- Дело простое, - принялся объяснять Легль. - Чтобы ответить, я подошел
к кафедре, потом поспешил к двери, чтобы удрать. Профессор уставился на меня
и не спускал глаз. Вдруг Блондо, - он. видно, из той самой породы людей с
верхним чутьем, о которой говорит Буало, - перескакивает на букву Л. Л - это
моя буква. Родом я из Мо, а фамилия моя Легль.
- Л'Эгль... Какое прекрасное имя! - прервал его Мариус.
- Ну так вот. Блондо доходит до этого прекрасного имени и выкрикивает
"Легль!" - "Здесь!" - отвечаю я. Блондо глядит на меня с кротостью тигра и
произносит улыбаясь: "Если вы Понмерси, стало быть, не Легль". Фраза, как
будто не совсем учтивая по отношению к вам, имела, однако, зловещий смысл
только для меня. Произнеся ее, он меня вычеркнул.
- Я глубоко огорчен, сударь! - воскликнул Мариус.
- Прежде всего, - прервал его Легль, - я прошу разрешения почтить
Блондо несколькими прочувствованными словами. Допустим, что он умер. От
этого вряд ли бы он стал намного худее, бледнее, холоднее, неподвижнее и
зловоннее. И вот я говорю: Erudimini qui judicatis terram {Учитесь, судьи
земли (лат.).}. Здесь покоится Блондо, Блондо Носатый, Блондо Nasica, вол
дисциплины - bos disciplinae, цепной пес списков, гений перекличек. Был он
прямолинеен, туп, пунктуален, непреклонен, неподкупен иотвратителен.
Господь бог вычеркнул его из числа живых, как он меня - из числа студентов.
- Мне очень неприятно... - снова начал было Мариус.
- Да послужит вам это уроком, молодой человек, - сказал Легль из Мо. -
Впредь будьте аккуратнее.
- Примите самые искренние мои сожаления.
- Впредь ведите себя так, чтобы ваших ближних не вычеркивали из
списков.
- Я просто в отчаянии...
Легль расхохотался.
- А я просто в восторге. Я чуть было не докатился до адвокатского
звания. Исключение меня спасает. Я отказываюсь от адвокатских лавров. Мне не
придется ни защищать вдовиц, ни обижать сирот. Не нужно будет ни облекаться
в мантию, ни проходить практики. Наконец-то я добился исключения! И этим я
обязан вам, господин Понмерси.Апосемуянамереннанестивам
благодарственный визит. Где вы живете?
- В этом кабриолете, - ответил Мариус.
- Значит, вы богаты, - не моргнув глазом, подхватил Легль. - Очень рад
за вас. Такая квартира должна стоить по меньшей мере девять тысяч франков в
год.
В этот момент из кафе вышел Курфейрак.
Мариус печально улыбнулся:
- Я нахожусь на этой квартире два часа и не дождусь, когда с нее съеду.
Но вот какая история - мне некуда деваться.
- Поедемте ко мне, сударь, - сказал Курфейрак.
- Первенство, собственно говоря, принадлежит мне, - заметил Легль, - но
беда в том, что у меня у самого нет дома.
- Замолчи, Боссюэ, - оборвал его Курфейрак.
- Боссюэ? - с недоумением повторил Мариус. - А я полагал, что фамилия
ваша Легль.
- Из Мо, - ответил Легль, - иносказательно же - Боссюэ.
Курфейрак сел в кабриолет.
- Гостиница Порт-Сен-Жак! - приказал он извозчику.
В тот же вечер Мариус поселился в одной изкомнатгостиницы
Порт-Сен-Жак вместе с Курфейраком.
Глава третья. ИЗУМЛЕНИЕ МАРИУСА РАСТЕТ
Не прошло и нескольких дней, как Мариус подружился с Курфейраком.
Юность - пора стремительных сближений и быстрого зарубцовывания ран. В
обществе Курфейрака Мариусу дышалось легко - ощущение, ранее ему незнакомое.
Курфейрак ни о чем его не расспрашивал. Ему это и в голову не приходило. В
таком возрасте все читается на лице. Слова излишни. Про физиономию иного
юнца так и хочется сказать, что она у него сама все выкладывает. Для
взаимопонимания молодым людям достаточно взглянуть друг на друга.
Тем не менее однажды утром Курфейрак неожиданно спросил Мариуса:
- Кстати, у вас есть какие-нибудь политические убеждения?
- Ну разумеется, - ответил Мариус, слегка обиженный вопросом.
- Кто же вы?
- Демократ-бонапартист.
- Окраска в достаточной мере серая, - заметил Курфейрак.
На следующий день Курфейрак взял Мариуса с собой в кафе "Мюзен". Там он
с улыбкой шепнул ему на ухо: "Надо помочь вам вступить в революцию", - и
провел Мариуса в комнату Друзей азбуки. Затем он представил его товарищам,
добавив вполголоса: "Ученик". Мариус не понял, что хотел он сказать этим
немудреным словом.
Очутившись здесь, Мариус попал в осиное гнездо остромыслия. Впрочем,
несмотря на молчаливость и серьезность, он и сам принадлежал к той же
крылатой и жалоносной породе.
Мариус вел до тех пор уединенный образ жизни, и в силу привычки и по
натуре он был склонен к монологам и разговорам с самим собою, и ему было
как-то не по себе среди обступившей его молодежи. Ее кипучая, брызжущая
энергия и привлекала и раздражала его. От водоворота идей, рождаемого этими
вольными, неугомонно ищущими умами, мысли кружились у него в голове. В эти
минуты душевного смятения они разбегались, и он с трудом собирал их. Он
слышал вокруг неожиданные для него суждения о философии, литературе,
искусстве, истории, религии, знакомился с самыми крайними взглядами. А
поскольку он воспринимал их вне всякой перспективы, то не был уверен, не
хаос ли все это. Отрекшись от убеждений деда ради убеждений отца, Мариус
полагал, что приобрел устойчивое миросозерцание; полный тревоги, не смея и
самому себе в том признаться, теперь он начал подозревать, что это не так.
Угол его зрения снова стал перемещаться. Под действием мерных толчков
умственный горизонт его заколебался. Это было состояние внутренней ломки.
Оно причиняло ему почти физические страдания.
Для этих молодых людей, казалось, не существовало "ничего святого". По
любому поводу Мариус мог услышать потрясающие речи, смущавшие его еще робкий
ум.
Вот на глаза попалась театральная афиша с названием трагедии старого,
так называемого классического, репертуара.
- Долой трагедию, любезную сердцу буржуа! - кричит Баорель.
Ему возражает Комбефер:
- Ты заблуждаешься, Баорель. Буржуазия любит трагедию, и пускай себе
любит, оставим в данном случае буржуазию в покое. Трагедия, разыгрываемая в
париках, имеет право на существование. Я не разделяю мнения тех, кто во имя
Эсхила оспаривает у нее это право. В самой природе встречаются образцы
топорной работы, среди ее творений есть готовые пародии: клюв - не клюв,
крылья - не крылья, плавники - не плавники, лапы - не лапы, крик жалобный,
но вызывающий смех, - вот вам утка. И поскольку рядом с вольной птицей
существует еще домашняя птица, я не вижу оснований, почему бы подле античной
трагедии не существовать трагедии классицистов?
В другой раз, при Мариусе, проходившем вместе с Анжольрасоми
Курфейраком по улице Жан-Жака Руссо, произошел следующий разговор.
- Обратите внимание, - сказал Курфейрак, беря его под руку, - мы
находимся на Штукатурной улице, которая именуется ныне улицей Жан-Жака Руссо
по той причине, что лет шестьдесят назад здесь проживала забавная парочка:
Жан-Жак со своей Терезой. Время от времени тут рождались маленькие существа.
Тереза производила на свет детей, а Жан-Жак - подкидышей.
Курфейрака оборвал Анжольрас:
- Не оскверняйте памяти Жан-Жака! Я преклоняюсь пред этим человеком.
Пусть он отрекся от своих детей, но он взял себе в сыновья народ.
Никто из молодых людей не употреблял слова "император". Только Жан
Прувер иногда говорил "Наполеон", все остальные называли его Бонапартом, а
Анжольрас выговаривал Буонапарт.
Все это приводило Мариуса в изумление. То было initium sapientiae
{Начало познания (лат.).}.
Глава четвертая. ДАЛЬНЯЯ КОМНАТА В КАФЕ "МЮЗЕН"
Один разговор между молодыми людьми, при котором присутствовал Мариус и
в который он изредка вставлял слово, произвел на него огромное впечатление.
Дело происходило в дальней комнате кафе "Мюзен". В тот вечер почти все
Друзья азбуки были в сборе. По-праздничному горел кенкет. Говорили о том о
сем громко, но без особого увлечения. За исключением Анжольраса и Мариуса,
которые хранили молчание, каждый разглагольствовалочемпридется.
Товарищеские беседы принимают иногда такую формумирнойбестолковой
болтовни. Это был не столько разговор, сколько игра, словесная неразбериха.
Перебрасывались словами, подхватывали их на лету. Говор слышался во всех
углах.
Ни одна женщина не допускалась в заднее помещение кафе, кроме судомойки
Луизон, время от времени проходившей туда,гдемыласьпосуда,в
"лабораторию" кабачка.
Грантер, сильно навеселе, забрался в угол и выкрикивал оттуда всякую
чепуху, оглушая окружающих.
- Жажда томит меня, о смертные! - орал он. - Мне приснился сон, будто с
гейдельбергской бочкой случился удар, будто ей поставили дюжину пиявок и
будто одна из них - я. Мне хочется выпить. Мне хочется забыться. Жизнь - кто
ее только выдумал! - прегнусная штука. И длится она минуту, и цена ей грош.
Станешь жить - непременно сломаешь себе на этом деле шею. Жизнь - сцена с
декорациями и почти без реквизита. Счастье - старая рама, выкрашенная с
одной стороны. Все суета сует, говорит Екклезиаст. Я вполне разделяю мнение
милейшего старца, хотя его, быть может, никогда не существовало на свете.
Нуль, не желая ходить нагишом, рядится в суету. О суета! Стремление все
приукрасить громкими словами. Ты превращаешь кухню в лабораторию, плясуна в
учителя танцев, акробата в гимнаста, кулачного бойца в боксера, аптекаря в
химика, парикмахера в художника, штукатура вархитектора,жокеяв
спортсмена, мокрицу в ракообразное из отряда равноногих. У суеты есть
изнанка и лицо. С лица она тупа - это негр в побрякушках, с изнанки глупа -
это философ в рубище. Я плачу над первым и смеюсь над вторым. То, что
зовется почестями и высоким саном, даже настоящая честь и слава - подделка
под золото. Человеческое тщеславие - игрушка для царей. Калигула сделал
консулом коня, Карл Второй возвел в рыцарское достоинство жаркое. А после
этого в компании консула Incitatus {Быстро бегущего (лат).} и баронета
Ростбифа не угодно ли кичиться чинами и орденами! Что же касается душевных
качеств человека, то и они немногого стоят. Достаточно послушать панегирики,
какие сосед поет соседу. Белое всегда жестоко к белому. Умей лилия говорить,
непоздоровилось бы от нее голубке! Ханжа, которая судит о святоше, ядовитее
ехидны и гадюки. Жаль, что я невежда, а не то я привел бы вам кучу примеров,
но я ничего не знаю. Кстати, умом я никогда не был обижен. Когда я учился у
Гро, то зря времени не тратил, я проводил его с пользой: картинок не мазал,
а таскал яблоки. Что малевать, что воровать - один черт! Это я о себе.
Впрочем, и вам всем цена не выше. Плевать я хотел на все ваши совершенства,
достоинства и качества. Любое качество может обернутьсянедостатком:
бережливый - родня скупому, щедрый - брат моту, храбрый - друг бахвала, от
смиренных речей всегда отдает лицемерием. В добродетели столько же пороков,
сколько дыр в плаще Диогена. Кому дарите вы восторги? Убиенному или убийце?
Цезарю или Бруту? Обычно все на стороне убийцы. Да здравствует Брут, он
совершил убийство! Вот это и называется добродетелью! Добродетелью - пускай,
но и безумством. У этих великих мужей большие странности. Брут, убивший
Цезаря, был влюблен в статую мальчика. Статуя эта была изваяна греческим
скульптором Стронгилионом, резцу которого принадлежит также фигура амазонки,
так называемой Эвкнемозы Прекрасноногой, которую Нерон повсюду возил с
собою. От Стронгилиона остались только эти две статуи, послужившие почвой
для сближения Брута и Нерона. Брут был влюблен в одну, Нерон - в другую.
История - это переливание из пустого в порожнее. Один век бесцеремонно
сдирает все у другого. Битва под Маренго - точная копия битвы под Пидной;
Толбиак Хлодвига и Аустерлиц Наполеона похожи как две капли крови. Я не
придаю победе никакого значения. Побеждать - глупейшее занятие. Не победить,
а убедить - вот что достойно славы. А ну-ка, попробуйте хоть что-нибудь
доказать! Но вам достаточно преуспевать и покорять. Какая посредственность,
какое ничтожество! Увы, куда ни глянь, всюду тщета и низость.Все
подчиняется успеху, даже грамматика. "Si volet usus" {Если потребует обычай
(лат ).}, говорит Гораций. Вот за что я и презираю род человеческий. А
теперь не перейти ли нам от общего к частному? Быть может, вы ждете от меня
похвалы народам? С кого же начать, позвольте спросить? Не угодно ли с
Греции? Афиняне, эти парижане древности, убили Фокиона - здесь невольно
напрашивается сравнение с убийством Колиньи - идотакойстепени
низкопоклонствовали перед тиранами, что Анацефор говорил про Пизистрата,
будто "на запах его уриныслетаютсяпчелы".Втечениеполувека
влиятельнейшим лицом в Греции был маленький тщедушный грамматик Филет,
которому приходилось подбивать свою обувь свинцом, чтобы его не унесло
ветром. На главной площади Коринфа стояла статуя, изваянная Силанионом и
описанная Плинием. Статуя изображала Эпистата. Что же такого великого
совершил Эпистат? Он изобрел прием "подножку". Вот и все, что можно сказать
о Греции и славе. Пойдем дальше. Кому теперь вознести мне хвалу? Англии или
Франции? Франции? За что, не за Париж ли? Но я уже высказал свой взгляд на
Афины. Англии? За что? Не за Лондон ли? Но я ненавижу Карфаген. К тому же
Лондон не только метрополия роскоши, но и столица нищеты. В одном лишь
Чаринг-Кроссе ежегодно умирает от голода до ста человек. Вот он каков,
Альбион! Для полноты картины добавлю, что видел однаждыангличанку,
танцевавшую в венке из роз и в синих очках. Так скорчим же Англии рожу!
Однако не означает ли мой отказ от похвалы Джону Булю желание похвалить
брата Джонатана? Никоим образом. Сей брат-рабовладелец мне совсем не внушает
симпатии. Отнимите у Англии time is money {Время - деньги (англ.).} и что
останется от Англии? Отнимите у Америки cotton is king {Хлопок - король
(англ.).}, и что останется от Америки? У Германии характер лимфатический, у
Италии - желчный. Может быть, нам следует восторгаться Россией? Вольтер
рассыпал ей похвалы. Впрочем, он рассыпал их и Китаю. Я не отрицаю, что у
России есть свои преимущества, в том числе крепкая деспотическая власть. Но
мне жаль деспотов. У них хрупкий организм. Обезглавленный Алексей, заколотый
Петр, один Павел задушенный, другой - затоптанный сапогами, ряд зарезанных
Иванов, несколько отравленных Николаев и Василиев - все явно свидетельствует
о том, что обстановка во дворце русских императоров вредна для здоровья.
Одно явление, наблюдающееся среди всех цивилизованных народов, служит
предметом удивления для мыслителей. Я имею в виду войну, ибо война, притом
война цивилизованная, применяет все виды разбоя, начиная с нападения
испанских трабукеров в горных ущельях Жакки и кончая грабежом индейцев-
команчей. Бросьте, скажете вы. Европа все-таки лучше Азии! Я не отрицаю, что
Азия нелепа. Однако я не вижу особых оснований вам, народы Запада,
потешаться над далайламой, - вам, которые внесли в свои моды и в свой
элегантный обиход все нечистоплотные привычки царственных особ - и грязную
сорочку королевы Изабеллы и стульчак дофина! Нет, дудки, господа человеки! В
Брюсселе больше всего потребляют пива, в Стокгольме - водки, в Мадриде -
шоколада, в Амстердаме - можжевеловки, в Лондоне - вина, в Константинополе -
кофе, в Париже - абсента. Вот вам и все полезные сведения. А вообще говоря,
Париж всех перещеголял. В Париже и тряпичник живет, как сибарит; Диогену,
наверное, доставило бы не меньше удовольствия быть тряпичником на площади
Мобер, чем философом в Пирее. Запомните также следующее: кабачки тряпичников
называются погребками. Самые знаменитые из них - "Кастрюля" и "Скотобойня".
Итак, о трактиры и кабаки, закусочные и питейные, ресторации и харчевни,
распивочные и кофейни, караван-сараи халифов и погребки тряпичников! Сим
свидетельствую, что я чревоугодник, столуюсь у Ришара, плачу сорок су за
обед и желаю иметь персидские ковры, чтобы завертывать в них нагую
Клеопатру. Кстати, где же она, Клеопатра? Ах, это ты, Луизон? Давай
поздороваемся.
Так разглагольствовал нахлеставшийся Грантер в углу дальней комнаты
кафе "Мюзен", задев проходившую мимо судомойку.
Боссюэ протянул руку, пытаясь заставить его замолчать, но Грантер
разошелся.
- Лапы прочь, орел из Мо! Твой жест Гиппократа, отвергающего презренный
дар Артаксеркса, ничуть меня не трогает. Я готов избавить тебя от труда и
угомониться. Между прочим, мне очень грустно. Что вам еще сказать? Человек
дурен, человек безобразен. Бабочка удалась, а человек не вышел. С этим
животным господь бог опростоволосился. Толпа - богатейший выбор всяческих
уродств. Кого ни возьми - дрянь. Женщина прелестна, рифмуется с "бесчестна".
Да, разумеется, я болен сплином, осложненным меланхолией и ностальгией, а в
придачу ипохондрией, и я злюсь, бешусь, зеваю, скучаю, томлюсь и изнываю. И
ну его, господа бога, к черту!
- Да замолчи же, наконец, ЭР прописное! - прервал его Боссюэ,
обсуждавший в эту минуту какой-то юридический казуссвоображаемым
собеседником и по уши увязший в одной из фраз судейскогожаргона,
заключительные слова которой гласили:
"...А что до меня, то, будучи еще мало искушенным в юриспруденции и
выступая в роли обвинителя не более как любитель, я все же решаюсь
утверждать нижеследующее, а именно: что, согласно нормандскому обычному
праву, ежегодно в Михайлов день со всех, без изъятий, землевладельцев
взимался в пользу сеньора, помимо прочих, еще некий налог как с земельной
собственности, так и с земель, переходящих по наследству, спорных, взятых в
краткосрочную или долгосрочную аренду, свободных от обложений, сданных и
принятых в залог, а равно с земельных купчих и..."
- "Эхо, жалобных нимф голоса"... - затянул Грантер.
По соседству с Грантером за столиком царила почти мертвая тишина. Лист
бумаги, чернильница и перо между двумя рюмками свидетельствовали о том, что
здесь сочиняется водевиль. Это серьезное дело обсуждалось вполголоса, две
склоненные головы касались друг друга.
- Прежде всего надо придумать имена. Раз есть имена, нетрудно придумать
сюжет.
- Это верно. Диктуй. Я записываю.
- Господин Доримон.
- Рантье?
- Разумеется.
- Его дочь Целестина...
- ...тина. Дальше?
- Полковник Сенваль.
- Сенваль слишком избито. Лучше Вальсен.
Неподалекуотначинающих водевилистов другая пара, тоже
воспользовавшись шумом, вполголоса обсуждала условия дуэли. Умудренный
опытом тридцатилетний старец наставлял восемнадцатилетнего юнца, расписывая,
с каким противником ему предстоит иметь дело.
- Будьте осторожны, черт побери! Это лихой дуэлист. Работает чисто.
Ловко нападает и не даст противнику слукавить. Руку имеет твердую, находчив,
сообразителен, удары парирует мастерски, а наносит их математически точно,
будь он неладен! И вдобавок левша.
В противоположном от Грантера углу Жоли и Баорель играли в домино и
рассуждали о любви.
- Ты счастливчик, - говорил Жоли. - Твоя возлюбленная все время
смеется.
- И напрасно, - отвечал Баорель, - это с ее стороны большая оплошность.
Возлюбленной вовсе не следует вечно смеяться. Это поощряет нас к измене.
Видя ее веселой, не чувствуешь раскаяния; а если она печальная, становится
совестно.
- Неблагодарный! Так приятно, когда женщина смеется! И никогда-то вы не
ссоритесь!
- Ну, на этот счет у нас особый уговор. Заключая наш священный союз, мы
определили друг другу границы и никогда их не преступаем. То, что на север,
отошло к Во, то, что на юг, - к Жексу. Отсюда нерушимый мир.
- Мир - это спокойно перевариваемое счастье,
- А как твои дела, Жол-л-л-л-и? Как твоя ссора с мамзель? Ты знаешь,
кого я имею в виду?
- Да она все дуется на меня, жестоко и упорно.
- Казалось бы, такой тощий возлюбленный, как ты, уже одной своей
худобой должен был бы ее разжалобить.
- Увы!
- На твоем месте я бы с ней распрощался.
- Легко сказать.
- Не труднее чем сделать. Если не ошибаюсь, ее зовут Мюзикетта?
- Да. Ах, дружище Баорель, что это за прелестная девушка, и какая
начитанная! Ножка маленькая, ручка маленькая. Всегда мило одета, беленькая,
пухленькая, а глазки - ну просто колдовские. Я от нее без ума.
- В таком случае надо постараться ей понравиться. Надо принарядиться.
Купил бы ты себе у Штауба добротные шерстяные панталоны. Это действует.
- Надолго ли? - крикнул Грантер.
В третьем углу шел жаркий спор о поэзии. Драка разгоралась между
языческой и христианской мифологией. Вопрос касался Олимпа, защитником
которого, уже в силу своих симпатий к романтизму, естественно, выступал Жан
Прувер. Он бывал застенчив только в спокойном состоянии духа. Стоило ему
прийти в возбуждение, как у него развязывался язык, появлялся задор, и он
становился насмешлив и лиричен.
- Не будем оскорблять богов, - взывал он. - Быть может, боги еще живы.
Мне Юпитер вовсе не кажется мертвым. По-вашему, боги - это только мечты.
Однако и теперь, когда эти мечты рассеялись, в природе по-прежнему находишь
все великие мифы языческой древности. Какая-нибудь гора, ну хотя бы
Виньмаль, очертаниями своими напоминающая крепость, для меня, как и встарь,
- головной убор Кибелы; вы ничем мне не докажете, что Пан не приходит по
ночам дуть в дуплистые стволы ив, перебирая пальцами дырочки. И я всегда был
убежден, что образование водопада Писваш не обошлось без некоего участия Ио.
Наконец, в последнем углу говорили о политике. Бранили королевскую
хартию. Комбефер вяло защищал ее, Курфейрак яростно нападал. На столе лежал
злополучный экземпляр хартии в знаменитом издании Туке. Курфейрак, схватив
листок и потрясая им в воздухе, подкреплял свои аргументы шелестом бумаги.
- Во-первых, я вообще против королей, - уверял он. - Уже из соображений
экономического порядка я считаю их лишними: король всегда паразит. Короля
нельзя иметь даром. Вы только послушайте, во что обходятся короли. После
смерти Франциска Первого государственный долг Франции достигал тридцати
тысяч ливров ренты; после смерти Людовика Четырнадцатого он возрос до двух
миллиардов шестисот миллионов, считая стоимость марки в двадцать восемь
ливров, что, по словам Демаре, равнялось бы в тысяча семьсот шестидесятом
году четырем миллиардам пятистам миллионам, а в наши дни составляло бы
двенадцать миллиардов. Во-вторых, не в обиду будь сказано Комбеферу,
королевские хартии плохие проводники прогресса. Говорят, что конституционные
фикции нужны для того, чтобы облегчить поворот к новому, сделать переход
менее резким, ослабить удар, дать нации незаметно пройти путь от монархии к
демократии. Эти аргументы никуда не годятся! Нет, нет и нет! Не следует
вводить народ в заблуждение. Самые лучшие принципы блекнут и вянут в ваших
конституционныхподвалах.Никаких половинчатых решений. Никаких
компромиссов. Никаких всемилостивейших, дарованных народу вольностей. Во
всяких таких вольностях наличествует какой-нибудь параграф четырнадцатый.
Одной рукой дается, другой отнимается. Нет, я решительно против вашей
хартии. Хартия - маска, под которой скрывается ложь. Народ, принимающий
хартию, отрекается от своих прав. Право есть право лишь до тех пор, пока оно
остается целостным. Нет! Никаких хартий!
Дело происходило зимой; два полена потрескивали в камине. Соблазн был
велик, и Курфейрак не устоял. Скомкав в кулаке несчастную хартию Туке, он
бросил ее в огонь. Бумага запылала. Комбефер с философским спокойствием
глядел, как горело лучшее детище Людовика XVIII, и ограничился фразой:
- Метаморфоза совершилась - хартия превращена в пламя.
А над всем этим здесь царило то, что у французов именуется оживлением,
у англичан - юмором. Насмешки, шутки, остроты, парадоксы и пошлости, трезвые
мысли и глупости, шальные ракеты вопросов и ответов, поднимаясь со всех
концов комнаты, создавали впечатление веселой перестрелки, которая шла
поверх голов присутствующих.
Глава пятая. РАСШИРЕНИЕ КРУГОЗОРА
В столкновении юных умов чудесно то, что никогда нельзя предвидеть,
блеснет ли искра или засверкает молния. Что возникнет спустя мгновенье?
Никто не знает. Трогательное может вызвать взрыв смеха, смешное - заставить
серьезно задуматься. Первое попавшееся слово служит толчком. В таких беседах
все капризы законны. Простая шутка открывает неожиданный простор мысли.
Стремительный переход от темы к теме, внезапно меняющий перспективу,
составляет отличительную черту подобных разговоров.Ихдвигатель-
случайность.
Глубокая мысль, непонятно как родившаяся среди словесной трескотни,
вдруг прорвалась сквозь толщу беспорядочных речей споривших между собою
Грантера, Баореля, Прувера, Боссюэ, Комбефера и Курфейрака.
Как появляется иная фраза в диалоге? Почему вдруг, без всякого внешнего
повода останавливает она на себе внимание слушателей? Мы уже сказали, что
этого никто не знает и среди шума и гама Боссюэ неожиданно заключил
возражение Комбеферу датой:
- Восемнадцатого июня тысяча восемьсот пятнадцатого года, Ватерлоо.
Мариус сидел за стаканом воды, облокотившись на стол; при слове
"Ватерлоо" он отнял руку от подбородка и принялся внимательно следить за
присутствующими.
- Меня всегда поражало, что это за странная цифра восемнадцать, бог ее
знает! (Выражение "черт знает" в ту пору начинало выходить из употребления.)
- воскликнул Курфейрак. - Восемнадцать - роковое число для Бонапарта.
Поставьте перед цифрой восемнадцать Людовик, а после нее - Брюмер, и вот вам
судьба великого человека с одной только существенной черточкой: в данном
случае конец наступает на пятки началу.
Тут Анжольрас, еще не проронивший ни звука, нарушил молчание и,
обращаясь к Курфейраку, заметил:
- Ты хочешь сказать, что кара опережает преступление?
"Преступление!" - это слово переполнило чашу терпения Мариуса, и без
того взволнованного упоминанием о Ватерлоо.
Он встал, неторопливо подошел к висевшей на стене карте Франции, на
которой внизу, в отдельной клетке, был нарисован остров, и, коснувшись
пальцем карты, сказал:
- Это Корсика. Островок, сделавший Францию великой.
По комнате словно пронесся порыв ледяного ветра.Всесмолкло.
Чувствовалось, что сейчас что-то начнется.
Баорель собирался пустить в ход один из своих излюбленных ораторских
приемов для стремительного контрудара Боссюэ. Теперь он отказался от этого и
приготовился слушать.
Анжольрас, голубые глаза которого, казалось, никого не замечая, были
устремлены в пустоту, ответил, не глядя на Мариуса:
- Чтобы быть великой, Франция не нуждается ни в какой Корсике. Франция
велика потому, что она - Франция. Quia nominor leo {Ибо ношу имя льва
(лат.).}.
Однако Мариус не имел ни малейшего желания отступать. Он обернулся к
Анжольрасу и заговорил громким, дрожащим от волнения голосом:
- Боже меня упаси умалять величие Франции! Но сливать воедино Францию и
Наполеона вовсе не означает умалять ее. Поговорим откровенно. Я новичок
среди вас, но, должен признаться, вы меня удивляете. Объяснимся, приведем в
ясность, с кем мы и кто мы. Кто вы, кто я? Выскажемся чистосердечно об
императоре. Вы зовете его не иначе, как Буонапарт с ударением на у, словно
роялисты. Надо сказать, что мой дед в этом отношении вас превзошел: он
произносит - Буонапарте. Я считал вас людьми молодыми. Так где же и в чем
он, ваш молодой энтузиазм? Уж если император не заслуживаетвашего
восхищения, то кто же заслуживает? Чего еще ищете вы? Уж если этот великий
человек вам не угодил, то какие еще великие люди нужны вам? Ему было дано
все. Он являл собою совершенство. В его мозгу все человеческие способности
были представлены возведенными в куб. Подобно Юстиниану, он составлял своды
законов; подобно Цезарю, предписывал их; в речах его, как у Паскаля,
сверкали молнии и, как у Тацита, слышались громы; он и творил и писал
историю, его бюллетени-песни Илиады; он владел искусством сочетать язык
чисел Ньютона с языком метафор Магомета; на Востоке он оставлял на своем
пути слова, великие,какпирамиды;вТильзитеучилимператоров
царственности; в Академии наук с успехом возражал Лапласу; в Государственном
совете выходил победителем, споря с Мерленом; он умел вдохнуть живую душу в
мертвую геометрию одних и в мелочную формалистику других; с юристами он
превращался в законника, со звездочетами - в астронома; подобно Кромвелю.
который всегда задувал одну из двух горящих свечей, он, чтобы подешевле
купить кисти для занавеси, самолично отправлялся в Тампль; он все замечал,
все знал, что, однако, не мешало ему добродушно улыбаться над колыбелью
своего малютки. Но вот испуганная Европа слышит: армии выступают в поход, с
грохотом катятся артиллерийские парки, плавучие мосты протягиваются через
реки, тучи конницы несутся вихрем, крики, трубные звуки, всюду колеблются
троны, границы государств меняются на карте, доносится свист выхваченного из
ножен меча сверхчеловеческой тяжести, и, наконец, он, император, появляется
на горизонте, с огнем в руках и пламенем в очах, раскинув среди громов и
молний два своих крыла: великую армию и старую гвардию, - воистину это
архангел войны!
Все молчали, Анжольрас потупил голову. Молчание всегда может быть до
некоторой степени принято за знак согласия или за свидетельство того, что
противник прижат к стенке. Мариус, почти не переводя дыхания, продолжал с
еще большим воодушевлением:
- Будем же справедливы, друзья! Империя такого императора! Какая
блестящая судьба для народа, если это народ Франции и если он приобщает свой
гений к гению этого человека! Воцаряться всюду, где бы ни появился,
торжествовать всюду, куда бы ни пришел, делать местом привала столицы всех
государств, сажать королями своих гренадеров, росчерком пера упразднять
династии, штыками перекраивать Европу, - пусть чувствуют, что когда он
угрожает, рука его на эфесе божьего меча! Какой блестящий жребий - следовать
за человеком, совмещающим в лице своем Ганнибала, Цезаря и Карла Великого,
быть народом того, кто, что ни день, дарует вам благую весть успехов в
ратном деле, пробуждает вас залпами пушки Дома инвалидов, бросает в пучину
вечности чудесные, неугасимым пламенем горящие слова: Маренго, Арколь,
Аустерлиц, Иена, Ваграм! Кто поминутно зажигает в зените веков созвездия
новых побед, уподобляет Французскую империю Римской! Какой блестящий жребий
- быть великой нацией, создавшей великую армию и, подобно горе, посылающей
орлов своих во все концы вселенной, дать разлететься по всей земле своим
легионам, покорять, властвовать, повергать ниц, представлять собою какой-то
необыкновенный народ в Европе, сверкающий золотом славы, оглашать историю
фанфарами титанических труб, побеждать мир дважды:силойоружияи
ослепительным светом! Это ли не прекрасно? И есть ли что-либо прекраснее
этого?
- Быть свободным, - промолвил Комбефер.
Теперь Мариус, в свою очередь, потупил голову. Эти простые и сдержанные
слова словно стальным клинком врезались в поток его эпических излияний, и он
почувствовал, что поток этот иссякает. Когда он поднял глаза, Комбефера уже
не было. Удовлетворившись, по-видимому, своей репликой на тирады Мариуса, он
ушел, и все, за исключением Анжольраса, последовали за ним. Комната
опустела. Анжольрас остался наедине с Мариусом и не сводил с него строгого
взгляда. Между тем, собравшись с мыслями, Мариуснепризналсебя
побежденным; все внутри у него еще кипело, и это кипение, наверное, вылилось
бы в ряд длиннейших силлогизмов, направленных против Анжольраса, если бы
внезапно не послышался чей-то голос. Кто-то пел, спускаясь по лестнице. Это
был Комбефер, а пел он следующее:
Когда бы Цезарь дал мне славу,
И трон, и скипетр, и державу,
И мне велел за то предать
Мою возлюбленную мать,
Я Цезарю сказал бы прямо:
"Мне твоего не надо хлама,
Я мать свою люблю, слепец!
Я мать свою люблю!"
Нежное и вместе с тем суровое выражение, с каким Комбефер пел эти
слова, придавали им какой-то особый, высокий смысл. Мариус задумчиво поднял
глаза и почти машинально повторил:
Я мать свою люблю ..
В ту же минуту он почувствовал на своем плече руку Анжольраса.
- Гражданин! - сказал, обращаясь к нему Анжольрас. - Мать - это
Республика.
Глава шестая. RES ANGUSTA {x}
{* Тяготы жизни (лат.).}
Этот вечер оставил в душе Мариуса глубокий след и погрузил его в печаль
и тьму. Он испытывал то же, что, возможно, испытывает земля, когда ее
вскрывают, врезаясь в нее железом, чтобы бросить семя; она чувствует в этот
миг только боль от раны; трепет зарождающейся жизни и радостное ощущение
зреющего плода приходят позднее.
Мариус был в мрачном настроении. Он так недавно обрел веру! Неужели
нужно отрекаться от нее? Он убеждал себя, что не нужно. Твердил себе, что не
поддастся сомнениям, и тем не менее невольно поддавался им. Стоять на
распутье между двумя религиями, еще не расставшись с одной и еще не примкнув
к другой, невыносимо тяжко; и лишь человеку-нетопырю милы такие потемки.
Мариус принадлежал к людям со здоровым зрением, и ему нужен был неподдельный
дневной свет. Полутьма сомнений угнетала его. Вопреки желанию оставаться на
старых позициях и не трогаться с места, его неудержимо тянуло и влекло
вперед, побуждало исследовать, раздумывать, двигаться дальше. "Куда же это
приведет меня?" - задавал он себе вопрос. Проделав длинный путь, чтобы
приблизиться к отцу, он боялся, как бы снова не отдалиться от него. И чем
больше он размышлял, тем тяжелее становилось у него на сердце. Всюду ему
виделись крутые обрывы. Ни с дедом, ни с друзьями не достиг он единомыслия:
для одного он был слишком вольнодумным, для других - слишком отсталым; он
чувствовал себя вдвойне одиноким, отвергнутым и старостью и молодостью. Он
перестал ходить в кафе "Мюзен".
Охваченный душевной тревогой, Мариус не думал о насущных сторонах
жизни. Но действительность не дает себя забыть. Она не преминула напомнить о
себе пинком.
Однажды утром хозяин гостиницы, войдя в комнату Мариуса, заявил:
- Господин Курфейрак поручился за вас.
- Да.
- Но я хотел бы получить деньги.
- Попросите Курфейрака зайти ко мне. Мне надо с ним переговорить, -
ответил Мариус.
Когда Курфейрак пришел и хозяин удалился, Мариус рассказал Курфейраку
то, что до сих пор не удосужился рассказать, а именно, что теперь он одинок
и что родных у него больше нет.
- Как же вы будете жить? - спросил Курфейрак.
- Не знаю, - ответил Мариус.
- Что вы намерены делать?
- Не знаю.
- Деньги у вас есть?
- Пятнадцать франков.
- Не хотите ли занять у меня?
- Ни в коем случае.
- Есть ли у вас платье?
- Да вот же оно!
- А ценные вещи?
- Часы.
- Серебряные?
- Нет, золотые. Вот они.
- У меня есть знакомый торговец платьем, который купит у вас редингот и
панталоны.
- Превосходно.
- Значит, у вас останется только одна пара панталон, жилет, шляпа и
сюртук.
- И сапоги.
- В самом деле? Вам не придется ходить босиком? Какая роскошь!
- Большей мне и не требуется.
- У меня есть знакомый часовщик, который купит у вас часы.
- Очень хорошо.
- Ничего хорошего тут нет. А что вы будете делать потом?
- Я согласен на любой труд, но только на честный.
- Вы знаете английский язык?
- Нет.
- А немецкий?
- Тоже нет.
- Жаль.
- Почему?
- Да потому, что один мой приятель-книготорговец издает нечто вроде
энциклопедии, для которой вы могли бы переводить статьи с немецкого или с
английского. Платят, правда, маловато, но жить на это все-таки можно.
- Я выучу и английский и немецкий язык.
- А до тех пор?
- До тех пор буду проедать платье и часы.
Позвали торговца платьем. Он купил вещи Мариуса за двадцать франков.
Сходили к часовщику. Он купил часы за сорок пять франков.
- Ну что же, это неплохо, - сказал Мариус Курфейраку, возвращаясь в
гостиницу, - с моими пятнадцатью это составит восемьдесят франков.
- А счет за гостиницу? - напомнил Курфейрак.
- Верно. Я и забыл, - сказал Мариус.
Хозяин представил счет, который необходимо было немедленно оплатить. Он
достигал семидесяти франков.
- У меня остается десять франков, - заметил Мариус.
- Черт возьми! - воскликнул Курфейрак. - Вам придется питаться на пять
франков, пока вы будете изучать английский язык, и на пять, пока будете
изучать немецкий! Нужно либо очень быстро поглощать языки, либо очень
медленно - монеты в сто су.
Между тем тетушка Жильнорман, женщина в сущности добрая, что особенно
сказывалось в трудные минуты жизни, докопалась в конце концов, где живет
Мариус. Как-то утром, вернувшись с занятий, Мариус нашел письмо от нее и
запечатанную шкатулку с "шестьюдесятью пистолями", то есть с шестьюстами
франками золотом.
Мариус отослал тетушке деньги обратно с приложением почтительного
письма, в котором сообщал, что имеет средства к существованию и может сам
себя содержать. К тому времени у него осталось всего три франка.
Тетушка не передала деду отказ Мариуса, - она боялась окончательно
рассердить старика. Ведь он же приказал при нем "никогда не упоминать" об
этом кровопийце!
Не желая залезать в долги, Мариус покинул гостиницу Порт-Сен-Жак.
* Книга пятая. ПРЕИМУЩЕСТВО НЕСЧАСТЬЯ *
Глава первая. МАРИУС В НИЩЕТЕ
Жизнь стала суровой для Мариуса. Проедать часы и платье - это еще
полбеды. Он, как говорится, хлебнул горя. Страшная вещь - нужда; это значит
- дни без хлеба, ночи без сна, вечера без свечи, очаг без огня; это значит,
что по целым неделям нечего заработать и от будущего нечего ждать; это
значит - сюртук, протертый на локтях, и старая шляпа, возбуждающая у молодых
девушек смех; это значит - вернуться домой и увидеть, что дверь на замке,
потому что ты не заплатил за квартиру; это значит - наглость портье и
кухмистера, усмешечки соседей; это значит - унижение, уязвленное самолюбие,
необходимость мириться с любой работой, отвращение ко всему, горечь,
подавленность. Мариус научился проглатывать все это и не удивляться, что,
кроме этого, зачастую и глотать-то нечего. В ту пору жизни, когда человеку
особенно необходимо сознание своей неуязвимости, потому что необходима
любовь, он понимал, что смешон, потому что плохо одет, и презираем всеми,
потому что беден. В том возрасте, когда молодость переполняет наше сердце
царственной гордыней, он не раз с краской стыда опускал глаза на свои
дырявые сапоги и познал незаслуженный и мучительный позор нищеты. Чудесное и
грозное испытание, из которого слабые выходят, потеряв честь, а сильные -
обретя величие! Это горнило, куда судьба бросает человека всякий раз, когда
ей нужен подлец или полубог.
В мелкой борьбе совершается много великих подвигов. В ней столько
примеров упорного и скрытого мужества, шаг за шагом, невидимо отражающего
роковой натиск лишений и низких соблазнов. В ней одерживаются благородные,
но тайные победы, которых ни один глаз не видит, молва не восхваляет,
трубный глас не приветствует. Жизнь, несчастье, одиночество, заброшенность,
бедность - вот поле битвы, выдвигающее своих героев, безвестных, но иной раз
превосходящих доблестью наиболее прославленных.
Сильные и редкие натуры именно так и создаются. Нищета, почти всегда
мачеха, иногда бывает и матерью. Скудость материальных благ родит духовную и
умственную мощь; тяжкие испытания вскармливают гордость; несчастья служат
здоровой пищей для благородного характера.
В жизни Мариуса было время, когда он сам подметал площадку на лестнице,
когда, купив у торговки на одно су сыра бри, он дожидался сумерек, чтобы
войти в булочную и купить хлебец, который тайком, словно краденый, уносил к
себе на чердак. Часто можно было видеть молодого человека с книгами под
мышкой, который, направляясь в мясную лавку на углу, неловко пробирался
сквозь толпу отпускавших грубые шутки и толкавших его кухарок. Вид у него
был смущенный и дикий. Войдя в лавку, он стаскивал с головы шляпу, и на лбу
его блестели капельки пота; он отвешивал низкий поклон удивленной лавочнице,
затем такой же приказчику, спрашивал отбивную баранью котлетку, платил за
нее шесть или семь су, заворачивал покупку в бумагу и, засунув под мышку
между двух книг, уходил. Это был Мариус. Котлеткой, которую он сам жарил, он
питался три дня.
В первый день он съедал мясо, на другой - жир, на третий обгладывал
косточку.
Тетушка Жильнорман несколько раз возобновляла попытки переслать ему
шестьдесят пистолей. Мариус неизменно отсылал их назад, заявляя, что ни в
чем не нуждается.
Он носил еще траур по отцу, когда с ним произошли описанные нами
перемены. С тех пор он уже не мог отказаться от черного платья. Зато ему
отказалось служить платье. В один прекрасный день сюртук уже нельзя было
надеть, хотя панталоны еще могли кое-как сойти. Что делать? Курфейрак,
которому Мариус оказал дружеские услуги, отдал ему старый сюртук. Какой-то
портье взялся за тридцать су перелицевать его. Сюртук вышел как новенький.
Но он был зеленого цвета. Мариус выходил из дома только в сумерки. Сюртук
казался черным. Не желая снимать траура, Мариус облекался в темноту ночи.
И все же ему удалось получить диплом адвоката. Считалось, что он живет
в комнате Курфейрака, вполне приличной, где некоторое количество старых книг
по юриспруденции, дополненное и обогащенное несколькими томами разрозненных
романов, заменяло положенную по штату библиотеку юриста. Письма Мариус
просил адресовать ему на квартиру Курфейрака.
Став адвокатом, Мариус уведомил об этом деда холодным, но очень
вежливым и почтительным письмом. Жильнорман взял письмо дрожащими руками,
прочел и, разорвав на четыре части, бросил в корзину. Два-три дня спустя
мадмуазель Жильнорман услыхала, что отец, находясь один в комнате, громко
разговаривает сам с собой. Это случалось с ним всякий раз, когда он бывал
чем-нибудь взволнован. Она прислушалась. "Не будь ты таким дураком, -
говорил старик, - ты понял бы, что нельзя быть сразу бароном и адвокатом".
Глава вторая. МАРИУС В БЕДНОСТИ
Со всем на свете свыкаешься, и с нищетой тоже. Мало-помалу она
становится не такой уж невыносимой. Она приобретает в концеконцов
устоявшийся определенный уклад. Человек прозябает - иными словами, влачит
жалкое существование, но все же может прокормиться. Жизнь Мариуса Понмерси
наладилась, и вот каким путем.
Самое худшее для него миновало. Теснина впереди расступилась. Трудом,
мужеством, настойчивостью и выдержкой ему удавалось зарабатывать около
семисот франков в год. Он выучился немецкому и английскому языку. Благодаря
Курфейраку, который свел его со своим приятелем-книготорговцем, Мариус стал
выполнять в книготорговле самую скромную роль полезности. Он составлял
конспекты, переводил статьи из журналов, писал краткие отзывы о книжных
новинках, биографические справки и т. п., что давало ему чистых семьсот
франков ежегодно. На них он и жил. И жил сносно. А как именно? Об этом мы
сейчас расскажем.
За тридцать франков в год Мариус нанимал в лачуге Горбо конуру без
камина, торжественно именовавшуюся кабинетом; там былотолькосамое
необходимое. Обстановка являлась собственностью Мариуса. Три франка в месяц
он платил старухе, главной жилице, за то, что она подметала конуру и
приносила ему по утрам горячую воду, свежее яйцо и хлебец в одно су. Хлебец
и яйцо служили ему завтраком. Завтрак стоил от двух до четырех су, в
зависимости от того, дорожали или дешевели яйца. В шесть часов вечера он шел
по улице Сен-Жак пообедать у Руссо, против торговца эстампами Басе, на
углу улицы Матюрен. Супа он не ел. Он брал порцию мясного за шесть су,
полпорции овощей за три су и десерта на три су. Хлеб стоил три су, и его
давали вволю. Вместо вина он пил воду. Расплачиваясь у конторки, где
величественно восседала в ту пору еще не утратившая полноты и свежести г-жа
Руссо, он давал су гарсону и получал в награду улыбку г-жи Руссо. Затем
уходил. Улыбка и обед обходились ему в шестнадцать су.
Трактир Руссо, где опорожнялось так мало винных бутылок и так много
графинов с водой, можно было скорее причислить к заведению прохладительного,
нежели горячительного типа. Теперь этого трактира нет. У хозяина было
удачное прозвище, его называли: "водяным Руссо".
Итак, при завтраке в четыре су и обеде в шестнадцать, Мариус тратил на
еду двадцать су в день, что составляло триста шестьдесят пять франков в год.
Прибавьте тридцать франков за квартиру и тридцать шесть франков старухе,
кое-какие мелкие расходы - и получится, что за четыреста пятьдесят франков
Мариус имел стол, квартиру и услуги. Одежда стоила ему сто франков, белье -
пятьдесят, стирка - пятьдесят, а все в совокупности не превышало шестисот
пятидесяти франков. У него оставалось еще пятьдесят франков. Он был богачом.
Он мог в случае надобности дать приятелю десятку-другую взаймы; однажды
Курфейрак занял у него даже целых шестьдесят франков. Что касается топлива,
то эту статью расхода, поскольку в комнате не было камина,Мариус
"упразднил".
У Мариуса было два костюма: старый, "на каждый день", и новый - для
торжественных случаев. И тот и другой - черного цвета. Сорочек у него было
не больше трех: одна на нем, другая в комоде, третья у прачки. Когда старые
изнашивались, он покупал новые. И все же сорочки были у него почти всегда
рваные, и это вынуждало его застегивать сюртук до самого подбородка.
Чтобы достигнуть такого цветущего состояния, Мариусу понадобились годы.
То были тяжкие годы; их нелегко было прожить и нелегко выйти победителем.
Мариус ни на один день не ослаблял усилий. Чего только он не испытал и за
что только не брался, избегая лишь одного - брать в долг! Он мог смело
сказать, что никогда не был должен ни единого су. Для него всякий долг
означал начало рабства. В его представлении кредитор был дажехуже
господина: господская власть распространяется только на ваше физическое я,
кредитор посягает на ваше человеческое достоинство и может унизить его.
Мариус предпочитал отказываться от пищи, только бы не делать долгов, и часто
сидел голодным. Памятуя, что крайности сходятся и упадок материальный, если
не принять мер предосторожности, может привести к упадку моральному, он
ревниво оберегал свою честь. Иные выражения и поступки, которые при других
обстоятельствах он счел бы за простую вежливость, теперь расценивались им
как низкопоклонство, и при одной мысли об этом он принимал гордый вид. Он
держал себя в жестких рамках, чтобы не приходилось потом бить отбой.
Строгость лежала на его лице словно румянец; в своей застенчивости он
доходил до резкости.
Но во всех испытаниях его поддерживала, а порой и воодушевляла, тайная
внутренняя сила. В известные минуты жизни душа приходит на помощь телу и
вселяет в него бодрость. Это единственная птица, оберегающая собственную
клетку.
Рядом с именем отца в сердце Мариуса запечатлелось другое имя - имя
Тенардье. Со свойственной ему восторженностью и серьезностью Мариус мысленно
окружил ореолом человека, которому был обязан жизнью отца, -этого
неустрашимого сержанта, спасшего полковника среди ядер и пуль Ватерлоо. Он
никогда не отделял память об этом человеке от памяти об отце, благоговейно
объединяя обоих в своих воспоминаниях. Это был как бы культ двух степеней:
большой алтарь был воздвигнут для отца, малый - для Тенардье. Мариус
испытывал еще большую благодарность и умиление, думая о Тенардье, с тех пор,
как узнал о случившейся с ним беде. В Монфермейле Мариусу сообщили о
разорении и банкротстве злосчастного трактирщика. Он прилагал огромные
усилия, чтобы найти след и разыскать Тенардье в мрачной бездне нищеты.
Мариус изъездил окрестности, побывал в Шеле, Бонди, Гурне, Ножане, Ланьи. В
течение трех лет он предпринимал эти поиски, тратя на них все свои скудные
сбережения. Никто не мог дать ему о Тенардье никаких сведений. Предполагали,
что он уехал в чужие края. Не столь любовно, но не менее усердно искали
Тенардье и его кредиторы. Однако и они не могли его найти. Мариус готов был
винить себя в постигшей его неудаче, он негодовал на себя. Это был
единственный долг, оставленный ему полковником, и Мариус считал делом чести
уплатить его. "Как же так, - думал он, - ведь сумел же Тенардье в дыму и под
картечью найти моего отца, когда тот умирал на поле битвы, и вынести его
оттуда на своих плечах, а он ничем не был обязан отцу! Неужели же я, будучи
стольким обязан Тенардье, не сумею найти его во тьме, где он борется со
смертью, и, в свою очередь, вернуть к жизни? Нет, я найду его!" Чтобы найти
Тенардье, он, не задумываясь, дал бы отрубить себе руку, а чтобы вырвать его
из нищеты, отдал бы всю свою кровь. Увидеться с Тенардье, оказать Тенардье
услугу, сказать ему: "Вы меня не знаете, но я-то вас знаю! Вот я!
Располагайте мною!" - было самой отрадной, самой высокой мечтой Мариуса.
Глава третья. МАРИУС ВЫРОС
В ту пору Мариусу исполнилось двадцать лет. Прошло три года, как он
расстался с дедом. Отношения между ними оставались прежними, - ни с той, ни
с другой стороны не делалось никаких попыток к сближению, ни одна сторона не
искала встречи. Да и к чему было искать ее? Чтобы опятьначались
столкновения? Кто из них согласился бы пойти на уступки? Мариус был тверд,
как бронза, Жильнорман крепок, как железо.
Нужно сказать, что Мариус не знал, какое сердце у деда. Он вообразил,
что Жильнорман никогда его не любил и что этот грубый, резкий, насмешливый
старик, который вечно бранился, кричал, бушевал и замахивался тростью, в
лучшем случае питал к нему не глубокую, но требовательную привязанность
комедийных жеронтов. Мариус заблуждался. Есть отцы, которые не любят своих
детей, но не бывает деда, который не боготворил бы своего внука. И, как мы
уже сказали, в глубине души Жильнорман обожал Мариуса. Обожал, конечно,
по-своему, сопровождая обожание тумаками и затрещинами; но когда мальчик
ушел из его дома, он почувствовал в своем сердце мрачную пустоту. Он
потребовал, чтобы ему не напоминали о Мариусе, втайне сожалея,что
приказание его строго исполняется. Первое время он надеялся, что этот
буонапартист, этот якобинец, этот террорист, этот сентябрист вернется. Но
проходили недели, проходили месяцы, проходили годы, а кровопийца,к
величайшему огорчению Жильнормана, не показывался. "Но ведь ничего другого,
как выгнать его, мне не оставалось", - убеждал себя дед. И тут же задавал
себе вопрос: "А случись это сейчас, поступил бы я так же?" Его гордость, не
задумываясь, отвечала: "Да", а старая голова безмолвнымпокачиванием
печально отвечала: "Нет". Временами он совсем падал духом: ему недоставало
Мариуса. Привязанность нужна старикам, как солнце; это тоже источник тепла.
Несмотря на всю его стойкость, в его душе с уходом Мариуса что-то
переменилось. Ни за что на свете не согласился бы он сделать шаг к
примирению "с этим дрянным мальчишкой", но он страдал. Он никогда не
справлялся о нем, но думал о нем постоянно. Образ жизни, который он вел в
Маре, становился все более и более замкнутым. Он был по-прежнему весел и
вспыльчив, но веселость его проявлялась теперь резко и судорожно, словно
пересиливая горе и гнев, а вспышки всегда заканчивались тихим и сумрачным
унынием. "Эх, и здоровенную же оплеуху я бы ему отвесил, только бы он
вернулся!" - иногда говорил он себе.
Что же касается тетки, то она неспособна была мыслить, а значит, и
по-настоящему любить; Мариус превратился для нее в неясную тень, и в конце
концов она стала интересоваться им гораздо меньше, нежели своей кошкой и
попугаем, которые, конечно, у нее были.
Тайные муки старика Жильнормана усиливались еще и оттого, что он
наглухо замкнулся и ничем их не обнаруживал. Его горе походило на печь
новейшего изобретения, поглощающуюсвойдым.Случалось,чтоиной
незадачливый собеседник, желая угодить ему, заводил с ним разговор о Мариусе
и спрашивал: "Как поживает и что поделывает ваш милый внук?" Старый буржуа,
вздыхая, если бывал в грустном расположении духа, или пощелкивая себя по
манжетке, если хотел казаться веселым, отвечал: "Барон Понмерси изволит
сутяжничать в какой-то дыре".
Но между тем как старик терзался сожалениями, Мариус был доволен собой.
Как это всегда происходит с добрыми людьми, несчастье заставило забыть
горечь обиды. Он вспоминал теперь о Жильнормане с теплым чувством, однако
твердо решил ничего не принимать от человека, "дурно относившегося" к его
отцу. Вот какую умеренную форму приняло теперь его былое возмущение. К тому
же он был счастлив, что ему пришлось пострадать и что страдания его не
прекращались. Ведь он страдал за отца. Жизнь, исполненная суровой нужды,
удовлетворяла его и нравилась ему. С какой-то радостью он твердил себе, что
"все это еще слишком хорошо"; что это искупление; что, не будь этого, он был
бы позднее еще не так наказан за свое кощунственное равнодушие к отцу, к
такому отцу! Ведь было бы несправедливо, если бы на долю отца выпали все
страдания, а на его долю ничего. Да и что значат его труды и лишения по
сравнению с героической жизнью полковника? И он приходил к выводу, что
единственный способ стать близким отцу и походить на него это так же
мужественно бороться с нищетой, как доблестно тот боролся с врагом, и что
именно это, наверное, и означали слова полковника: "Он будет его достоин".
Слова эти Мариус по-прежнему хранил правда, теперь уже не на груди, потому
что записка полковника пропала, но в сердце.
Напомним, что в тот день, когда дед его выгнал, Мариус был еще
ребенком, теперь он стал взрослым мужчиной. Он сознавал это. Нищета,
повторяем, пошла ему на пользу. Бедность в дни юности, если искус ее
проходит благополучно, хороша тем, что направляет нашу волю к действию, а
душу к высоким целям. Бедность обнажает материальную изнанку жизни во всей
ее неприглядности и внушает к ней отвращение; следствием этого является
неодолимая тяга к жизни духовной. У богатого юноши сотни столь же блестящих,
сколь и грубых, развлечений: скачки, охота, собаки, табак, карты, яства и
еще многое другое; все это удовлетворяет низменные стороны человеческой
души, в ущерб возвышенным и благородным ее сторонам. Бедный юноша трудом
добывает хлеб насущный, он должен утолить голод, а когда утолит его, то
может предаться мечтаниям. Ему доступны бесплатные зрелища, даруемые богом:
он созерцает небо, просторы, звезды, цветы, детей, человечество, среди
которого страждет, мир творений, в котором он является светочем. И,
созерцая, он познает через человечество душу людей, а через мир творений
бога. Он мечтает и чувствует себя великим, мечты уносят его все дальше и
дальше, и в нем пробуждается нежность. От эгоизма,которыйприсущ
страдающему человеку, он переходит к сочувствию, которое присуще человеку
мыслящему. В нем проявляется чудесная способность забывать о себе и
сострадать другим. При мысли о бесчисленных радостях, которыми природа щедро
награждает души, открытые ей, и в которых отказывает душам, для нее
закрытым, он, обладатель миллионов духовных благ, испытывает жалость к
обладателям миллионного состояния. И чем больше просвещается его ум, тем
меньше ненависти остается у него в сердце. Да и бывает ли он несчастен? Нет.
Молодого человека нищета не делает нищим. Любой мальчишка, как бы беден он
ни был, своим здоровьем, силой, быстрой походкой, блеском глаз, горячей
кровью, переливающейся в жилах, темным цветом волос, румянцем щек, алостью
губ, белизною зубов, чистотою дыханья всегда составит предмет зависти для
старика, будь то сам император. И потом, каждое утро юноша берется за
работу, чтобы добыть себе пропитание; и пока руки его добывают это
пропитание, спина гордо выпрямляется, а ум обогащается мыслями. Закончив
дневной урок, он снова весь отдается созерцанию, неизреченным восторгам и
радостям. Жизненный путь его скорбен, полон препятствий и терний, под ногами
у него камни, а иной раз и грязь, но голова всегда озарена светом. Он тверд,
кроток, спокоен, тих, вдумчив, серьезен, невзыскателен, снисходителен, и он
благословляет бога за то, что тот даровал ему два сокровища, недоступные
многим богачам: труд, с которым он обрел свободу, и мысль, с которой он
обрел достоинство.
Это именно и произошло с Мариусом. По правде говоря, он, пожалуй, был
чересчур склонен к созерцанию. Добившись более или менее верного заработка,
он на этом и успокоился, решив, что бедным быть лучше, и урезал время
работы, чтобы иметь больше досуга для размышления. Случалось, что он
проводил целые дни в раздумье, словно зачарованный, погрузившись в немое
сладострастие внутренних восторгов и озарений. Жизненную задачу он разрешал
для себя так: как можно меньше отдаваться труду ради материальных благ и как
можно больше ради духовной пользы. Иначе говоря - жертвовать повседневным
нуждам лишь несколькими часами, а все остальное время отдавать вечному. Он
полагал, что ни в чем не нуждается, но не замечал, что понятая таким образом
созерцательная жизнь превращается в итогеводнуизформлени;
удовольствовавшись самым необходимым, он слишком рано вздумал отдыхать.
Совершенно ясно, что для деятельной и благородной натуры Мариуса такое
состояние могло быть лишь переходным и что при первом же столкновении с
неизбежными для всякой человеческой судьбы трудностями он сбросит с себя
дремоту.
Несмотря на свое адвокатское звание и вопреки тому, что думал на этот
счет старик Жильнорман, он не только не "сутяжничал", но вовсе не занимался
адвокатурой. Мечтательность внушила ему отвращение к юриспруденции. Водиться
со стряпчими, торчать в судах, гоняться за практикой - какая тоска! Да и к
чему это? Он не видел никаких оснований менять род занятий. Работа в
скромной книготорговле обеспечивала ему без большой затраты труда надежный
заработок, и его вполне хватало Мариусу.
Один из книготорговцев, на которых он работал, если не ошибаюсь, это
был Мажимель, предложил ему поселиться у него, обещая предоставить хорошую
квартиру и постоянную работу с жалованьем полторы тысячи франков в год.
Хорошая квартира! Полторы тысячи франков! Это, конечно, недурно. Но лишиться
свободы! Превратиться в наемника! В своего рода литературного приказчика! По
мнению Мариуса, принять предложение означало бы одновременно улучшить и
ухудшить свое положение: выиграть с точки зрения материального благополучия
и проиграть с точки зрения человеческого достоинства. Это означало бы
променять неприкрашенную, но прекрасную бедность на уродливую и смешную
зависимость. Из слепого превратиться в кривого. Он отказался.
Мариус жил уединенно. В силу природной склонности держаться особняком,
а также и потому, что его отпугнули, он так и не вошел в кружок,
возглавляемый Анжольрасом. Они остались приятелями, были готовы, если бы
понадобилось, оказать один другому любую услугу, но и только. У Мариуса было
два друга: Курфейрак и Мабеф; один был молод, другой - стар. Он больше льнул
к старику. Во-первых, ему он был обязан своим душевным переворотом,
во-вторых благодаря ему он узнал и полюбил своего отца. "Он снял с моих глаз
катаракту", говорил Мариус.
И действительно, церковный староста сыграл в судьбе Мариуса решающую
роль.
Правда, Мабеф явился лишь покорным и бесстрастным орудием провидения.
Он осветил Мариусу истинное положение дел случайно и сам того не подозревая,
как освещает комнату свеча, кем-нибудь туда внесенная. И он был именно
свечой, а не тем, кто ее вносит.
Что же касается перемены, происшедшей в политическихвоззрениях
Мариуса, то Мабеф был совершенно неспособен ни понять, ни приветствовать ее,
ни руководить ею.
Так как впоследствии нам предстоит еще встретиться с Мабефом, то мы
считаем нелишним сказать о нем несколько слов.
Глава четвертая. МАБЕФ
В тот день, когда Мабеф сказал Мариусу: "Разумеется, яуважаю
политические убеждения", он выразил подлинные свои чувства. Все политические
убеждения были для него безразличны, он готов был уважать любые из них, лишь
бы они не нарушали его покоя, - он уподоблялся в этом случае грекам,
именовавшим фурий "прекрасными, благими, прелестными", Эвменидами. Самому
Мабефу политические воззрения заменяла страстная любовь к растениям и еще
большая к книгам. Как у всех его современников, у него был ярлычок,
оканчивавшийся на ист, без которого тогда никто из обходился. Однако Мабеф
не был ни роялистом, ни бонапартистом, ни хартистом, ни орлеанистом, ни
анархистом, он был букинистом.
Он не понимал, как могут люди ненавидеть друг друга из-за такой
"чепухи", как хартия, демократия, легитимизм, монархия, республика и т. п.,
когда на свете существует такое множество мхов, трав и кустарников, которыми
можно любоваться, и такое множество всяческих книг, не только in folio, но и
в одну тридцать вторую долю, которые можно листать. Впрочем, он желал
приносить пользу. Коллекционирование книг не мешало ему читать, а занятия
ботаникой заниматься садоводством. Когда между ним и Понмерси завязалось
знакомство, обнаружилось, что у них с полковником общая страсть. Опыты,
которые полковник проделывал над цветами, Мабеф проделывал над плодами. Ему
удавалось получать семенные сорта груш, не менее сочные, чем сенжерменские;
по-видимому, именно его трудам обязана своим происхождением знаменитая
теперь октябрьская мирабель, не уступающая по ароматности летней. Он ходил к
обедне скорее по мягкости характера, нежели из набожности, а также потому,
что, любя человеческие лица и ненавидя шум толпы, лишь в церкви видел
собрание людей безмолвствующих. Полагая, что необходимо иметь какое-либо
общественное положение, он избрал себе должность церковного старосты. Ко
всему прочему, за весь его век ему не довелось полюбить женщину сильнее
луковицы тюльпана, мужчину - сильнее эльзевира. Ему уже давно перевалило за
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145
146
147
148
149
150
151
152
153
154
155
156
157
158
159
160
161
162
163
164
165
166
167
168
169
170
171
172
173
174
175
176
177
178
179
180
181
182
183
184
185
186
187
188
189
190
191
192
193
194
195
196
197
198
199
200
201
202
203
204
205
206
207
208
209
210
211
212
213
214
215
216
217
218
219
220
221
222
223
224
225
226
227
228
229
230
231
232
233
234
235
236
237
238
239
240
241
242
243
244
245
246
247
248
249
250
251
252
253
254
255
256
257
258
259
260
261
262
263
264
265
266
267
268
269
270
271
272
273
274
275
276
277
278
279
280
281
282
283
284
285
286
287
288
289
290
291
292
293
294
295
296
297
298
299
300
301
302
303
304
305
306
307
308
309
310
311
312
313
314
315
316
317
318
319
320
321
322
323
324
325
326
327
328
329
330
331
332
333
334
335
336
337
338
339
340
341
342
343
344
345
346
347
348
349
350
351
352
353
354
355
356
357
358
359
360
361
362
363
364
365
366
367
368
369
370
371
372
373
374
375
376
377
378
379
380
381
382
383
384
385
386
387
388
389
390
391
392
393
394
395
396
397
398
399
400
401
402
403
404
405
406
407
408
409
410
411
412
413
414
415
416
417
418
419
420
421
422
423
424
425
426
427
428
429
430
431
432
433
434
435
436
437
438
439
440
441
442
443
444
445
446
447
448
449
450
451
452
453
454
455
456
457
458
459
460
461
462
463
464
465
466
467
468
469
470
471
472
473
474
475
476
477
478
479
480
481
482
483
484
485
486
487
488
489
490
491
492
493
494
495
496
497
498
499
500
501
502
503
504
505
506
507
508
509
510
511
512
513
514
515
516
517
518
519
520
521
522
523
524
525
526
527
528
529
530
531
532
533
534
535
536
537
538
539
540
541
542
543
544
545
546
547
548
549
550
551
552
553
554
555
556
557
558
559
560
561
562
563
564
565
566
567
568
569
570
571
572
573
574
575
576
577
578
579
580
581
582
583
584
585
586
587
588
589
590
591
592
593
594
595
596
597
598
599
600
601
602
603
604
605
606
607
608
609
610
611
612
613
614
615
616
617
618
619
620
621
622
623
624
625
626
627
628
629
630
631
632
633
634
635
636
637
638
639
640
641
642
643
644
645
646
647
648
649
650
651
652
653
654
655
656
657
658
659
660
661
662
663
664
665
666
667
668
669
670
671
672
673
674
675
676
677
678
679
680
681
682
683
684
685
686
687
688
689
690
691
692
693
694
695
696
697
698
699
700
701
702
703
704
705
706
707
708
709
710
711
712
713
714
715
716
717
718
719
720
721
722
723
724
725
726
727
728
729
730
731
732
733
734
735
736
737
738
739
740
741
742
743
744
745
746
747
748
749
750
751
752
753
754
755
756
757
758
759
760
761
762
763
764
765
766
767
768
769
770
771
772
773
774
775
776
777
778
779
780
781
782
783
784
785
786
787
788
789
790
791
792
793
794
795
796
797
798
799
800
801
802
803
804
805
806
807
808
809
810
811
812
813
814
815
816
817
818
819
820
821
822
823
824
825
826
827
828
829
830
831
832
833
834
835
836
837
838
839
840
841
842
843
844
845
846
847
848
849
850
851
852
853
854
855
856
857
858
859
860
861
862
863
864
865
866
867
868
869
870
871
872
873
874
875
876
877
878
879
880
881
882
883
884
885
886
887
888
889
890
891
892
893
894
895
896
897
898
899
900
901
902
903
904
905
906
907
908
909
910
911
912
913
914
915
916
917
918
919
920
921
922
923
924
925
926
927
928
929
930
931
932
933
934
935
936
937
938
939
940
941
942
943
944
945
946
947
948
949
950
951
952
953
954
955
956
957
958
959
960
961
962
963
964
965
966
967
968
969
970
971
972
973
974
975
976
977
978
979
980
981
982
983
984
985
986
987
988
989
990
991
992
993
994
995
996
997
998
999
1000