша.
Фаунтлерой, он же Цветочница.
Бахвал, отбывшей срок каторжник.
Шлагбаум, он же господин Дюпон.
Южный вал.
Дроздище.
Карманьольщик.
Процентщик, он же Бизарро.
Кружевник.
Вверх-тормашки.
Пол-лиарда, он же Два миллиарда.
И т.д., и т. д.
Мы опускаем другие, хотя они и не уступают перечисленным. У этих имен
есть свое лицо. Они обозначают не отдельные личности, а типы. Каждое такое
прозвище соответствует особой разновидности отвратительных лишаев, лепящихся
в подземелье цивилизации.
Эти существа, неохотно показывавшиеся в своем настоящем виде, нельзя
было встретить на улицах. С наступлением дня, усталые после кровавых ночных
дел, они отсыпались то в ямах для обжига извести, то в заброшенных
каменоломнях Монмартра или Монружа, а то и в сточных трубах. Они зарывались
в землю.
Что сталось с этими людьми? Они существуют и сейчас. Они существовали
всегда. Еще Гораций говорит о них - Ambubaiarum collegia, pharmacopolae
mendici, mimae {Флейтщицы, нищие мимы, шуты, лекаря площадные (лат.) - стих
из "Сатир" Горация}. И пока общество будет таким, каково оно теперь, они
останутся такими, каковы они теперь. Они беспрестанно возрождаются под
мрачными сводами своего подвала из просачивающихся туда социальных нечистот.
Они возвращаются, эти привидения, всегда одни и те же, только под новыми
именами и в новой коже.
Пусть особи истребляются - род остается.
Им присущи одни и те же свойства. От нищего до разбойника, все они
блюдут чистоту породы Они нюхом угадывают кошельки в карманах и чуют часы в
жилетах. Они различают запах золота и серебра. Бывают прохожие настолько
простоватого вида, что, кажется, грех было бы их не ограбить. Таких прохожих
они терпеливо выслеживают. При встрече с иностранцем или провинциалом они
вздрагивают, точно пауки.
Всякому, кто набредет на них или увидит мельком в глухую полночь на
пустынном бульваре, эти люди внушают страх. Они кажутся не людьми, а
сгустками тумана, принявшими человеческие формы, можно подумать, что они
составляют одно целое с ночью, что они неотделимы от нее, что у них нет иной
души, кроме души мрака, и что только на миг, ради нескольких минут своей
ужасной жизни, они оторвались от тьмы.
Что же нужно, чтобы заставить этих оборотней исчезнуть? Свет. Потоки
света. Ни одна летучая мышь не выносит лучей зари. Залейте же светом
общественное подземелье!
* Книга восьмая. КОВАРНЫЙ БЕДНЯК *
Глава первая. МАРИУС, РАЗЫСКИВАЯ ДЕВУШКУ В ШЛЯПКЕ, ВСТРЕЧАЕТ МУЖЧИНУ В ФУРАЖКЕ
Прошло лето, за ним осень; наступила зима. Ни г-н Белый, ни молодая
девушка больше не показывались в Люксембургском саду. Теперь Мариус был
поглощен одной мыслью - как бы снова увидеть нежное, обожаемое личико. Он
все искал, искал повсюду, но никого не находил. Это был уже не прежний
восторженный мечтатель Мариус, не тот решительный, пламенный и непреклонный
человек, который смело бросал вызов судьбе, не ум, строивший планы за
планами, не молодая голова, полная замыслов, проектов, гордых мыслей, идей,
желаний; он уподобился псу, потерявшему хозяина. Им овладела беспросветная
печаль. Все было кончено; работа ему опротивела, прогулкиутомляли,
одиночество наскучило; необъятная природа, раньше полная форм, красок,
звуков, мудрых советов и наставлений, манящих далей и просторов, теперь
опустела для него. Ему казалось, что все исчезло.
Он по-прежнему предавался размышлениям, потому что это уже вошло у него
в привычку; но размышления больше не доставляли ему радости. На все, что
неустанно нашептывали ему мысли, он мрачно отвечал: "К чему?"
Он осыпал себя упреками. "Зачем вздумалось мне провожать ее? Я был так
счастлив уже тем, что видел ее! Она глядела на меня; разве это не величайшее
блаженство? Она, казалось, любила меня. Разве это не предел желаний? Чего же
мне еще хотелось? Ведь большего и быть не могло. Я поступил глупо. Это моя
вина..." и т. д. Курфейрак, которого Мариус по свойству своего характера ни
во что не посвящал, но который - что уже являлось свойством его, Курфейрака,
характера - кое о чем догадывался, вначале похваливал друга за то, что тот
влюбился, изумляясь, впрочем, этому обстоятельству. Однако, видя, в какую
черную меланхолию впадает Мариус, он в конце концов заявил: "Все ясно, ты
вел себя, как безмозглое животное. Сходим-ка в Шомьер".
Как-то раз, доверившись солнечному сентябрьскому дню, Мариус позволил
Курфейраку, Боссюэ и Грантеру повести себя на бал в Со, надеясь - придет же
такая фантазия! - встретить Ее там. Само собой разумеется, что он не нашел
той, кого искал. "А где же, как не здесь, находят потерянных женщин?" -
бурчал Грантер. Мариус оставил друзей на балу и пешком отправился домой,
усталый, разгоряченный. Оглушая грохотом и осыпая пылью, обгоняли его шумные
"кукушки", набитые публикой, которая, весело распевая, возвращалась с
праздника, а он шел в глубоком унынии, всматриваясь беспокойным печальным
взглядом в ночь и жадно вдыхая, чтобы освежиться, терпкий запах придорожного
орешника.
Мариус снова стал жить одинокой и все более замкнутойжизнью.
Растерянный, удрученный, весь отдавшись сердечной муке, он метался в
отчаянии, как волк, попавший в капкан, и, отупев от любви, всюду искал ту,
что исчезла.
В другой раз у Мариуса произошла встреча, которая произвела на него
странное впечатление. В одной из улочек, прилегающих к бульвару Инвалидов,
он столкнулся с мужчиной в одежде рабочего и в фуражке с длинным козырьком,
из-под которой выбивались белоснежные пряди волос. Мариуса поразила красота
этих седин, и он внимательно оглядел прохожего; тот шел медленно, словно
погрузившись в тяжелое раздумье. Как ни странно, ему показалось, что перед
ним г-н Белый. Те же волосы, тот же профиль, насколько его можно было
разглядеть из-под фуражки, та же походка, только еще более усталая. Но к
чему этот рабочий наряд? Что бы все это значило? Какова цель этого
переодевания? Мариус был крайне удивлен. Когда же он опомнился, его первым
побуждением было пойти за неизвестным: как знать, не напал ли он, наконец,
на верный след? Во всяком случае, надо посмотреть на этого человека вблизи и
разрешить загадку. Но мысль эта пришла ему в голову слишком поздно -
человека уже не было. Он свернул в одну из боковых улочек, и Мариус не мог
его найти. Эта встреча занимала Мариуса несколько дней, затем изгладилась из
памяти. "По всей вероятности, - говорил он себе, - это проста сходство".
Глава вторая. НАХОДКА
Мариус по-прежнему жил в лачуге Гербо. Никто не привлекал там его
внимания.
Правда, к тому времени в лачуге не оставалось других жильцов, кроме
него да тех самых Жондретов, за которых он как-то внес квартирную плату, ни
разу, впрочем, не удосужившись поговорить ни с отцом, ни с матерью, ни с
дочерьми. Остальные обитатели дома или выехали, или умерли, или были
выселены за неплатеж.
Однажды, той же зимой, солнце выглянуло на минутку после полудня, и
случилось это 2 февраля, в самое Сретенье, коварное солнце которого,
предвестник шестинедельных холодов, вдохновило Матье Ленсберга на двустишие,
ставшее классическим:
Пусть светит солнце, пусть сияет, -
Медведь в берлогу уползает.
А Мариус только что выполз из своей берлоги. Смеркалось. Пора было идти
обедать, ибо - увы, таково несовершенство самой идеальной любви! - пришлось
опять начать обедать.
Он вышел из своей комнаты, у самого порога которой мамаша Ворчунья мела
пол, произнося одновременно нижеследующий знаменательный монолог:
- Что нынче дешево? Все дорого. Дешево одно только горе. Вот его,
горе-то, купишь задаром!
Мариус медленно шел по бульвару к заставе, направляясь на улицу Сен-
Жак. Он шeл задумавшись, понурив голову.
Вдруг он почувствовал, что кто-то толкнул его в полутьме. Он обернулся
и увидел двух девушек в лохмотьях - одну высокую и худую, другую поменьше;
тяжело дыша, они пронеслись мимо, словно от кого-то спасаясь в испуге;
девушки бежали ему навстречу и, поравнявшись с ним, нечаянно задели его.
Несмотря на полумрак, Мариус разглядел их иссиня-бледные лица, распущенные,
растрепанные волосы, уродливые чепчики, изорванные юбки, босые ноги. На бегу
они разговаривали между собою. Та, что была выше ростом, приглушенным
голосом рассказывала:
- Легавые пришли. Меня чуть было не зацапали.
- Я их заметила, - сказала другая. - И как припущу! Как припущу!
Из этого зловещего жаргона Мариус понял, что жандармы или полицейские
едва не задержали обеих девочек и что девочкам удалось убежать.
Они скрылись под деревьями бульвара, позади Мариуса; мелькнув белым
пятном, их фигуры спустя мгновение исчезли.
Мариус приостановился.
Не успел он двинуться дальше, как заметил на земле у своих ног пакетик
сероватого цвета. Он нагнулся и поднял его. Это было что-то вроде конверта,
содержавшего, по-видимому, какие-то бумаги.
"Верно, этот сверток обронили те несчастные создания", - подумал
Мариус.
Он вернулся, стал звать их, но никто не откликнулся; решив, что они уже
далеко, он положил пакет в карман и пошел обедать.
По дороге, в узком проходе на улице Муфтар, он увидел детский гробик
под черным покрывалом, поставленный на три стула и освещенный свечой. Ему
вспомнились две девушки, выросшие перед ним из полумрака.
"Бедные матери! - подумал он. - Еще печальнее, чем видеть смерть своих
детей, видеть их на дурном пути".
Потом тени, нарушившие однообразие его грустных мыслей, выскользнули у
него из памяти, и он снова погрузился в привычную тоску. Он вновь предался
воспоминаниям о шести месяцах любви и счастья на вольном воздухе, под ярким
солнцем, под чудесными деревьями Люксембургского сада.
"Как мрачна стала моя жизнь! - говорил он себе. - Девушки и теперь
встречаются на моем пути, но только прежде "то были ангелы, а теперь
ведьмы".
Глава третья. ЧЕТЫРЕХЛИКИЙ
Вечером, раздеваясь перед сном, мариус нащупал в кармане сюртука
поднятый на бульваре пакет. Он совсем забыл о нем. Он решил, что его надо
вскрыть, - возможно, в нем окажется адрес девушек, если пакет действительно
принадлежал им, и уж во всяком случае найдутся необходимые указания для
возвращения свертка лицу, его потерявшему.
Мариус развернул конверт.
Он был не запечатан и содержал четыре письма, которые также были не
запечатаны.
На письмах были проставлены адреса.
От всех четырех разило дешевым табаком.
Первое письмо было адресовано: "Милостивой государыне госпоже маркизе
де Грюшере на площади супротив палаты депутатов в доме N..."
Мариус подумал, что из письма он может почерпнуть нужные ему сведения,
а раз оно не заклеено, не будет предосудительным и прочесть его.
Оно содержало следующее:
"Милостивая государыня!
Добрадетель милосердия и сострадания есть та добрадетель, которая
крепче всякой иной спаивает общество. Исполнитесь христианского чувства и
бросьте соболезный взгляд на горемычного испанца, жертву преданности и
приверженности священному делу лигитимизма, за которое он заплатил своей
кровью, отдал свое состояние и все прочее, чтобы защитить это дело, и теперь
находится в страшной бедности. Он не сомневается, что Ваша милость не
откажет ему в помощи и пожелает облегчить существование, крайне тягостное
для образованного, благородного и покрытого множеством ран военного. Заранее
рассчитываю на воодушевляющие Вас человеколюбие, равно как и на сочувствие,
которое госпожа маркиза питает к столь нещасной нации. Наша просьба не
останется щетной, а наша признательность сохранит о ней самое приятное
воспоминание.
Примите уверение в искреннем почтении, с которым имею честь быть.
Милостивая государыня,
Дон Альварес, испанский капитан кабалерии, роялист, нашедший убежище во
Франции, а в настоящее время возвращающийся на родину, но не имеющий средств
продолжать путь".
Подпись не сопровождалась адресом. Мариус, в надежде найти адрес,
взялся за второе письмо, на конверте которого стояло "Милостивой государыне
госпоже графине де Монверне, улица Касет, дом N 9".
Вот что прочел Мариус в этом письме:
"Милостивая государыня!
К Вам обращается нещасная мать семейства, мать шестерых детей, из коих
младшему едва исполнилось восемь месяцев. С последних родов я все болею. Муж
уже пять месяцев как бросил меня. Не имею никаких средств к жизни, нахожусь
в ужасной нищите.
Уповая на Ваше Сиятельство, остаюсь, милостивая государыня, с глубоким
почтением
тетушка Бализар".
Мариус перешел к третьему письму; как и предыдущие, оно оказалось
просительным, и в нем можно было прочесть следующее:
"Г-ну Пабуржо, избирателю, владельцуоптовойторговливязаными
изделиями, что на углу улицы Сен-Дени и О-Фер.
Беру на себя смелость обратиться к Вам с настоящим письмом, с целью
просить Вас ощасливить меня драгоценным своим расположением и с целью
заинтересовать Вас судьбою литиратора, который недавно направил драму в
театр-комедии. Сюжет ее исторический, а место действия - Овернь в эпоху
Империи. Слог прост, лаконичен и имеет несомненные достоинства. В четырех
местах в ней даются куплеты для пения. Комическое, серьезное и неожиданное
сочитаится в ней с разнообразием характеров и с легким романтическим
налетом, окрашивающим всю интригу, которая, проделав запутанныйпуть
развития, после ряда потрясающих перепитий и блестящих неожиданных сцен
приводит к развязке.
Главной моей задачей является угадить все возрастающим требованиям
современного человека, иными словами, угадить моде, этому капризному,
причудливому флюгеру, который меняит положение при каждом дуновении ветра.
Несмотря на все эти достоинства, я имею основание опасаться, что
вследствии зависти и себелюбия привилигированныхавторовяокажусь
отстраненным от театра, ибо мне ведомо, сколько огорчений выпадает на долю
новичка.
Ваша заслуженная репутация пресвещенного покровителя литираторов, г-н
Пабуржо, внушаит мне решимость послать к вам свою дочь, которая опишет Вам
наше бедствинное положение, без куска хлеба и без топлива среди зимы.
Обращаясь к Вам с покорнейшей просьбой разрешить мне посвятить Вам как
настоящую драму, так и все будущие свои произведения, я хочу показать этим,
сколь дорога мне честь находится под Вашим покровительством и украшать свои
сочинения Вашим именем. Если Вы соблаговолите почтить меня хотя бы самым
скромным подношением, я тотчас примусь за сочинение стихатварения, дабы
заплатить Вам дань своей признательности. Я постараюсьдовестиэто
стихатварение до наивозможного совершенства и пошлю его Вам еще до того, как
оно появится напечатанным впереди драмы и будет произнесено со сцены.
Мое нижайшее почтение господину и госпоже Пабуржо.
Жошфло, литиратор.
P. S. Хотя бы 40 су.
Извините, что посылаю дочь, а не являюсь лично, но печальное состояние
туалета, увы, не позволяет мне выходить..."
Наконец Мариус открыл четвертое письмо. Адресовано оно было: "Господину
благодетелю из церкви Сен-Жак-дю-О-Па". Вот каковосодержаниеэтого
немногословного письма:
"Благодетель!
Если Вам угодно последовать за моей дочерью, Вы увидите картину
бедствинного положения, а я представлю Вам свои документы.
При ознакомлении с этими бумагами Ваше благородное сердце исполнится
чувства горячей симпатии, ибо всякому истинному философу ведомы сальные
душевные движения.
Вы человек сострадательный, Вы поймете, что только самая жестокая нужда
и необходимость хоть немного облигчить ее могут заставить, как это ни
мучительно, обращатся за подтверждением своей бедности к властям, словно нам
не дозволено без этого страдать и умирать от истощения в ожидании, пока
придет помощь. Судьба столь же немилослива к одним, сколь щедраи
благосклонна к другим.
В ожидании Вашего посещения или вспомощиствования, если Вам угодно
будет оказать таковые, покорнейше прошу принять уверение вглубоком
почтении, с каким имею честь быть Вашим,
муж доподлинно великадушный, нижайшим и покорнейшим слугой
П. Фабанту, драматический актер".
Когда Мариус прочитал эти четыре письма, его недоумение не рассеялось.
Во-первых, ни один из подписавшихся не указал своего адреса.
Далее, все письма исходили как будто от четырех разных лиц - дона
Альвареса, тетушки Бализар, поэта Жанфло и драматического актера Фабанту, а
вместе с тем, как ни странно, все четыре были написаны одним и тем же
почерком.
Какое же иное заключение напрашивалось, как не то, что все они исходят
от одного лица?
В довершение - и это делало догадку еще более вероятной - все четыре
были написаны на грубой, пожелтевшей бумаге, от всех шел один и тот же
табачный дух, и, несмотря на явные потуги разнообразить слог, во всех с
безмятежным спокойствием повторялись одинаковые орфографические ошибки:
литератор Жанфло грешил ими ничуть не менее испанского капитана.
Трудиться над разгадкой тайны было бесполезно. Не окажись указанные
письма неожиданной находкой, все это можно было принять за мистификацию.
Мариус был в слишком печальном настроении, чтобы откликнуться даже на
случайную шутку и принять участие в игре, которую, как видно, хотела затеять
с ним мостовая. Ему казалось, что у него завязаны глаза, а эти четыре письма
играют с ним в жмурки и дразнят его.
Впрочем, ничто не указывало на то, что письма принадлежали девушкам,
которых Мариус встретил на бульваре. Скорее всего, это были просто ненужные
бумаги.
Мариус вложил их в конверт, бросил пакет в угол и лег спать.
Около семи часов утра, не успел он подняться, позавтракать и приняться
за работу, как кто-то тихонько постучал к нему в дверь.
У него не было никакого ценного имущества; лишь в очень редких случаях,
когда у него бывала спешная работа, он запирался на ключ. Даже уходя из
дому, он оставлял ключ в замке. "Вас непременно обкрадут", - говорила мамаша
Ворчунья. "А что у меня красть?" - отвечал Мариус. Тем не менее в один
прекрасный день, к величайшему торжеству мамаши Ворчуньи, у него украли пару
старых сапог.
В дверь снова постучали и опять так же тихо.
- Войдите, - сказал Мариус.
Дверь отворилась.
- Что вам угодно, мамаша Ворчунья? - спросил Мариус, не отрывая глаз от
книг и рукописей, лежавших перед ним на столе.
- Извините, сударь, - ответил чей-то незнакомый голос.
Это был глухой, надтреснутый, сдавленный, хриплый голосстарого
пьяницы, осипшего от спиртных напитков.
Мариус живо обернулся и увидел девушку.
Глава четвертая. РОЗА В НИЩЕТЕ
В полуотворенной двери стояла совсем юная девушка.Находившееся
напротив двери окно каморки, за которым брезжил день, освещало ее фигуру
беловатым светом. Это было худое, изможденное, жалкое создание, в рубашке и
юбке, которые были надеты прямо на голое тело, озябшее и дрожавшее от
холода; с бечевкой вместо пояса и с бечевкой в волосах. Острые плечи,
выступавшие из-под рубашки, бледное, без признака румянца лицо, землистого
цвета тело, красные руки, приоткрытый рот, в котором уже не хватало зубов,
бескровные губы,тусклые,нодерзкиеихитрыеглаза,сложение
несформировавшейся девушки и взгляд развратной старухи: сочетание пятидесяти
и пятнадцати лет. Словом, это было одно из тех слабых и вместе с тем
страшных существ, вид которых если не внушает ужас, то вызывает слезы.
Мариус встал и, остолбенев, смотрел на это существо, напоминавшее
смутные образы, возникающие во сне.
Особенно тяжелое впечатление производило то, что от природы девушка
вовсе не была уродлива. В раннем детстве она, наверное, быладаже
хорошенькая. Привлекательность юности еще и теперь боролась в ней с
отвратительной преждевременной старостью, следствием разврата и нужды.
Отблеск красоты угасал на этом шестнадцатилетнем лице, как на заре зимнего
дня гаснет бледное солнце, обволакиваемое черными тучами.
Нельзя сказать, чтобы лицо ее было совсем незнакомо Мариусу. Ему
казалось, что он где-то уже видел его.
- Что вам угодно, сударыня? - спросил он девушку.
- У меня письмо для вас, господин Мариус, - ответила она тем же голосом
пьяного каторжника.
Она назвала Мариуса по имени; таким образом, у него не оставалось
сомнений, что нужен ей именно он. Но кто же эта девушка? Откуда она знает,
как его зовут?
Не дожидаясь приглашения, она вошла в комнату. Вошла решительно, с
развязностью, от которой сжималось сердце, и принялась все разглядывать в
комнате, даже неубранную постель. Гостья была босая. Сквозь большие дыры в
юбке виднелись ее длинные ноги, худые колени. Ее всю трясло от холода.
Она протянула Мариусу письмо.
Мариус заметил, что огромная, широкая облатка на конверте еще не
высохла. Следовательно, послание не могло прийти издалека. Вот что он
прочитал:
"Молодой человек, любезный мой сосед!
Я узнал о вашей ко мне доброте, что полгода тому назад вы заплатили мой
квартирный долг. Благословляю вас за это, молодой человек. Моя старшая дочь
расскажет вам, что вот уже два дня как мы все четверо сидим без куска хлеба,
а жена моя больна. Я думаю, что не заблуждаюсь, льстя себе надеждой, что
ваше великадушное сердце разжалобится вследствии этого и внушит вам желание
прийти мне на помощь и уделить малую толику от щидрот своих.
Остаюсь с искренним почтением, с каким и надлежит быть к благодетелям
рода человеческого.
Жондрет.
Р. S. Моя дочь будет ждать ваших распоряжений, дорогой г-н Мариус".
Письмо это пролило свет на загадочный случай, занимавший Мариуса со
вчерашнего вечера; оно сыграло роль свечи, зажженной в темном подвале. Все
сразу прояснилось.
Письмо было одного происхождения с остальными четырьмя. Тот же почерк,
тот же слог, то же правописание, та же бумага, тот же табачный запах.
Здесь было пять посланий, пять повествований, пять имен, пять подписей
- и один отправитель. У испанского капитана дона Альвареса, у несчастной
матери семейства Бализар, у драматического поэта Жанфло, у бывшего актера
Фабанту - у всех четырех было одно имя: Жондрет, если только самого Жондрета
действительно звали Жондретом.
Мариус уже довольно давно жил в лачуге Горбо, но, как уже было сказано,
ему очень редко случалось видеть даже мельком своих жалких соседей. Его
мысли были далеко, а куда обращены мысли - туда обращен и взгляд. Вероятно,
он не раз встречался с Жондретами в коридоре и на лестнице, но для него это
были только тени. Он так мало уделял им внимания, что, столкнувшись накануне
вечером на бульваре с дочерьми Жондрета, - а это, несомненно, были они, - он
не узнал их, и вошедшая девушка с большим трудом пробудила в Мариусе вместе
с жалостью и отвращением смутное воспоминание о том, что ему доводилось
видеть ее и раньше.
Теперь все нашло свое объяснение. Мариус понял, что его сосед Жондрет,
дойдя до крайней нищеты, стал злоупотреблять милосердием добрых людей,
превратилсявпопрошайку-профессионалаи,раздобываяадреса,под
вымышленными именами писал письма разным лицам, которых считал богатыми и
отзывчивыми, а его дочери разносили эти письма на свой страх и риск, ибо
отец не останавливался перед тем, чтобы рисковать дочерьми. Он затеял игру с
судьбой и ввел их в эту игру. По тому, как они убегали накануне, по их
испугу, по прерывистому дыханию, по долетевшим до него словам воровского
жаргона Мариус догадывался, что несчастные промышляли, видимо, еще каким-то
темным ремеслом. Он понимал, что все эти обстоятельства при современном
состоянии человеческого общества не могли не привести к появлению в нем двух
отверженных существ - ни девочек, ни девушек, ни женщин, - двух порожденных
нищетой уродов, порочных и в то же время невинных.
То были жалкие создания, без имени, без возраста, без пола, одинаково
равнодушные и к добру и к злу, едва вышедшие из колыбели и уже утратившие
все на свете:свободу,добродетель,чувстводолга.Души,вчера
распустившиеся, а сегодня поблекшие, подобны цветам, упавшим на мостовую и
вянущим в грязи, пока их не раздавят колеса.
Между тем как Мариус стоял, устремив на девушку изумленный и печальный
взгляд, та с бесцеремонностью привидения разгуливала по его мансарде.
Движения девушки были порывисты, она нисколько не стеснялась своей наготы.
Ее незавязанная у ворота разорванная рубашка то и дело спускалась чуть не до
пояса. Она передвигала стулья, переставляла на комодепринадлежности
туалета, трогала одежду Мариуса, шарила по всем углам.
- Смотри-ка, да тут зеркало! -вдруг воскликнула она.
И стала напевать, словно была одна в комнате, игривые куплеты и отрывки
из водевилей; исполняемые ее гортанным, хриплым голосом, они звучали
заунывно. Но за наглостью ощущались натянутость, беспокойство, робость.
Бесстыдство порой скрывает стыд.
Трудно представить себе более грустное зрелище, чем эта резвившаяся и
порхавшая по комнате девушка, которая своими движениями напоминала птицу,
спугнутую дневным светом, или птицу с подбитым крылом. Чувствовалось, что
при ином воспитании и иных условиях ее живая, непринужденная манера
обращения не была бы лишена некоторой приятности и привлекательности. В мире
животных существо, рожденное голубкой, никогда не превращается в орлана. Это
можно наблюдать только среди людей.
Мариус, отдавшись своим мыслям, не мешал ей.
Она подошла к столу.
- Ах, книги! - сказала она.
В ее тусклых глазах блеснул огонек.
- Я тоже умею читать, - добавила она. И в тоне ее слышалась радость,
что у нее тоже есть чем похвалиться, - стремление, не чуждое ни одному
человеческому существу.
Она схватила со стола раскрытую книгу и довольно бегло прочла:
- "...Генерал Бодюэн получил приказ занять с пятью батальонами своей
бригады замок Гугомон, расположенный на равнине Ватерлоо..."
Она остановилась.
- А, Ватерлоо! Это мне знакомо. Было такоесражениекогда-то
давно-давно. Отец в нем участвовал. Отец служил в императорской армии. Мы
все отчаянные бонапартисты, знай наших! Ватерлоо -тамдралисьс
англичанами.
Она положила книгу и, взяв перо, воскликнула:
- И писать я тоже умею!
Затем обмакнула перо в чернила и, обернувшись к Мариусу, спросила:
- Хотите посмотреть? Я напишу что-нибудь. - И прежде чем он успел
ответить, она написала на лежавшем посреди стола чистом листе бумаги:
"Легавые пришли".
- Ошибок нет, - бросив перо, заявила она. - Можете проверить. Нас с
сестрой учили. Мы не всегда были такими, как сейчас. Нас не к тому готовили,
чтобы...
Она умолкла, остановила угасший взгляд на Мариусе и, расхохотавшись,
произнесла тоном, в котором слышалась заглушенная цинизмом скорби:
- Э-эх!
И тотчас принялась напевать на мотив веселой песенки:
Голодно, папаша,
В доме хлеба нету.
Холодно, мамаша,
Мы совсем раздеты.
Дрожи,
Нанетта,
Рыдай,
Жанетта!
Едва закончив куплет, она снова заговорила:
- Вы ходите когда-нибудь в театр, господин Мариус? А я хожу. У меня
есть братишка, он дружит с актерами и, случается, приносит мне билеты.
Только я не люблю мест на галерее, там тесно, неудобно. Туда ходит простая
публика, а иной раз и такая, от которой плохо пахнет.
Затем она пристально, с каким-то странным выражением взглянула на
Мариуса и сказала:
- А знаете, господин Мариус, вы красавчик!
И в ту же минуту у обоих мелькнула одна и та же мысль, заставившая его
вспыхнуть, а ее улыбнуться. Она подошла и положила ему руку на плечо.
- Вы не обращаете на меня никакого внимания, - продолжала она, - а ведь
я вас знаю, господин Мариус. Я встречалa вас здесь на лестнице, потом, когда
гуляла близ деревни Аустерлиц, несколько раз видела, как вы заходили к
старику Мабефу, который там живет. А растрепанные волосы вам очень идут.
Она старалась придать своему голосу самое нежное выражение, но, кроме
хрипа, у нее ничего не получалось. Часть слов пропадала на пути между
гортанью и губами, как звуки на клавиатуре, где не хватает клавиш.
Мариус тихонько отодвинулся.
- У меня тут пакет, - сказал он своим обычным холодным тоном. - Я
полагаю, что он принадлежит вам, барышня. Разрешите вернуть его.
И он протянул ей конверт с четырьмя письмами.
Девушка захлопала в ладоши.
- И где мы только его не искали! - воскликнула она.
Затем схватила пакет и развернула его, приговаривая:
- Господи боже мой! А мы-то с сестрой просто обыскались! Так это вы его
нашли? И на бульваре, наверное? Не иначе, как на бульваре. Видите ли, он
выпал, когда мы бежали. Это все по глупости моей сестренки. А когда
вернулись, то уже ничего не нашли. Мы не хотели, чтобы нас поколотили, нам
это вовсе без надобности, совсем без надобности, ну мы и сказали домашним,
что разнесли письма, но всюду получили шиш! Вот они, мои голубчики! А как вы
догадались, что они мои? Впрочем, понятно - по почерку! Значит, это мы на
вас налетели вчера, когда бежали? Ничего нельзя было разглядеть в такой
тьме! Я спросила сестру: "Это кто - мужчина?" А сестра говорит: "Как будто
мужчина".
Она вынула из пакета слезницу, адресованную "Г-ну благодетелю из церкви
Сен-Жак-дю-О-Па".
- Ага, это к тому старикашке, что ходит к обедне! Очень кстати. Пойду
снесу - может, даст на завтрак.
И снова засмеявшись, пояснила:
- Знаете, что это будет значить, если мы сегодня позавтракаем? Да то,
что нынче утром мы съедим позавчерашний завтрак, позавчерашний обед,
вчерашний завтрак, вчерашний обед - и все в один присест! Так-то! Черт
побери! А если вам этого мало, так и подыхайте, собаки!
Это напомнило Мариусу о цели прихода несчастной.
Он порылся в жилетном кармане, но ничего не нашел.
А девушка все не умолкала, как будто совсем позабыв о присутствии
Мариуса:
- Я иной раз ухожу с вечера. Иной раз до утра не возвращаюсь. Прошлой
зимой, прежде чем переселиться сюда, мы жили под мостами. Чтобы не
замерзнуть, прижмемся, бывало, друг к другу. Сестренка плачет. Ох уж эта
вода! Какая от нее тоска! Вздумаешь утопиться и скажешь себе: "Нет, уж очень
она холодная". Я хожу совсем одна, когда взбредет в голову. Иной раз ночую в
канавах. Знаете, когда идешь ночью по бульвару, чудится, что деревья
рогатые, как вилы, а дома черные, огромные, как башни Собора Богоматери,
мерещится, будто белые стены - это река, и говоришь себе: "Гляди-ка, там
вода!" Звезды, как плошки на иллюминации, - кажется, что они чадят и что
ветер задувает их; а сама идешь словно одурелая, в ушах точно лошадиный храп
стоит; и хотя ночь - слышатся то звуки шарманки, то шум прядильной машины,
то невесть что. Все представляется, что в тебя бросают камнями, бежишь без
памяти, и все кружится, кружится перед глазами. Так чудно бывает, когда
долго не ешь!
И она окинула его блуждающим взглядом.
Хорошенько обыскав карманы, Мариус наскреб пять франков шестнадцать су.
Это было все его богатство. "На обед сегодня мне, во всяком случае, хватит,
- подумал он, - а завтра будет видно". Оставив себе шестнадцать су, он пять
франков отдал девушке.
Девушка схватила монету.
- Здорово! Вот нам и засветило солнышко! - воскликнула она.
И словно это солнышко обладало свойством растоплять лавины воровского
жаргона в ее мозгу, она затараторила:
- Пять франков! Рыжик! Лобанчик! Да в такой дыре! Красота! А вы
душка-малек! Как тут не втюриться! Браво, блатари! Двое суток лопай, жри, -
жареного, пареного! Ешь, пей, сколько влезет!
Она натянула на плечо рубашку, отвесила Мариусу низкий поклон, дружески
помахала ему рукой и направилась к двери, бросив:
- До свидания, сударь! Все равно. Пойду к своему старикашке.
Проходя мимо комода, она заметила валявшуюся в пыли заплесневевшую
корку хлеба, с жадностью схватила ее и принялась грызть, бормоча:
- Какая вкусная! Какая жесткая! Все зубы сломаешь!
Потом ушла.
Глава пятая. ПОТАЙНОЕ ОКОНЦЕ, УКАЗАННОЕ ПРОВИДЕНИЕМ
В течение пяти лет Мариус жил в бедности, в лишениях и даже в нужде, но
теперь он убедился, что настоящей нищеты не знал. Впервые настоящую нищету
он увидел сейчас. Это ее призрак промелькнул перед ним. И в самом деле, тот,
кто видел в нищете только мужчину, ничего не видел, - надо видеть в нищете
женщину; тот, кто видел в нищете только женщину, ничего не видел, - надо
видеть в нищете ребенка.
Дойдя до последней крайности, мужчина, не разбираясь, хватается за
самые крайние средства. Горе беззащитным существам, его окружающим! У него
нет ни работы, ни заработка, ни хлеба, ни топлива, ни бодрости, ни доброй
воли; он сразу лишается всего. Вовне как бы гаснет дневной свет, внутри -
светоч нравственный. В этой тьме мужчине попадаются двое слабых - женщина и
ребенок, и он с яростью толкает их на позор.
Тут возможны всякие ужасы. Перегородки, отделяющие отчаяние от порока
или преступления, слишком хрупки.
Здоровье, молодость, честь, святое, суровое целомудрие еще юного тела,
сердце, девственность, стыдливость - эта эпидерма души, - все безжалостно
попирается в поисках средств спасения, и когда таким средством оказывается
бесчестье, приемлют и его. Отцы, матери, дети, братья, сестры, мужчины,
женщины, девушки - все они в этом смешении полов, возрастов, родства,
разврата и невинности образуют единую массу, по плотности напоминающую
минерал. На корточках, спина к спине теснятся они в конуре, куда забросит их
судьба, украдкой кидая друг на друга унылый взгляд. О несчастные! Как они
бледны, как издрогли! Можно подумать, что они на другой планете, гораздо
дальше от солнца, нежели мы.
Девушка явилась для Мариуса чем-то вроде посланницы мрака.
Она открыла ему новую, отвратительную сторону ночи.
Мариус готов был винить себя в том, что слишком много занимался мечтами
и любовью, которые мешали ему до сих пор обращать внимание на соседей. А
если он и заплатил за них квартирную плату, то это был безотчетный порыв, -
каждый на его месте повиновался бы такому порыву, но от него, Мариуса,
требовалось большее. Ведь только стена отделяла его от этих заброшенных
существ, которые ощупью пробирались вночноммраке,находясьвне
человеческого общества; он жил бок о бок с ними, и он, именно он, был, так
сказать, последним звеном, связующим их с остальным миром. Он слышал их
дыхание, или, вернее, хрипение, рядом с собою и не замечал этого! Ежедневно,
ежеминутно слышал он через стену, как они ходят, уходят,приходят,
разговаривают, но оставался ко всему этому глух. В их речах звучал стон, но
до него это не доходило. Его мысли были поглощеныиным:грезами,
несбыточными мечтами, недосягаемой любовью, безумствами, а междутем
человеческие создания, его братья во Христе, его братья, потому что они
вышли из того же народа, что и он, умирали рядом с ним. Умирали напрасно! И
он являлся как бы причиной их несчастья, усугублял его. Будь у них другой
сосед, не такой фантазер, как он, а человек внимательный, простой и
отзывчивый, их нищета не осталась бы незамеченной, грозящая им опасность
была бы обнаружена, и, наверно, они уже давным-давно были бы призрены и
спасены! Правда, они производили впечатление развращенных, безнравственных,
грубых, даже омерзительных созданий, но редко бывает, чтобы, впав в нищету,
человек не опустился; к тому же существует грань, за которой стирается
различие между несчастными и нечестными людьми. И тех и других можно
определить одним словом - роковым словом "отверженные". Кого же в этом
винить? И разве милосердие не должно проявляться с особенной силой именно
там, где особенно глубоко падение?
Читая себе эту мораль, - а ему, как всякому честному человеку,
случалось выступать в роли собственного наставника и бранить себя даже
больше, чем он того заслуживал, - Мариус не отрывал взгляда, полного
сострадания, от стенки, отделявшей его от Жондретов, словнопытаясь
проникнуть взором за перегородку и согреть им несчастных. Стенка состояла из
брусков и дранок, покрытых тонким слоем штукатурки, и, как мы уже сказали,
через нее было слышно каждое слово, каждый звук. Надо было быть мечтателем
Мариусом, чтобы раньше этого не заметить. Стенка не была оклеена обоями ни
со стороны, выходившей к Жондретам, ни со стороны комнаты Мариуса, все
грубое ее устройство было на виду. Не отдавая себе в этом отчета, Мариус
пристально разглядывал перегородку, мечтая, можно иногдаисследовать,
наблюдать и изучать не хуже, чем размышляя. Вдруг он поднялся. Наверху, у
самого потолка, он заметил треугольную щельмеждутремядранками.
Штукатурка, которою было заделано отверстие, осыпалась, и, встав на комод,
можно было заглянуть сквозь дыру в комнату Жондретов. В известных случаях
сострадание не только может, но и должно обнаруживать любопытство. Эта щель
являлась как бы потайным оконцем. Нет ничего недозволенного в том, чтобы
быть соглядатаем чужого несчастья, если хочешь помочь. "Надо взглянуть, что
это за люди и что у них там творится", - подумал Мариус.
Он взобрался на комод, приложил глаз к скважине и стал смотреть.
Глава шестая. ХИЩНИК В СВОЕМ ЛОГОВЕ
В городах, как и в лесах, есть трущобы, где прячется все самое
коварное, все самое страшное. Но то, что прячется в городах, свирепо, гнусно
и ничтожно - иначе говоря, безобразно, а то, что прячется в лесах, свирепо,
дико и величаво - иначе говоря, прекрасно. И тут и там берлоги, но звериные
берлоги заслуживают предпочтения перед человеческими. Пещеры лучше вертепов.
Именно вертеп и увидел Мариус.
Мариус был беден, и комната его была убога, но бедность его была
благородна, под стать ей была опрятна и его мансарда. А жилье, куда проник
его взгляд, было отвратительно смрадное, запачканное, загаженное, темное,
гадкое. Соломенный стул, колченогий стол, битые склянки, две неописуемо
грязные постели по углам - вот и вся мебель, четыре стеклышка затянутого
паутиной слухового оконца - вот и все освещение. Дневных лучей через оконце
проникало как раз столько, сколько нужно для того, чтобы человеческое лицо
казалось лицом призрака. Стены были словно изъязвлены - все в струпьях и
рубцах, как лицо, обезображенное ужасной болезнью. Сырость сочилась из них,
подобно гною. Всюду виднелись начерченные углем непристойные рисунки.
В комнате, снимаемой Мариусом, был, правда, выщербленный, но все же
кирпичный пол, а тут не было ни плиток, ни дощатого настила, ходили прямо по
почерневшей известке На этой неровной, густо покрытой въевшейся пылью
поверхности, нетронутость которойщадилтольковеник,причудливыми
созвездиями располагались старые башмаки, домашние туфли,замызганное
тряпье, впрочем, в комнате был камин, потому-то она и сдавалась за сорок
франков в год. А в камине можно было увидеть все что угодно: жаровню,
кастрюлю, сломанные доски, лохмотья, свисавшие с гвоздей, птичью клетку,
золу и даже еле теплившееся пламя. Уныло чадили две головни.
Еще страшнее чердак этот выглядел оттого, что он был огромен. Всюду
выступы, углы, черные провалы, стропила, какие-то заливы, мысы, ужасные,
бездонные ямы в закоулках, где, казалось, должны были таиться пауки
величиной с кулак, мокрицы длиной в ступню, а может быть, дажеи
человекообразные чудовища.
Одна кровать стояла у двери, другая у окна. Обе упирались в стенки
камина и находились как раз против Mapиуca.
В углу, недалеко от отверстия, в которое смотрел Мариус, на стене
висела раскрашенная гравюра в черной деревянной рамке, а под гравюрой
крупными буквами было написано "СОН". Гравюра изображала спящую женщину и
ребенка, спящего у нее на коленях; над ними в облаках парил орел с короной в
когтях; женщина, не пробуждаясь, отстраняла корону от головы ребенка, в
глубине, окруженный сиянием, стоял Наполеон, опираясь на лазоревую колонну с
желтой капителью, украшенную надписью:
Моренго
Аустерлис
Иена
Ваграм
Элоу
Под гравюрой на полу была прислонена к стене широкая доска, нечто вроде
деревянного панно. Она доходила на перевернутую картину, на подрамник с
мазней на обратной стороне, на снятое со стены зеркало, которое никак не
соберутся повесить опять.
За столом, на котором Мариус заметил ручку, чернила и бумагу, сидел
человек лет шестидесяти, низенький, сухопарый, угрюмый, с бескровным лицом,
с хитрым, жестоким, беспокойным взглядом; на вид - отъявленный негодяй.
Лафатер, увидев такое лицо, определял бы его как помесь грифа с
сутягой; пернатый хищник и человек-крючкотвор, дополняядругдруга,
удваивали уродство этого лица, ибо черты крючкотвора придавали хищнику нечто
подлое, а черты хищника придавали крючкотвору нечто страшное.
У человека, сидевшего за столом, была длинная седая борода. Он был в
женской рубашке, обнажавшей его волосатую грудь и руки, заросшие седой
щетиной. Из-под рубашки виднелись грязные штаны и дырявые сапоги, из которых
торчали пальцы.
Во рту он держал трубку, он курил. Хлеба в берлоге уже не было, но
табак еще был.
Он что-то писал, вероятно, письмо вроде тех, которые читал Мариус.
На краю стола лежала растрепанная старая книга в красноватом переплете;
старинный, в двенадцатую долю листа, формат изданий библиотек для чтения
указывал на то, что это роман. На обложке красовалось название, напечатанное
крупными прописными буквами: "БОГ, КОРОЛЬ, ЧЕСТЬ иДАМЫ,СОЧИНЕНИЕ
ДЮКРЕ-ДЮМИНИЛЯ, 1814 г.".
Старик писал, разговаривая сам с собой, и до Мариуса долетели его
слова:
- Подумать только, что равенства нет даже после смерти! Прогуляйтесь-ка
по Пер-Лашез! Вельможи, богачи покоятся на пригорке, на замощенной и
обсаженной акациями аллее. Они могут прибыть туда в катафалках. Мелюзгу,
голытьбу, неудачников - чего с ними церемониться! - закапывают в низине, где
грязь по колено, в яминах, в слякоти. Закапывают там, чтобы поскорее сгнили!
Пока дойдешь туда к ним, сто раз увязнешь.
Он остановился, ударил кулаком по столу и, скрежеща зубами, прибавил:
- Так бы и перегрыз всем горло!
У камина, поджав под себя голые пятки, сидела толстая женщина, которой
на вид можно было дать и сорок и сто лет.
Она тоже была в одной рубашке и в вязаной юбке с заплатами из потертого
сукна. Юбку наполовину прикрывал передник из грубого холста. Хоть женщина и
съежилась и согнулась в три погибели, все же было видно, что она очень
высокого роста. Рядом с мужем она казалась великаншей. У неебыли
безобразные рыжевато-соломенные с проседью волосы, в которые она то и дело
запускала толстые, лоснящиеся пальцы с плоскими ногтями.
Рядом с ней на полу валялась открытая книга такого же формата, что и
лежавшая на столе, вероятно, продолжение романа.
На одной из постелей Мариус заметил полураздетую мертвенно бледную
долговязую девочку, - она сидела, свесив ноги, и, казалось, ничего не
слышала, не видела, не дышала.
Это, конечно, была младшая сестра приходившей к нему девушки.
На первый взгляд ей можно было дать лет одиннадцать-двенадцать. Но
присмотревшись, вы убеждались, что ей не меньше четырнадцати. Это была та
самая девочка, которая накануне вечером говорила на бульваре: "А я как
припущу! Как припущу!"
Она принадлежала к той хилой породе, которая долго отстает в развитии,
а потом вырастает внезапно и сразу. Именно нищета - рассадник этой жалкой
людской поросли. У подобных существ нет ни детства, ни отрочества. В
пятнадцатьлетонивыглядятдвенадцатилетними,вшестнадцать-
двадцатилетними. Сегодня - девочка, завтра - женщина. Они как будто нарочно
бегут бегом по жизни, чтобы поскорей покончить с нею.
Сейчас это создание казалось еще ребенком.
Ничто в комнате не указывало на занятие каким-либо трудом: не было в
ней ни станка, ни прялки, ни инструмента. В углу валялся подозрительный
железный лом. Здесь царила угрюмая лень - спутница отчаяния и предвестница
смерти.
Мариус несколько минут рассматривал эту мрачнуюкомнату,более
страшную, нежели могила, ибо чувствовалось, что тут ещесодрогается
человеческая душа, еще трепещет жизнь.
Чердак, подвал, подземелье где копошатся бедняки, те, что находятся у
подножия социальной пирамиды, - это еще не усыпальница, а преддверие к ней;
но, подобно богачам, стремящимся с особым великолепием убрать вход в свои
чертоги, смерть, всегда стоящая рядом с нищетой, бросает к этим вратам своим
самую беспросветною нужду.
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145
146
147
148
149
150
151
152
153
154
155
156
157
158
159
160
161
162
163
164
165
166
167
168
169
170
171
172
173
174
175
176
177
178
179
180
181
182
183
184
185
186
187
188
189
190
191
192
193
194
195
196
197
198
199
200
201
202
203
204
205
206
207
208
209
210
211
212
213
214
215
216
217
218
219
220
221
222
223
224
225
226
227
228
229
230
231
232
233
234
235
236
237
238
239
240
241
242
243
244
245
246
247
248
249
250
251
252
253
254
255
256
257
258
259
260
261
262
263
264
265
266
267
268
269
270
271
272
273
274
275
276
277
278
279
280
281
282
283
284
285
286
287
288
289
290
291
292
293
294
295
296
297
298
299
300
301
302
303
304
305
306
307
308
309
310
311
312
313
314
315
316
317
318
319
320
321
322
323
324
325
326
327
328
329
330
331
332
333
334
335
336
337
338
339
340
341
342
343
344
345
346
347
348
349
350
351
352
353
354
355
356
357
358
359
360
361
362
363
364
365
366
367
368
369
370
371
372
373
374
375
376
377
378
379
380
381
382
383
384
385
386
387
388
389
390
391
392
393
394
395
396
397
398
399
400
401
402
403
404
405
406
407
408
409
410
411
412
413
414
415
416
417
418
419
420
421
422
423
424
425
426
427
428
429
430
431
432
433
434
435
436
437
438
439
440
441
442
443
444
445
446
447
448
449
450
451
452
453
454
455
456
457
458
459
460
461
462
463
464
465
466
467
468
469
470
471
472
473
474
475
476
477
478
479
480
481
482
483
484
485
486
487
488
489
490
491
492
493
494
495
496
497
498
499
500
501
502
503
504
505
506
507
508
509
510
511
512
513
514
515
516
517
518
519
520
521
522
523
524
525
526
527
528
529
530
531
532
533
534
535
536
537
538
539
540
541
542
543
544
545
546
547
548
549
550
551
552
553
554
555
556
557
558
559
560
561
562
563
564
565
566
567
568
569
570
571
572
573
574
575
576
577
578
579
580
581
582
583
584
585
586
587
588
589
590
591
592
593
594
595
596
597
598
599
600
601
602
603
604
605
606
607
608
609
610
611
612
613
614
615
616
617
618
619
620
621
622
623
624
625
626
627
628
629
630
631
632
633
634
635
636
637
638
639
640
641
642
643
644
645
646
647
648
649
650
651
652
653
654
655
656
657
658
659
660
661
662
663
664
665
666
667
668
669
670
671
672
673
674
675
676
677
678
679
680
681
682
683
684
685
686
687
688
689
690
691
692
693
694
695
696
697
698
699
700
701
702
703
704
705
706
707
708
709
710
711
712
713
714
715
716
717
718
719
720
721
722
723
724
725
726
727
728
729
730
731
732
733
734
735
736
737
738
739
740
741
742
743
744
745
746
747
748
749
750
751
752
753
754
755
756
757
758
759
760
761
762
763
764
765
766
767
768
769
770
771
772
773
774
775
776
777
778
779
780
781
782
783
784
785
786
787
788
789
790
791
792
793
794
795
796
797
798
799
800
801
802
803
804
805
806
807
808
809
810
811
812
813
814
815
816
817
818
819
820
821
822
823
824
825
826
827
828
829
830
831
832
833
834
835
836
837
838
839
840
841
842
843
844
845
846
847
848
849
850
851
852
853
854
855
856
857
858
859
860
861
862
863
864
865
866
867
868
869
870
871
872
873
874
875
876
877
878
879
880
881
882
883
884
885
886
887
888
889
890
891
892
893
894
895
896
897
898
899
900
901
902
903
904
905
906
907
908
909
910
911
912
913
914
915
916
917
918
919
920
921
922
923
924
925
926
927
928
929
930
931
932
933
934
935
936
937
938
939
940
941
942
943
944
945
946
947
948
949
950
951
952
953
954
955
956
957
958
959
960
961
962
963
964
965
966
967
968
969
970
971
972
973
974
975
976
977
978
979
980
981
982
983
984
985
986
987
988
989
990
991
992
993
994
995
996
997
998
999
1000