впоследствии кавалер Мальтийского ордена и государственный советник при
шпаге. Один из выдающихся людей нашего века - аббат Табаро -сын
восьмидесятисемилетнего старика. Таких случаев сколько угодно. Вспомним,
наконец, Библию! А засим объявляю, что сударик этот не мой. Все же
позаботиться о нем надо. Его вины тут нет". Этому поступку нельзя отказать в
сердечности. Через год та же особа, - звали ее Маньон, - прислала ему второй
подарок. Опять мальчика. На этот раз Жильнорман сдался. Он возвратил матери
обоих малышей, обязуясь давать на их содержание по восемьдесят франков
ежемесячно, при условии, что вышеупомянутая мать не возобновит своих
притязаний. "Надеюсь, - добавил он, - что она обеспечит детям хороший уход.
Я же стану время от времени навещать их". Так он и делал. У него был
когда-то брат священник, занимавший в течение тридцати трех лет должность
ректора академии в Пуатье и умерший семидесяти семи лет от роду "Я потерял
его, когда он был еще молодым", - говорил Жильнорман. Этот брат, оставивший
по себе недолгую память, был человек безобидный, но скупой; как священник,
он считал своей обязанностью подавать милостыню нищим, но подавал только
изъятые из употребления монероны да стертые су и, таким образом, умудрился
по дороге в рай попасть в ад. Что касается Жильнормана-старшего, то он не
старался выгадать на милостыне и охотно и щедро подавал ее. Он был
доброжелательный, горячий, отзывчивый человек, и будь он богат,его
слабостью являлась бы роскошь. Ему хотелось, чтобы все, имеющее к нему
отношение, вплоть до мошенничества, было поставлено на широкую ногу. Как-то
раз, когда он получал наследство, его обобрал самым грубым и откровенным
образом один из поверенных. "Фу, какая топорная работа! - презрительно
воскликнул он. - Такое жалкое жульничество вызывает у меня чувство стыда.
Все измельчало нынче, даже плуты. Черт побери, можно ли подобным образом
обманывать таких людей, как я! Меня ограбили, как в дремучем лесу, но
ограбили никуда не годным способом. Sylvae sint consule dignae! {Да будут
леса достойны консула (лат.).}.
Мы уже сказали, что он был дважды женат. От первого брака у него была
дочь, оставшаяся в девицах; от второго - тоже дочь, умершая лет тридцати; то
ли по любви, то ли случайно, то ли по какой-либо иной причине она вышла
замуж за бывшего рядового, служившего в республиканской и императорской
армии, получившего крест за Аустерлиц и чин полковника за Ватерлоо. "Это
позор моей семьи", - говорил старый буржуа. Он беспрестанно нюхал табак и с
каким-то особым изяществом приминал тыльной стороной руки свое кружевное
жабо. В бога он почти не верил.
Глава седьмая. ПРАВИЛО: ПРИНИМАЙ У СЕБЯ ТОЛЬКО ПО ВЕЧЕРАМ
Вот каков был Лука-Разумник Жильнорман. Он сохранил волосы, - они у
него были не седые, а с проседью, - и всегда носил одну и ту же прическу
"собачьи уши". В общем, даже при всех своих слабостях, это была личность
весьма почтенная.
Все в нем носило печать XVIII века, фривольного и величавого.
В первые годы Реставрации Жильнорман, тогда еще молодой, - в 1814 году
ему исполнилось только семьдесят четыре года, - жил в Сен-Жерменском
предместье, на улице Сервандони, близ церкви Сен-Сюльпис. Он переехал на
покой в Маре много времени спустя, после того как ему стукнуло восемьдесят
лет.
Но и покинув свет, он продолжал придерживаться прежних своих привычек.
Главная из них, которую он никогда не нарушал, состояла в том, чтобы держать
днем свою дверь на замке и никого ни под каким видом не принимать у себя
раньше вечера. В пять часов он обедал, и только тут двери его дома
отворялись. Так было модно в его время, и он не желал отступать от этого
обычая. "День вульгарен, - говаривал он, - и ничего, кроме закрытых ставен,
не заслуживает. У светских людей ум загорается вместе с звездами в небесах".
И он накрепко запирался ото всех, будь то сам король. В этом сказывалась
старинная изысканность его века.
Глава восьмая. ДВЕ, НО НЕ ПАРА
Мы уже упоминали о двух дочерях Жильнормана. Между ними было десять лет
разницы. В юности они очень мало походили друг на друга и характером и
лицом; про них никак нельзя было сказать, что это сестры. Младшую - девушку
чудесной души - влекло ко всему светлому. Она любила цветы, поэзию, музыку;
уносясь мыслями в лучезарные края, восторженная, невинная, с ранних детских
лет, как нареченная невеста, ожидала она героя, смутный образ которого витал
пред нею. У старшей также была своя мечта. В голубой дали ей мерещился
поставщик, какой-нибудь добродушный, очень богатый толстяк, снабжавший
провиантом армию, муж восхитительно глупый, человек - миллион или хотя бы
префект; приемы в префектуре, швейцар с цепью на шеевприхожей,
торжественные балы, речи в мэрии, она - "супруга г-на префекта" - все это
вихрем носилось в ее воображении. Итак, каждая из сестер предавалась в
юности своим девичьим грезам. У обеих были крылья, но у одной - ангела, а у
другой - гусыни.
Однако ни одно желание на этом свете полностью не осуществляется. Нынче
рай на земле невозможен. Младшая вышла замуж за героя своих мечтаний, но
вскоре умерла. Старшая замуж не вышла.
К моменту ее появления в нашей повести она была уже старой девой,
закоренелой недотрогой, удивительно остроносой и тупоголовой. Характерная
подробность: вне узкого семейного круга никто не знал ее имени. Все звали ее
"мадмуазель Жильнорман-старшая".
По части чопорности мадмуазель Жильнорман-старшая могла быдать
несколько очков вперед любой английской мисс. Ее стыдливость не знала
пределов. Над ее жизнью тяготело страшное воспоминание: однажды мужчина
увидел ее подвязку.
С годами эта неукротимая стыдливость усилилась. М-ль Жильнорман все
казалось, что ее шемизетка недостаточно непроницаемадлявзорови
недостаточно высоко закрывает шею Она усеивала бесконечным количеством
застежек и булавок такие места своего туалета, куда никто и не помышлял
глядеть. Таковы все недотроги: чем меньше их твердыне угрожает опасность,
тем большую они проявляют бдительность.
Однако пусть объяснит, кто может, тайны престарелой невинности: она
охотно позволяла целовать себя своему внучатному племяннику, поручику
уланского полка Теодюлю.
И все же, несмотря на особую благосклонность к улану, этикетка
"недотроги", которую мы на нее повесили, необыкновенно подходила к ней. М-ль
Жильнорманпредставляласобоюкакое-тосумеречноесущество.Быть
недотрогой - полудобродетель, полупорок.
Неприступность недотроги соединялась у нее с ханжеством - сочетание
очень удачное. Она состояла членом Общества Пресвятой девы, надевала иногда
в праздник белое покрывало, бормотала себе под нос какие-то особые молитвы,
почитала "святую кровь", поклонялась "святому сердцу Иисусову", проводила
целые часы перед алтарем в стиле иезуитского рококо, в молельне, закрытой
для простых верующих, предаваясь созерцанию и возносясь душою ввысь к
мраморным облачкам, плывшим меж длинныхдеревянныхлучей,покрытых
позолотой.
У нее была приятельница по молельне, такая же старая дева, как она
сама, - м-ль Вобуа, круглая дура; сравнивая себя с ней, м-ль Жильнорман не
без удовольствия отмечала, что она сама - первейшая умница. Кроме всяких
Agnus dei и Ave Maria и разных способов варки варенья, м-ль Вобуа решительно
ни о чем не имела понятия. Являясь в своем роде феноменом, она блистала
глупостью, как горностай - белизной, только без единого пятнышка.
Надо сказать, что, состарившись, м - ль Жильнорман скорее выиграла,
нежели проиграла. Это судьба всех пассивных натур. Она никогда не была злой,
что можно условно считать добротою, а годы сглаживают углы, и вот со
временем она мало-помалу смягчилась. Ее томила какая-то смутная печаль,
причины которой она не знала. Все ее существо являло признаки оцепенения уже
кончившейся жизни, хотя в действительности ее жизнь еще и не начиналась.
Она вела хозяйство отца. Дочь занимала подле г-на Жильнормана такое же
место, какое занимала подле его преосвященства отца Бьенвеню его сестра.
Семьи, состоящие из старика и старой девы, отнюдь не редкость и всегда
являют трогательное зрелище двух слабых созданий, пытающихся найти опору
друг в друге.
Кроме старой девы и старика, в доме был еще ребенок, маленький мальчик,
всегда трепещущий и безмолвный в присутствии г-наЖильнормана.Г-н
Жильнорман говорил с ним строго, а иногда замахивался тростью: "Пожалуйте
сюда, сударь! Подойди поближе, бездельник, сорванец! Ну, отвечай же,
негодный! Да стой так, чтоб я тебя видел, шельмец!" и т. д. и т. д. Он
обожал его.
Это был его внук. Мы еще встретимся с этим ребенком.
* Книга третья. ДЕД И ВНУК *
Глава первая. СТАРИННЫЙ САЛОН
Когда Жильнорман жил на улице Сервандони, он был частым гостем самых
избранныхаристократическихсалонов.Несмотрянаего буржуазное
происхождение, Жильнормана принимали всюду. А поскольку он был вдвойне умен,
во-первых, своим собственным умом, а во-вторых - умом, которыйему
приписывали, общества его даже искали, а его самого окружали почетом. Но он
бывал только там, где мог задавать тон. Есть люди, готовые любой ценой
добиваться влияния, желающие во что бы то ни стало возбуждать к себе
интерес; если им не удается играть роль оракулов, они переходят на роли
забавников. Жильнорман не принадлежал к их числу. Он умел пользоваться весом
в роялистских салонах, нисколько не в ущерб собственному достоинству. Он
всюду слыл за оракула. Ему случалось выходить победителем из споров не
только с г-ном Бональдом, но и самим г-ном Бенжи-Пюи-Валле.
Около 1817 года он неизменно проводил два вечера в неделю у жившей по
соседству, на улице Феру, баронессы де Т., особы достойной и уважаемой, муж
которой занимал в царствование Людовика XVI пост французского посла в
Берлине. Барон де Т., увлекавшийся животным магнетизмом, экстатическими
состояниями и ясновиденьем, умер разоренным в эмиграции, оставив взамен всех
богатств переплетенную в красный сафьян золотообрезную десятитомную рукопись
прелюбопытных воспоминаний о Месмере и его чане. Г-жа де Т. из гордости не
опубликовала этих воспоминаний и существовала на маленькую ренту, каким-то
чудом уцелевшую. Г-жа де Т. держалась вдали от двора, представлявшего собою,
по ее словам, чересчур "смешанное общество", и жила в бедности,в
благородном и высокомерном уединении. Два раза в неделю у ее вдовьего
камелька собирались друзья, - это был роялистский салон самой чистой воды.
Здесь пили чай и, в зависимости от того, откуда дул ветер и настраивал ли он
на элегический лад или на дифирамбы, то сокрушенно вздыхали, то громко
возмущались современными порядками, хартией, бонапартистами, осквернением
голубой орденской ленты, жалуемой буржуазии, и "якобинством" Людовика XVIII.
Здесь вполголоса делились надеждами, которые подавал брат короля, будущий
Карл X.
Здесь восторгались уличными песенками, в которых Наполеон назывался
Простофилей. Герцогини, изящныеиочаровательныесветскиеженщины,
восхищались куплетами по адресу "федератов":
Эй ты, засунь в штаны рубаху!
Ведь скажут про тебя, дурак,
Что санкюлоты все со страху
Уж поднимают белый флаг!
Здесь забавлялись каламбурами, невинной игрой слов, казавшейся всем
необыкновенно меткой и язвительной. Сочиняли четверостишияилидаже
двустишия. Так, на умеренный кабинет министра Десоля, в который входили
Деказ и Десер, были сочинены стихи:
Чтоб мигом укрепить сей шаткий трон,
Деказ, Десоль, Десер, вас надо выгнать вон.
Или переделывали списки членов палатыпэров,этой"мерзостной
якобинской палаты", комбинируя и переставляя фамилии в таком порядке, что
получалось смешно.
В этом мирке пытались пародировать революцию. Во что бы то ни стало
хотели обратить слова ее гнева против нее самой. Распевали, с позволения
сказать, собственную Ca ira:
Ax, дела пойдут на лад!
Буонапартистов на фонарь!
Песни напоминают гильотину. Они равнодушно рубят голову сегодня одному,
завтра другому. Для них это только новый вариант.
Во время происходившего как раз в ту пору, в 1816 году, процесса
Фюальдеса, здесь симпатизировали Бастиду и Жозиону, потому что Фюальдес был
"буонапартистом". Либералов именовали здесь "братьями и друзьями", - это
звучало как наивысшее оскорбление.
Как на иных церковных колокольнях, так и в салоне баронессы де Т. было
два флюгера. Одним из них являлся г-н Жильнорман, другим - граф де
Ламот-Валуа, о котором не без уважения говорили друг другу на ушко: "Вы
знаете? Это тот самый Ламот, что был причастен к делу об ожерелье".
Политические партии идут на подобного рода странные амнистии.
Добавим к этому, что в буржуазной среде человек теряет в глазах
общества, если он слишком легко сходится слюдьми.Здесьтребуют
осторожности в выборе знакомств; совершенно так же, как от соседства с
зябнущими происходит убыль тепла, от близости к лицам, заслуживающим
презрение, происходит убыль уважения. В старину высший свет ставил cебя над
этим законом, как и вообще над всеми законами. Мариньи, брат Помпадур, был
вхож к принцу де Субиз. Несмотря на... Нет, именно поэтому. Дюбарри,
выведший в люди небезызвестную Вобернье, был желанным гостем у маршала
Ришелье. Высший свет - тот же Олимп. Меркурий и принц де Гемене чувствуют
себя там как дома. Туда примут и вора, лишь бы он был богом.
Старый граф де Ламот, которому в 1815 году исполнилось уже семьдесят
пять лет, ничем особым не отличался, если не считать молчаливости, привычки
говорить нравоучительным тоном, угловатого холодного лица, изысканно учтивых
манер, наглухо, до самого шейного платка, застегнутого сюртука и длинных
скрещенных ног в обвисших панталонах цвета жженой глины. Одного цвета с
панталонами было и его лицо.
С графом де Ламотом "считались" в салоне по причине его "известности" и
- как ни странно, но это факт - потому, что он носил имя Валуа.
Что касается г-на Жильнормана, то он пользовался самым искренним
уважением. Слово его было законом. Несмотря на легкомыслие, он обладал,
нисколько не в ущерб своей веселости, какой-то особой манерой держать себя:
внушительной, благородной, добропорядочной и не лишенной некоторой примеси
буржуазной спеси. К этому надо добавить его преклонный возраст. Иметь за
плечами целый век чего-нибудь да стоит. Годы образуют в конце концов вокруг
головы ореол.
К тому же старик славился шуточками, напоминавшими блестки старого
дворянского остроумия. Вот одна из них. Когда прусский король, восстановив
на престоле Людовика XVIII, посетил его под именем графа Рюпена, потомок
Людовика XIV оказал ему прием, приличествовавший разве только какому-нибудь
маркграфу Бранденбургскому, и проявил по отношению к нему самую утонченную
пренебрежительность. Жильнорману это очень понравилось. "Все короли, кроме
французского, - сказал он, - захолустные короли". Однажды кто-то спросил при
нем: "К чему приговорили редактора газеты Французский курьер?" - "К
пресеченью", - последовал ответ. "Пре в данном случае излишне", - заметил
Жильнорман. Так создается репутация.
В другой раз, во время Те deum в день годовщины реставрации Бурбонов,
увидев проходившего мимоТалейрана,онобронил:"Авотиего
превосходительство Зло".
Жильнорман появлялся обыкновенно в сопровождении дочери, долговязой
девицы, которой было тогда лишь немного за сорок, а на вид все пятьдесят, и
хорошенького мальчика лет семи, белокурого, розового, свежего, с веселым,
доверчивым взглядом. При появлении в салоне мальчик неизменно слышал вокруг
себя шепот: "Какой хорошенький! Какая жалость! Бедное дитя!" Это был тот
самый ребенок, о котором мы только что сказали несколько слов. Его называли
"бедным" потому, что отцом его был "луарский разбойник".
А луарский разбойник был тем самым вышеупомянутым зятем Жильнормана,
которого Жильнорман именовал "позором своей семьи".
Глава вторая. ОДИН ИЗ КРОВАВЫХ ПРИЗРАКОВ ТОГО ВРЕМЕНИ
Всякий, кто посетил бы в те годы городок Вернон и кто, гуляя там по
прекрасному каменному мосту, которому, несомненно, предстоит вскоре быть
замененным каким-нибудь безобразным сплетением из железа и проволоки,
взглянул бы через парапет, непременно заметил бы человека лет пятидесяти, в
кожаной фуражке, в брюках и куртке из грубого серого сукна, с пришитым к ней
желтым лоскутком, бывшим ранее красной орденской ленточкой, в деревянных
башмаках, почти совсем седого, с обветренным и почти черным от загара лицом,
с широким шрамом, пересекавшим лоб и спускавшимся на щеку, согнувшегося,
сгорбленного, до срока состарившегося; целый день человек этот расхаживал с
заступом и садовым ножом по одному из находившихся близ моста огороженных
участков, словно цепью террас окаймляющих левый берег Сены, - по одному из
тех очаровательных, заросших цветами уголков, которые, будь они побольше,
могли бы сойти за сад, а будь поменьше - за букет. Все эти участки одним
концом упираются в реку, а другим в дома. Самый маленький из этих уголков и
самый убогий из этих домиков занимал около 1817 года вышеупомянутый человек
в куртке и деревянных башмаках. Он жил тут одиноко и уединенно, тихо и
бедно, в обществе служанки, о которой трудно было сказать - молода она или
стара, хороша или дурна собой, крестьянка это или мещанка. Он называл свой
квадратик земли садом, и сад этот славился в городе чудесными цветами,
которые он там выращивал. Только этим он и занимался.
Трудом, упорством, тщательным уходом и обильной поливкой ему удалось
вслед за творцом и самому сотворить несколько сортов тюльпанов и георгин, о
чем, по-видимому, позабыла природа. Он был изобретателен и опередил Суланжа
Бодена, пустив поросшие вереском грядки под редкие и ценные культуры
американского и китайского кустарника. В летнюю пору, с рассветом, он
появлялся на дорожках сада и принимался за подрезку, подчистку, прополку,
поливку, расхаживая среди цветов с добрым, печальным и кротким видом.
Иногда, задумавшись, он часами простаивал неподвижно, то слушая пение птиц
или доносившийся из ближнего дома лепет младенца, то разглядывая росинку на
травке, игравшую, как драгоценный камень в лучах солнца. Он довольствовался
самой скромной пищей, молоко предпочитал вину. Ребенок мог бы командовать
им; служанка позволяла себе бранить его. Он был застенчив до дикости, редко
выходил из дому и ни с кем, кроме нищих, стучавшихся к нему, да своего
духовника, добрейшего старого аббата Мабефа, не виделся. Впрочем, если
кто-либо из местных жителей илиприезжих,человексовершенноему
неизвестный, которому хотелось поглядеть на тюльпаны и розы, дергал за его
звонок, он приветливо открывал двери своего домика. Это и был луарский
разбойник.
И вместе с тем каждому, кто вздумал бы почитать воспоминания о военных
походах, биографии военных деятелей, Монитер и бюллетени великой армии,
должно было броситься в глаза довольно часто встречающееся там имя Жоржа
Понмерси. Юношей этот Жорж Понмерси служил рядовым в Сентонжском полку.
Наступила революция. Сентонжский полк вошел в состав Рейнской армии, ибо
старые, существовавшие при монархии полки сохраняли присвоенные им названия
провинций даже после падения монархии и были слиты в бригады лишь в 1794
году. Понмерси сражался под Шпейером, Вормсом, Нейштадтом, Тюркгеймом,
Альцеем и Майнцем, - в отряде из двухсот человек, составлявшем арьергард
Гушара. Он был в числе двенадцати храбрецов, которые стойко держались за
старым Андернахским крепостнымвалом,сражаясьскорпусомпринца
Гессенского, и отступили, присоединившись к основным силам, лишь после того
как неприятельские пушки разворотили бруствер от гребня до основания, в
войсках Клебера он сражался при Маршьенне и у Мон-Палиселя, где был ранен
в руку картечью. Затем он отправляется на итальянскую границу; здесь мы
находим его среди тридцати гренадеров, защищавших под командованием Жубера
Тендское ущелье. Жубер был произведен за это дело в генерал-адъютанты, а
Понмерси - в подпоручики. Осыпаемый картечью в битве при Лоди, он стоял
подле Бертье и заслужил отзыв Бонапарта: "Наш пострел везде поспел: он и в
артиллерии, он и в кавалерии, он и в инфантерии". Понмерси видел, как с
поднятой саблей и с криком: "Вперед!" пал в сражении при Нови его бывший
командир генерал Жубер. Выполняя боевое поручение, он со своей ротой отплыл
на легком паруснике, шедшем из Генуи, в один из маленьких портов побережья,
- куда именно, не помню, - и попал в пренеприятное положение, очутившись
между семью и восемью английскими кораблями. Капитан, родом генуэзец, хотел
сбросить пушки в море, спрятать солдат в межпалубном пространстве и
проскользнуть в темноте под видом торгового судна. Но Понмерси велел поднять
на флагштоке национальный флаг и смело прошел под пушками английских
фрегатов. Это придало ему отваги, и в двадцати милях оттуда он на своем
паруснике решился напасть на большой английский транспорт с войсками и
захватил его. Транспорт шел в Сицилию и был до такой степени перегружен
людьми и лошадьми, что сидел в воде по самые палубные крепления. В 1805 году
Понмерси служил в дивизии Малера, отбившей Гюнцбург у эрцгерцога Фердинанда.
При Вельтингене под градом пуль он вынес на руках смертельно раненного в
сражении полковника Мопети, командира 9-го драгунского полка. Он отличился
под Аустерлицем во время прославленного перехода колонн под неприятельским
огнем. Когда отряд русских конногвардейцев разбил батальон 4-го пехотного
полка, Понмерси был в числе добившихся реванша. Император пожаловал его
крестом. Понмерси был свидетелем пленения Вурмсера в Мантуе, Меласа в
Александрии, Макка под Ульмом. Его часть входила в 8-й корпус доблестной
армии Мортье, взявшей Гамбург. Затем он перешел в 55-й пехотный полк,
преобразованный из прежнего Фландрского полка. Под Эйлау он находился на том
самом кладбище, где бесстрашный капитан Луи Гюго, дядя автора этой книги, со
своей ротой из восьмидесяти трех человек в течение двух часов сдерживал
натиск неприятельской армии. Понмерси был одним из трех ушедших живыми с
этого кладбища. Он принимал участие в сражении под Фридландом. Видел Москву,
Березину, Люцен, Бауцен, Дрезден, Вахау, Лейпциг и Гельнгаузенское ущелье;
затем Монмирайль, Шато-Тьери, Краон, берега Марны, берега Эны и страшные
лаонские позиции. Под Арне-ле-Дюке, будучи в чине капитана, он зарубил
десять казаков и спас, впрочем, не своего генерала, а своего капрала. Он
вышел из этого дела израненным: у него извлекли из одной только левой руки
двадцать семь осколков кости. За неделю до капитуляции Парижа он поменялся
местом с товарищем и перешел в кавалерию. Он был человеком, как говорили при
старом режиме, двойной сноровки, то есть умел в качестве солдата одинаково
хорошо управляться как с саблей, так и с ружьем, а в качестве офицера - как
сэскадроном,такисбатальоном.Благодаряэтому качеству,
усовершенствованному выучкой, и возникли такие особые виды войск, как,
например, драгуны, являющиеся одновременно и кавалеристами и пехотинцами. Он
последовал за Наполеоном на остров Эльбу. Под Ватерлоо он командовал
эскадроном кирасир, входившим в бригаду Дюбуа. Это он отнял знамя у
Люненбургского батальона. Он бросил знамя к ногам императора. Он был весь
залит кровью. Когда он вырывал знамя, его ударили саблей и рассекли ему
лицо. Император, довольный, крикнул ему: "Поздравляю тебя полковником,
бароном и кавалером ордена Почетного легиона!" - "Благодарю вас, ваше
величество, за мою вдову", - ответил Понмерси. Час спустя он упал в овраг на
Оэнскую дорогу. А теперь скажите - кто же этот Жорж Понмерси? Да все тот же
луарский разбойник.
Читатель кое-что о нем знает. После Ватерлоо, как вы помните, Понмерси
вытащили из оврага на Оэнской дороге, ему удалось присоединиться к армии, а
затем в лазаретном фургоне он добрался до луарского лагеря.
В годы Реставрации он был переведен на половинный оклад, а затем
отправлен на жительство - другими словами под надзор - в Вернон. Людовик
XVIII, сочтя все, имевшее место в течение Ста дней, недействительным, не
признал ни его звания кавалера ордена Почетного легиона, ни его чина
полковника, ни его баронского титула. А Понмерси не упускалслучая
подписаться: "Полковник барон Понмерси". Выходя из дому, он прикреплял к
своему старому синему, и к тому же единственному, сюртуку ленточку ордена
Почетного легиона. Королевский прокурор велел предупредить его, что возбудит
против него судебное преследование за "незаконное ношение этого знака
отличия". Выслушав предупреждение, переданное ему через чиновника, Понмерси
ответил с горькой усмешкой: "Не знаю, я ли перестал понимать по-французски,
вы ли разучились говорить на французском языке, но я решительно ничего не
понял". После этого целую неделю он изо дня в день появлялся в городе с
орденской ленточкой. Больше его не посмели тревожить. Два-три раза военному
министру и начальнику военного округа случилось направлять ему письма с
надписью: "Господину майоруПонмерси".Онотсылалписьмаобратно
нераспечатанными. Подобным образом поступал в это самое время на острове св.
Елены и Наполеон с посланиями Гудсона Лоу,адресованными"Генералу
Бонапарту". Понмерси отвечал - да простят нам это выражение - плевком, как и
его император.
Вот так же в Риме среди пленных карфагенских солдат попадались воины, в
которых жила частичка души Ганнибала, и они отказывались приветствовать
Фламиния.
В одно прекрасное утро, встретив на улице Вернонакоролевского
прокурора, Понмерси подошел к нему и задал вопрос: "Скажите, господин
королевский прокурор, разрешается ли мне носить шрам на лице?"
Никаких средств, кроме жалкогополовинногоокладаэскадронного
командира, он не имел Он нанимал в Верноне самый маленький домишко, какой
только можно было сыскать. Он жил один, с его образом жизни мы уже
познакомились. При Империи он успел между двумя войнами жениться на девице
Жильнорман. Старый буржуа, в глубине души крайне недовольный, дал скрепя
сердце согласие на брак, заявив, что и "самые знаменитые семьи бывают подчас
вынуждены к этому". В 1815 году г-жа Понмерси, женщина во всех отношениях
превосходная, редких душевных качеств и вполне достойная своего мужа,
умерла, оставив ребенка. Этот ребенок мог бы скрасить одинокую жизнь
полковника. Но дед потребовал внука к себе, заявив, что лишит мальчика
наследства, если ему не отдадут его. Отец уступил, блюдя интересы сына, и,
потеряв возможность удержать подле себя ребенка, пристрастился к цветам.
Он не занимался политикой, не бунтовал и не принимал участия в
заговорах. Его мысли были сосредоточены либо на невинных делах, которыми он
занимался теперь, либо на великих делах, которые совершал ранее. Его время
делилось между ожиданием цветения гвоздики и воспоминаниями об Аустерлице.
Жильнорман не поддерживал с зятем никаких отношений. В его глазах
полковник был "бандитом", а сам он в глазах полковника - "бестолочью".
Жильнорман никогда не упоминал о полковнике, если не считать иронических
намеков на его "баронство". Они раз навсегда уговорились, что Понмерси не
станет делать никаких попыток видеться или говорить с сыном, под угрозой,
что мальчика возвратят ему,изгнавилишивнаследства.Понмерси
представлялся Жильнорманам зачумленным. Им хотелось воспитатьребенка
по-своему. Быть может, полковник и допустил ошибку, приняв такие условия, но
он строго соблюдал их, полагая, что поступает правильно и жертвует только
собой.
Наследство Жильнормана - отца сулилонемного,затонаследство
мадмуазель Жильнорман - старшей было весьма значительным. Эта тетушка,
оставшаяся в девицах, обладала богатством, полученным с материнской стороны,
а сын сестры являлся прямым ее наследником.
Ребенок, которого звали Мариус, знал, что у него есть отец, и только.
Никто не говорил с ним об отце. Но в обществе, куда водил его дед, его
встречали шушуканьем, намеками, перемигиваниями, и в конце концов это дошло
до сознания мальчика; он начал кое-что понимать. Он подвергался длительному
воздействию окружающей среды, он, так сказать, впитывал ее в себя, и,
естественно, проникся взглядами и идеями, как бы насыщавшими атмосферу,
которою он дышал; постепенно он привык думать об отце со стыдом н сердечной
болью.
Полковник раз в два-три месяца покидал свой дом, украдкой, как беглый
арестант, приезжал в Париж и шел в церковь Сен-Сюльпис к тому часу, когда
тетка Жильнорман приводила туда Мариуса к обедне. Там, дрожа от страха, как
бы тетка не обернулась, он, схоронившись за колонной, не смея пошевельнуться
и вздохнуть, смотрел на сына. Покрытый шрамами воин боялся старой девы.
Отсюда возникла его дружба с вернонским кюре аббатом Мабефом.
Достопочтенный кюре приходился братом церковному старостецеркви
Сен-Сюльпис, а тот обратил внимание на мужчину, не отрывавшего глаз от
ребенка; староста заметил и шрам на его щеке и крупные слезы на глазах.
Мужественный на вид человек, плачущий как женщина, произвел на него сильное
впечатление. Ему запомнилось его лицо. Однажды, приехав в Вернон повидаться
с братом, он встретил на мосту полковника Понмерси и узнал в нем человека,
которого видел в Сен-Сюльпис. Староста рассказал о нем кюре, и под каким-то
предлогом они вдвоем нанесли полковнику визит. За первым визитом последовали
другие. Полковник, вначале очень несловоохотливый, под конец разговорился.
Таким образом кюре и старосте удалось узнать всю историю его жизни и то, как
он пожертвовал личным счастьем ради будущности своего ребенка. Это внушило
кюре чувство уважения и нежности к полковнику, а тот полюбил кюре. Впрочем,
никто не сближается между собою так легко инедостигаеттакого
взаимопонимания, как старый священник и старый солдат, если по счастливой
случайности оба они искренни и добры. В сущности эти люди ничем не
отличаются друг от друга. Один посвящает себя служению земной отчизне,
другой - небесной. Вот и вся разница.
Два раза в год, к 1 января и ко дню св. Георгия, Мариус под диктовку
тетки писал отцу официальные поздравительные письма, казавшиеся списанными с
какого-нибудь письмовника. Это все, что допускал Жильнорман. А отец отвечал
нежными посланиями, которые дед, не читая, засовывал себе в карман.
Глава третья. REQUIESCANT {x}
{* Да почиют (лат.).}
Салоном г-жи де Т. ограничивалось для Мариуса Понмерси знание жизни.
Салон был единственным оконцем, через которое он мог глядеть в мир. Окно
было тусклое; сквозь него проникало больше холода, нежели тепла, больше
мрака, нежели света. Вступив радостным и сияющим в этот мирок, ребенок после
недолгого пребывания там стал печальным и - что еще менее соответствовало
его возрасту - серьезным. Окруженный всеми этими важными и странными людьми,
он глядел вокруг с изумлением. А все, что он видел, могло только усилить это
чувство. В салоне г-жи де Т. можно было встретить старых знатных почтенных
дам, носивших фамилии Матан, Ноэ, Левис, произносившуюся Леви, Камби,
произносившуюся Камбиз. Старые лица и библейские имена смешивались в голове
мальчика с рассказами из Ветхого завета, которые он учил наизусть. И когда,
собравшись в кружок у потухающего камина, дамы молча восседали в полумраке,
вокруг лампы под зеленым абажуром, лишь изредка роняя торжественные и
гневные слова, маленький Мариус испуганными глазами смотрел на их строгие
профили, на седеющие и седые волосы, на их длинные, сшитые по моде прошлого
века платья самых мрачных цветов. Ему казалось, что перед ним не женщины, а
патриархи и волхвы, не живые существа, а призраки.
К этим призракам присоединялись духовные особы - завсегдатаи старинного
салона и дворяне: маркиз де Сассене, личный секретарь г-жи де Берри; виконт
де Валори, печатавший под псевдонимом Шарля-Антуана написанные одним и тем
же размером оды; князь де Бофремон, еще молодой, но уже седеющий, у которого
была хорошенькая и остроумная жена, чьи туалеты из алого бархата с золотым
шнуром и глубоким декольте рассеивали царивший в салоне мрак; маркиз
Кариолис д'Эспинуз, лучший во Франции знаток "меры учтивости";граф
д'Амандр, холостяк с добродушным подбородком, и кавалер де Пор де Ги, столп
Луврской библиотеки, именовавшейся "королевским кабинетом". Де Пор де Ги,
лысый, раньше времени состарившийся, рассказывал, что в1793году,
шестнадцати лет от роду, он был сослан на каторгу за отказ от присяги и
закован в кандалы вместе с восьмидесятилетним епископом де Мирпуа, также
осужденным за отказ от присяги, с той только разницей, что тот был
непокорным священником, а он - непокорным солдатом. Дело происходило в
Тулоне. На их обязанности лежало убирать по ночам с эшафота головы и тела
гильотинированных днем. Взвалив на спинуобезглавленныекровоточащие
туловища, они уносили их; на вороте их красных арестантских халатов
образовывалась корка запекшейся крови, к утру высыхавшая, вечером влажная. В
салоне г-жи де Т. можно было услышать много таких страшных рассказов. В
проклятиях Марату здесь докатывались до восхваления Трестальона. Депутаты из
породы "бесподобных", Тибор дю Шалар, Лемаршан де Гомикур и знаменитый
шутник "правой" Корне-Денкур, играли здесь в вист. Бальи де Ферет, носивший,
несмотря на худые ноги, короткие штаны, забегал иногда по дороге к Талейрану
в этот салон. Он был собутыльником графа д'Артуа и, в противоположность
Аристотелю, ходившему на задних лапках перед Кампаспой, заставлял ползать на
четвереньках девицу Гимар, явив векам образец бальи, отомстившего за
философа.
Из духовных лиц здесь бывали аббат Гальма, тот самый, которому Лароз,
сотрудничавший в газете "Фудр", говорил: "Да кому же теперьменьше
пятидесяти? Разве какому-нибудь молокососу-первокурснику!"; аббат Летурнер,
королевский проповедник; аббат Фрейсину, в ту пору еще не граф, не епископ,
не министр, не пэр, носивший старую сутану, на которой вечно не хватало
пуговиц. Сюда приходили аббат Керавенан, кюре церкви Сен-Жермен-де-Пре,
тогдашний папскийнунций,высокопреосвещеннейшийМакки,архиепископ
Низибийский, впоследствии кардинал, с длинным меланхолическим носом, и аббат
Пальмиэри, носивший звание духовника папы, одного из семи действительных
протонотариев святейшего престола, каноника знаменитой Либерийской базилики,
ходатая по делам святых - postulatore di santi, чтоуказывалона
касательство его к делам канонизации и соответствовало примерно чину
докладчика Государственного совета по райской секции. Наконец салон посещали
два кардинала: де ла Люзерн и де Клермон-Тонер. Кардинал де ла Люзерн был
писателем; несколько лет спустя на его долю выпала честь помещать свои
статьи в Консерваторе рядом со статьями Шатобриана. Тулузский архиепископ де
Клермон-Тонер в летнюю пору частенько приезжал вместо дачи в Париж к своему
племяннику маркизу де Тонеру, занимавшему пост морского и военного министра.
Кардинал де Клермон-Тонербылмаленькийвеселыйстаричок,из-под
подвернутой сутаны которого виднелись красные чулки. Он избралсебе
специальностью ненависть к Энциклопедии и увлекался бильярдом. Парижане,
которым случалось в описываемое время проходить вечером по улице Принцессы,
где находился тогда особняк Клермон-Тонеров, невольно останавливались,
привлеченные стуком шаров и резким голосом кардинала, кричавшего своему
конклависту, преосвященному Котрету, епископу in раrtibus {В иноверческой
стране (лат.).} Каристскому: "Смотри, аббат, я карамболю". Кардинала де
Клермон-Тонера ввел к г-же де Т. его ближайший друг де Роклор, бывший
епископ Санлисский и один из сорока бессмертных. В Роклоре заслуживали
внимания высокий рост и усердное посещение академии. Через стеклянную дверь
залы, смежной с библиотекой, где происходили тогда заседания французской
академии, любопытствующие могли каждый четверг лицезреть бывшего Санлисского
епископа, свеженапудренного, в фиолетовых чулках, обычно стоявшего спиной к
двери, - вероятно для того, чтобы лучше был виден его поповский воротничок.
Хотя святые отцы являлись по большей части столько же служителями церкви,
сколько царедворцами, они накладывали печать сугубой строгости на салон г-жи
де Т., а пять пэров Франции: маркиз де Вибре, маркиз де Таларю, маркиз
д'Эрбувиль, виконт Дамбре и герцог деВалентинуаподчеркивалиего
аристократизм. Герцог де Валентинуа, будучи владетельным принцем Монако, то
есть владетельным иностранным принцем, составил себе тем не менее такое
высокое представление о Франции и об ее институте пэрства, что все сводил к
последнему. Ему принадлежат слова: "Римские кардиналы - те же пэры Франции;
английские лорды - те же пэры Франции". Впрочем, поскольку в ту эпоху
революция проникала всюду, тон в этом феодальном салоне, как мы уже сказали,
задавал буржуа. В нем царил Жильнорман.
Тут была эссенция и квинтэссенция парижского реакционного общества. Тут
принимались карантинные меры даже противсамыхгромкихроялистских
репутаций. От славы всегда несколько отдает анархией. Попади сюда Шатобриан,
и он бы выглядел здесь "Отцом Дюшеном". Все же кое-кому из признавших в свое
время республику оказывалось снисхождение, и они допускалисьвэто
правоверное общество. Граф Беньо был принят сюда с условием исправиться.
Современные "благородные" салоны совсем не походят на описываемый нами.
Нынешнее Сен-Жерменское предместье заражено вольнодумством.Теперешние
роялисты, не в обиду будь им сказано, - демагоги.
В салоне г-жи де Т., где собиралось избранное общество, под лоском
изощренной учтивостигосподствовалутонченныйивысокомерныйтон.
Установившиеся здесь нравы допускали великое множество всяких изысканностей,
которые возникали сами по себе и возрождали доподлинный старый режим, давно
погребенный, но все еще живой. Иные из принятых здесь манер вызывали
недоумение, в особенности манера выражаться. Люди неискушенные легко сочли
бы эти в действительности лишь устаревшие формы речи за провинциализмы.
Здесь широко употреблялось, например, обращение "госпожагенеральша".
Можно было услышать, хотя и реже, даже "госпожа полковница". Очаровательная
г-жа Леон, вероятно из уважения к памяти герцогинь де Лонгевиль и де Шеврез,
предпочитала это обращение своему княжескому титулу. Маркиза де Креки тоже
выражала желание, чтобы ее называли "госпожой полковницей".
Этот аристократический кружок придумал в интимных беседах с королем в
Тюильри именовать его только в третьем лице: "король", избегая титулования
"ваше величество", как "оскверненного узурпатором".
Здесь судили обо всем - и о делах и о людях. Насмехались над веком, что
освобождало от труда понимать его. Подогревали друг друга сенсациями,
спешили поделиться друг с другом всем слышанным и виденным. Здесь Мафусаил
просвещал Эпименида. Глухой осведомлял слепого.Здесьобъявлялине
существовавшим время начиная с Кобленца. Здесь считали, что, подобно тому
как Людовик XVIII достиг милостью божией двадцать пятой годовщины своего
царствования, так и эмигранты милостью закона достигли двадцать пятой своей
весны.
Тут все было в полной гармонии; тут жизнь чуть теплилась во всем; слова
излетали из уст едва уловимым вздохом; газета, отвечавшая вкусам салона,
напоминала папирус. Здесь попадались и молодые люди, но они выглядели
полумертвыми. В прихожей посетителей встречали старенькие лакеи. Господам,
время которых давно миновало, прислуживали такие же древние слуги. Все
производило впечатление чего-то отжившего, но упорно не желающего сходить в
могилу. Охранять, охранение, охранитель - вот примерно весь их лексикон.
"Блюсти за тем, чтобы не запахло чужим духом", - к этому, в сущности,
сводилось все. Взглядам этим почтенных особ было действительно присуще
особое благоухание. Их идеи распространяли запах камфары. Это был мир мумий.
Господа были набальзамированы, из лакеев сделаны чучела.
Почтенная старая маркиза, разорившаяся в эмиграции и державшая только
одну служанку, все еще говорила: "Мои слуги".
Что же собой представляли посетители салона г-жи де Т.? Это были
"ультра".
Быть ультра! Быть может, явления, обозначаемые этим словом, не исчезли
и по сей день, но самое слово потеряло уже всякий смысл. Постараемся
объяснить его.
Быть "ультра" - это значит во всем доходить до крайности. Это значит во
имя трона нападать на королевский скипетр, а во имя алтаря - на митру; это
значит опрокидывать свой собственный воз, брыкаться в собственной упряжке;
это значит возводить хулу на костер за то, что он недостаточно жарок для
еретиков; это значит упрекать идола, что в нем мало идольского; это значит
насмехаться от избытка почтительности; это значит винить папу в недостатке
папизма, короля - в недостатке роялизма, а ночь - в избытке света; это
значит не признавать за алебастром, снегом, лебедем, лилией их белизны; это
значит быть таким горячим защитником, что из защитника превращаешься во
врага; так упорно стоять "за", что это превращается в "против".
Непримиримый дух "ультра" характеризует главным образом первую фазу
Реставрации.
В истории не найдется эпохи, которая походила бы на этот краткий
период, начавшийся в 1814 году и закончившийся около 1820-со вступлением в
министерство г-на де Вилель, исполнителя воли "правой". Описываемые шесть
лет представляют собой неповторимое время - и веселое и печальное, блестящее
и тусклое, как бы освещенное лучами утренней зари, но и окутанное мраком
великих потрясений, все еще заволакивающим горизонт и медленно погружающимся
в прошлое. И среди этого света и тьмы существовал особый мирок, новый и
старый, смешной и грустный, юный и дряхлый, протиравший глаза; ничто так не
напоминает пробуждение от сна, как возвращение на родину. Существовала
группа людей, смотревшая на Францию с раздражением, на что Франция отвечала
иронией. Улицы были полным-полны старыми филинами-маркизами, возвратившимися
из эмиграции аристократами, выходцами с того света, "бывшими людьми", с
изумлением взиравшими на окружающее; славное вельможное дворянствои
радовалось и печалилось, что оно снова во Франции, испытывая упоительное
счастье оттого, что снова видит родину, но и глубокое отчаяние оттого, что
не находит здесь своей старой монархии. Знатные отпрыски крестоносцев
оплевывали знать Империи, то есть военную знать; историческаянация
перестала понимать смысл истории; потомки сподвижников Карла Великого
клеймили презрением сподвижников Наполеона. Как мы уже сказали, мечи
скрестились, взаимно нанося оскорбления. Меч Фонтенуа подвергался насмешкам,
как ржавое железо. Меч Маренго внушал отвращение и именовался солдатской
шашкой. Давно прошедшее отрекалось от вчерашнего. Чувство великого и чувство
смешного были утеряны. Нашелся даже человек, назвавший Бонапарта Скапеном.
Этого мира больше нет. Теперь от него, повторяем, ничего не осталось. Когда
мы извлекаем оттуда наугад какую-нибудь фигуру, пытаемся воскресить его в
воображении, он кажется нам таким же чуждым, как мир допотопных времен. Да
он и в самом деле был поглощен потопом. Он исчез в двух революциях. О, как
могуч поток освободительных идей! Как стремительно заливает он все, что
надлежит ему разрушить и похоронить, и как быстро вырывает он глубочайшие
пропасти!
Таков облик салонов тех отдаленных и простодушных времен, когда
Мартенвиль считался мудрее Вольтера.
У этих салонов была своя литература и своя политическая программа.
Здесь веровали в Фьеве. Здесь законодательствовал Ажье. Здесь занимались
толкованием сочинений Кольне, публициста и букиниста с набережной Малаке.
Наполеон был здесь только "корсиканским чудовищем". Позднее, в виде уступки
духу времени, в историю вводится маркиз де Буонапарте, генерал-поручик
королевских войск.
Салоны недолго сохраняли неприкосновенную чистоту своих воззрений. Уже
с 1818 года сюда начинают проникать доктринеры, что являлось тревожным
признаком. Доктринеры, будучи роялистами, держались так, словно старались
оправдаться в этом. То, что составляло гордость "ультра", у них вызывало
смущение. Они были умны; они умели молчать; они щеголяли своей в меру
накрахмаленной политической догмой; успех был им обеспечен. Они несколько
злоупотребляли - впрочем, не без пользы для себя - белизной галстуков и
строгостью наглухо застегнутых сюртуков. Ошибка, или несчастье, партии
доктринеров заключалась в том, что они создали поколение юных старцев. Они
становились в позу мудрецов. Они мечтали привить крайнему абсолютизму
принципы ограниченной власти. Либерализму разрушающему они
противопоставляли, и порой чрезвычайно остроумно, либерализм охранительный.
От них можно было услышать такие речи: "Пощада роялизму! Он оказал ряд
услуг. Он восстановил традиции, культ, религию,взаимоуважение.Ему
свойственны верность, храбрость, рыцарственность, любовь, преданность. Сам
того не желая, он присовокупил к новому величию нации вековое величие
монархии. Его вина в том, что он не понимает революции, Империи, нашей
славы, свободы, новых идей, нового поколения, нашего века. Но если он
виноват перед нами, то разве мы так уж неповинны перед ним? Революция,
наследниками которой мы являемся, должна уметь понимать все. Нападать на
роялизм - значит грешить против либерализма. Это страшная ошибка, страшное
ослепление! Революционная Франция отказывает вуваженииисторической
Франции, иначе говоря, своей матери, иначе говоря, себе самой. После 5
сентября с дворянством старой монархии стали обращаться так же, как после 8
июля обращались с дворянством Империи. Они были несправедливы к орлу, мы - к
лилии. Неужели необходимо всегда иметь предмет гонения? Что пользы счищать
позолоту с короны Людовика XIV или сдирать щипок с герба Генриха IV? Мы
смеемся над Вобланом, стиравшим букву "Н" с Иенского моста. А что собственно
он делал? Да то же, что и мы. Бувин, как и Маренго, принадлежит нам. Лилии,
как и буква "Н", - наши. Это наше наследство. К чему уменьшать его? От
прошлого своей отчизны так же не следует отрекаться, как и от ее настоящего.
Почему не признать всей своей истории? Почему не любить всей Франции в
целом?"
Так доктринеры критиковали и защищали роялизм, вызывая своей критикой
недовольство крайних роялистов, а своей защитой - их ярость.
Выступлениями"ультра"ознаменованпервыйпериодРеставрации;
выступление Конгрегации знаменует второй. На смену восторженным порывам
пришла пронырливая ловкость. На этом мы и прервем наш беглый очерк.
В ходе повествования автор этой книги натолкнулся на любопытное явление
современной истории. Он не мог оставить его без внимания и не запечатлеть
мимоходом некоторые своеобразные черты этого ныне уже никому неведомого
общества. Однако он долго не задерживается на этом предмете и рисует его без
чувства горечи и без желания посмеяться. Его связывают с этим прошлым
дорогие, милые ему воспоминания, ибо они имеют отношение к его матери.
Впрочем, надо признаться, что этот мирок не лишен был своего рода величия.
Он может вызвать улыбку, но его нельзя ни презирать, ни ненавидеть.
Это - Франция минувших дней.
Как все дети, Мариус Понмерси кое-чему учился. Выйдя из-под опеки
тетушки Жильнорман, он был отдан дедом на попечение весьма достойного
наставника чистейшей, классической ограниченности. Эта юная, едва начавшая
раскрываться душа из рук ханжи попала в руки педанта. Мариус провел
несколько лет в коллеже, а затем поступил на юридический факультет. Он был
роялист, фанатик и человек строгих правил. Деда он недолюбливал, его
оскорбляли игривость и цинизм старика, а об отце мрачно молчал.
В общем это был юноша пылкий, но сдержанный, благородный, великодушный,
гордый,религиозный,экзальтированный, правдивый до жестокости,
целомудренный до дикости.
Глава четвертая. СМЕРТЬ РАЗБОЙНИКА
Мариус закончил среднее образование как раз к тому времени, когда
Жильнорман, покинув общество, удалился на покой. Старик, распростившись с
Сен-Жерменским предместьем и салоном г-жи де Т., переселился в собственный
дом на улице Сестер страстей Христовых в квартале Маре. Ондержал
привратника, ту самую горничную Николетту, которая сменила Маньон, и того
самого страдающего одышкой, задыхающегося Баска, о котором говорилось выше.
В 1827 году Мариусу исполнилось семнадцать лет. Вернувшись однажды
вечером домой, он заметил, что дед держит в руках письмо.
- Мариус! - сказал Жильнорман - Тебе надо завтра ехать в Вернон.
- Зачем? - спросил Мариус.
- Повидать отца.
Мариус вздрогнул. Ему в голову не приходило, что может наступить день,
когда он встретится с отцом. Трудно представить себе что-нибудь более для
него неожиданное, более потрясающее и, надо признаться, более неприятное.
Отец был так ему далек, что он и не желал сближения с ним. Предстоящее
свидание не столько огорчало его, сколько представлялось тяжкой повинностью.
Неприязнь Мариуса к отцуосновываласьнетольконамотивах
политического характера. Он был убежден, что отец, этот рубака, как в
хорошие минуты называл его Жильнорман, не любит сына. В этом не могло быть
сомнений, иначе отец не бросил бы его, не отдал бы на чужое попечение.
Чувствуя, что он нелюбим, Мариус и сам не хотел любить. Так надо, - уверял
он себя.
Он был так ошеломлен, что не задал Жильнорману ни одного вопроса. А дед
продолжал:
- Он, кажется, болен. Вызывает тебя.
И, помолчав, добавил:
- Поезжай завтра утром. Мне помнится, что с постоялого двора Фонтен
карета в Вернон отходит в шесть часов и приходит туда вечером. Поезжай с
этой каретой. Он пишет, что мешкать нельзя.
Старик скомкал письмо и положил его в карман. Мариус мог бы выехать в
тот же вечер и быть у отца утром. В то время с улицы Блуа в Руан ходил
ночной дилижанс, заезжавший в Вернон. Однако ни Жильнорман, ни Мариус и не
подумали справиться об этом.
На другой день, в сумерки, Мариус приехал в Вернон. В городе уже
зажигались огни. Он спросил у первого встречного, где живет "господин
Понмерси". В душе он разделял точку зрения Реставрации и не признавал отца
ни бароном, ни полковником.
Ему указали дом. Он позвонил. Женщина с лампочкой в руке отворила ему.
- Дома господин Понмерси? - спросил Мариус.
Женщина не отвечала.
- Здесь живет господин Понмерси? - повторил свой вопрос Мариус.
Женщина утвердительно кивнула.
- Можно поговорить с ним?
Женщина отрицательно покачала головой.
- Но я его сын! - настаивал Мариус. - Он ждет меня.
- Он уже не ждет вас, - сказала женщина.
Тут только Мариус заметил, что она плачет.
Она указала ему пальцем на дверь в низкую залу, Он вошел.
В зале, освещенной горевшей на камине сальной свечой, находились трое
мужчин. Один стоял, выпрямившись во весь рост, другой стоял на коленях,
третий, в одной рубашке, лежал на полу. Лежавший на полу и был полковник.
Двое других были доктор и священник, читавший молитву.
Три дня назад полковник заболелгорячкой.Вначалеболезни,
предчувствуя недоброе, он написал Жильнорману, прося прислать сына. Болезнь
приняла серьезный оборот. Вечером, в день приезда Мариуса, полковник начал
бредить. Несмотря на попытки служанки удержать его, он с криком: "Мой сын
все не едет. Пойду его встречать!" - вскочил с постели. Затем вышел из
комнаты, упал в прихожей на каменный пол и тут же скончался.
Послали за доктором и священником. Доктор пришел слишком поздно.
Священник пришел слишком поздно. Сын тоже приехал слишком поздно.
При тусклом огоньке свечи на бледной щеке неподвижнолежавшего
полковника можно было различить крупную слезу, выкатившуюся из его мертвого
глаза. Глаз потух, но слеза не высохла. Слеза означала, что сын опоздал.
Мариус смотрел на этого человека, которого видел в первый и в последний
раз, на его благородное мужественное лицо, на его открытые, но ничего не
видящие глаза, на его седые волосы, на его сильное тело на котором то тут,
то там выступали темные полосы - следы сабельных ударов и звездообразные
красные пятна - следы пулевых ранений. Он смотрел на огромный шрам, знак
героизма на этом лице, которое бог отметил печатью доброты. Он подумал о
том, что человек этот - его отец, что человек этот умер, но остался холоден.
Печаль, овладевшая им, ничем не отличалась от печали, которую он ощутил
бы при виде всякого другого покойника.
А между тем горе, щемящее душу горе царило в комнате. В углу горькими
слезами обливалась служанка; священник молился, прерывая молитвы рыданиями;
доктор утирал глаза; даже труп и тот плакал.
Несмотря на свою скорбь, и доктор, и священник, и служанка молча
посматривали на Мариуса, - он был здесь чужим. Мариус, не опечаленный
смертью отца, испытывал чувство неловкости и не знал, как себя вести. В
руках у него была шляпа. Он уронил ее на пол, чтобы подумали, будто скорбь
лишила его сил держать ее.
И тут же он почувствовал нечто вроде угрызения совести и презрения к
себе за этот поступок. Но был ли он виноват? Ведь он не любил отца!
Полковник не оставил никаких средств. Денег, вырученных от продажи его
движимости, едва хватило на похороны. Служанка отдала Мариусу найденный ею
клочок бумаги. Он был исписан рукой полковника:
"Моему сыну. Император пожаловал меня бароном на поле битвы под
Ватерлоо. Реставрация не признает за мной этого титула, который я оплатил
своей кровью, поэтому его примет и будет носить мой сын. Само собой
разумеется, что он будет достоин его".
На обороте полковник приписал:
"В этом же сражении под Ватерлоо один сержант спас мне жизнь. Его зовут
Тенардье. В последнее время, насколько мне известно, он держал трактир
где-то в окрестностях Парижа, в Шеле или в Монфермейле. Если моему сыну
случится встретить Тенардье, пусть он сделает для него все, что может".
Отнюдь не из благоговения к памяти отца, а лишь из смутного чувства
почтения к смерти, всегда столь властного над сердцем человека, Мариус взял
и спрятал записку.
Из имущества полковника ничего не сохранилось. Жильнорман распорядился
продать старьевщику его шпагу и мундир. Соседи разграбили сад и растащили
редкие цветы. Остальные растения одичали, заглохли и погибли.
Мариус провел в Верноне двое суток. После похорон он вернулся в Париж и
засел за учебники, не вспоминая об отце, словно отец и не жил на свете.
Через два дня полковника похоронили, а через три забыли.
Мариус носил на шляпе креп. Вот и все.
Глава пятая. ЧТОБЫ СТАТЬ РЕВОЛЮЦИОНЕРОМ, ИНОГДА ПОЛЕЗНО ХОДИТЬ К ОБЕДНЕ
У Мариуса осталась от детства привычка к религии. Как-то в воскресенье,
отправившись к обедне в церковь Сен-Сюльпис, он прошел в придел Пресвятой
девы, куда ребенком водила его тетка. В тот день он был рассеяннее и
мечтательнее, чем обычно; остановившись за колонной, он машинально стал на
колени на обитую утрехтским бархатом скамейку с надписью на спинке:
"Господин Мабеф, церковный староста". Служба только началась, как вдруг
незнакомый старик со словами: "Это мое место, сударь" - подошел к Мариусу.
Мариус поспешил подняться, и старик занял свою скамейку.
По окончании обедни Мариус в раздумье остановился в нескольких шагах от
скамейки. Старик снова приблизился к нему.
- Извините, сударь, я уже побеспокоил вас и вот беспокою опять, -
сказал он. - Но вы, по всей вероятности, сочли меня нехорошим человеком. Мне
нужно объясниться с вами.
- Это совершенно излишне, сударь, - ответил Мариус.
- Нет, нет, - возразил старик, - я не хочу, чтобы вы плохо обо мне
думали. Видите ли, я очень дорожу этим местом. Отсюда и обедня кажется мне
лучше. Вы спросите, почему? Извольте, я вам расскажу. На этом самом месте в
течение десяти лет я наблюдал одного благородного, но несчастного отца,
который, будучи по семейным обстоятельствам лишен иной возможности и иного
способа видеть свое дитя, исправно приходил сюда раз в два-три месяца. Он
приходил, когда, как ему было известно, сына приводили к обедне. Ребенок и
не подозревал, что здесь его отец. Возможно, он, глупенький, и не знал, что
у него есть отец. А отец прятался за колонну, чтобы его не видели. Он
смотрел на свое дитя и плакал. Он обожал малютку, бедняга! Мне это было
ясно. Это место стало для меня как бы священным, и у меня вошло в привычку
сидеть именно здесь во время обедни. Я предпочитаю мою скамью скамьям
причта, а занимать их мог бы по праву как церковный староста. Я даже знал
немного этого несчастного человека. У него был тесть, богатая тетка -
словом, какая-то родня, грозившая лишить ребенка наследства, если отец будет
видеться с ним. Он принес себя в жертву ради того, чтобы сын стал
впоследствии богат и счастлив. Его разлучили с ним из-за политических
убеждений. Разумеется, я уважаю политические убеждения, но есть люди, не
знающие ни в чем меры. Господи помилуй! Ведь нельзя же считать человека
чудовищем только потому, что он дрался под Ватерлоо! За это не разлучают
ребенка с отцом. При Бонапарте он дослужился до полковника. А теперь как
будто уже и умер. Он жил в Верноне, - там у меня брат священник, - звали его
не то Понмари... не то Монперси... у него был, как сейчас вижу, огромный
шрам от удара саблей.
- Понмерси? - произнес Мариус, бледнея.
- Да, да. Понмерси. А разве вы его знали?
- Это мой отец, сударь, - ответил Мариус.
Престарелый церковный староста всплеснул руками.
- Так вы тот мальчик! - воскликнул он. - Да, конечно, ведь теперь он
должен быть уже взрослым мужчиной. Ну, бедное мое дитя, вы можете смело
сказать, что у вас был горячо любящий отец!
Мариус взял старика под руку и проводил до дома. На следующий день он
сказал Жильнорману:
- Мы с друзьями собираемся на охоту. Можно мне съездить на три дня?
- Хоть на четыре! - ответил дед. - Поезжай, развлекись.
И, подмигнув, шепнул дочери:
- Какая-нибудь интрижка!
Глава шестая. К ЧЕМУ МОЖЕТ ПРИВЕСТИ ВСТРЕЧА С ЦЕРКОВНЫМ СТАРОСТОЙ
Куда ездил Мариус, станет ясно дальше.
Мариус отсутствовал три дня; по возвращении в Париж он отправился в
библиотеку юридического факультета и потребовал комплект Монитера.
Он прочитал от корки до корки весь Монитер, все исторические сочинения
о Республике и Империи, Мемориал святой Елены, воспоминания, дневники,
бюллетени, воззвания, - он проглотил все. Встретив впервые имя отца на
страницах бюллетеней великой армии, он целую неделю потом был как в
лихорадке. Он побывал у генералов, под начальством которых служил Жорж
Понмерси, в том числе у графа Г. Церковный староста Мабеф, которого он
посетил вторично, описал ему образ жизни полковника, не имевшего ничего,
кроме пенсии, рассказал ему о его цветах и уединении в Верноне. Так Мариусу
удалось узнать до конца этого редкостного, возвышенной и кроткой души
человека, это сочетание льва и ягненка, каким был его отец.
Между тем, погруженный в свои изыскания, поглощавшие его время и мысли,
он почти перестал видеться с Жильнорманами. В положенные часы он появлялся к
столу, а потом его было не сыскать. Тетка ворчала, а дедушка Жильнорман
посмеивался: "Эге-ге! Пришла пора девчонок!" Иногда старик прибавлял:
"Я-то думал, черт побери, что это интрижка, а это, кажется, настоящая
страсть".
Это и в самом деле была настоящая страсть. Мариус начинал боготворить
отца.
Во взглядах его также совершался переворот. Переворот этот имел
множество последовательно сменявшихся фазисов. Поскольку описываемое нами
является историей многих умов нашего времени, мы считаем небесполезным
перечислить и шаг за шагом проследить эти фазисы.
Прошлое, в которое он заглянул, ошеломило его.
Он был прежде всего ослеплен им.
До тех пор Республика, Империя были для него лишь отвратительными
словами. Республика - гильотиной, встающей из полутьмы. Империя - саблею в
ночи. Бросив туда взгляд, он с беспредельным изумлением, смешанным со
страхом и радостью, увидел там, где ожидал найти лишь хаос и мрак,
сверкающие звезды - Мирабо, Верньо, Сен-Жюста, Робеспьера, Камилла Демулена,
Дантона и восходящее солнце - Наполеона. Он не понимал, что с ним, и пятился
назад, ничего не видя, ослепленный блеском. Когда первое чувство удивления
прошло, он, понемногу привыкнув к столь яркому свету, стал воспринимать
описываемые события, не чувствуя головокружения, и рассматривать действующих
лиц без содрогания; Революция, Империя отчетливо предстали теперь перед его
умственным взором. Обе эти группы событий, вместе с людьми, которые в них
участвовали, свелись для него к двум фактам величайшего значения: Республика
- к суверенитету прав гражданина, возвращенных народу; Империя -к
суверенитету французской мысли, установленному в Европе. Он увидел за
Революцией великий образ народа, за Империей - великий образ Франции. И он
признал в душе, что все это прекрасно.
Мы не считаем нужным перечислять здесь все, что при этом первом,
слишком общем суждении ускользнуло от ослепленного взора Мариуса. Мы хотим
показать лишь ход развития его мысли. Все сразу не дается. Сделав эту
оговорку, относящуюся как к сказанному выше, так и к тому, что последует
ниже, продолжим наш рассказ.
Мариус убедился, что до сих пор он так же плохо понимал свою родину,
как и отца. Он не знал ни той, ни другого, добровольно опустив на глаза
темную завесу. Теперь он прозрел и испытывал два чувства: восхищение и
обожание.
Его мучили сожаления и раскаяние, и он с горестной безнадежностью думал
о том, что только могиле можно передать ныне все то, что переполняло его
душу. Ах, если бы отец был еще жив, если бы он не лишился его, если бы
господь по своему милосердию и благости не дозволил отцу умереть, как бы он
бросился, как бы кинулся к нему, как бы крикнул: "Отец, я здесь! Это я! У
нас с тобой в груди бьется одно сердце! Я твой сын!" Как горячо обнял бы он
его побелевшую голову, сколько слез пролил бы на его седины! Как любовался
бы шрамом на его лице, как жал бы ему руки, как поклонялся бы его одеждам,
лобызал бы его стопы! Ах, почему отец скончался так рано, до срока, не
дождавшись ни правосудия, ни любви сына! Грудь Мариуса непрестанно теснили
рыдания, сердце поминутно твердило: "Увы!" Он становился - и теперь уже
по-настоящему - все серьезнее и строже, все тверже в своих убеждениях и
взглядах. Ум его, озаряемый лучами истины, поминутно обогащался. В Мариусе
происходил процесс внутреннего роста. Он чувствовал, что возмужал благодаря
двум сделанным открытиям: он нашел отца и родину.
Теперь все раскрывалось перед ним, как если бы он владел ключом. Он
находил объяснения тому, что ранее ненавидел; постигал то, что ранее
презирал. Отныне ему стало ясно провиденциальное значение - божественное и
человеческое - великих событий, проклинать которые его учили, и великих
людей, в ненависти к которым его воспитали. Едва успев отказаться от своих
прежних воззрений, он считал их уже устаревшими и, вспоминая о них, то
возмущался, то посмеивался.
От оправдания отца он, естественно, перешел к оправданию Наполеона.
Надо заметить, что последнее далось ему нелегко.
С раннего детства его пичкали суждениями оБонапарте,которых
придерживалась партия 1814 года. А все предрассудки, интересы и инстинкты
Реставрации стремились исказить образ Наполеона. Наполеон вселял этой партии
еще больший ужас, чем Робеспьер. Она довольно ловковоспользовалась
усталостью нации и ненавистью матерей. Бонапарта она превратила в почти
сказочное чудовище. Чтобы сильнее поразить воображение народа, в котором,
как мы уже отмечали, было много ребяческого, партия 1814 года показывала
Бонапарта под всевозможными страшными масками, от Тиберия до нелепого
пугала, начиная с тех, что нагоняют страх, сохраняя все же величественность,
и кончая теми, что вызывают смех. Итак, говоря о Бонапарте, каждый был волен
рыдать или хохотать, лишь бы только в основе лежала ненависть. Никаких иных
мыслей по поводу "этого человека", как было принято его называть, никогда и
не приходило в голову Мариусу. Он утверждался в них благодаря упорству,
свойственному его натуре. В нем сидел ненавидящий Наполеона маленький
упрямец.
Однако чтение исторических книг, а в особенностизнакомствос
историческими событиями по документам и материалам, мало-помалу разорвали
завесу, скрывавшую Наполеона от Мариуса. Он почувствовал, что перед ним
нечто громадное, и заподозрил, что в отношении Бонапарта ошибался не менее,
чем в отношении всего остального. С каждым днем он все прозревал и
прозревал. На первых порах почти с неохотой, а затем с упоением, словно
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145
146
147
148
149
150
151
152
153
154
155
156
157
158
159
160
161
162
163
164
165
166
167
168
169
170
171
172
173
174
175
176
177
178
179
180
181
182
183
184
185
186
187
188
189
190
191
192
193
194
195
196
197
198
199
200
201
202
203
204
205
206
207
208
209
210
211
212
213
214
215
216
217
218
219
220
221
222
223
224
225
226
227
228
229
230
231
232
233
234
235
236
237
238
239
240
241
242
243
244
245
246
247
248
249
250
251
252
253
254
255
256
257
258
259
260
261
262
263
264
265
266
267
268
269
270
271
272
273
274
275
276
277
278
279
280
281
282
283
284
285
286
287
288
289
290
291
292
293
294
295
296
297
298
299
300
301
302
303
304
305
306
307
308
309
310
311
312
313
314
315
316
317
318
319
320
321
322
323
324
325
326
327
328
329
330
331
332
333
334
335
336
337
338
339
340
341
342
343
344
345
346
347
348
349
350
351
352
353
354
355
356
357
358
359
360
361
362
363
364
365
366
367
368
369
370
371
372
373
374
375
376
377
378
379
380
381
382
383
384
385
386
387
388
389
390
391
392
393
394
395
396
397
398
399
400
401
402
403
404
405
406
407
408
409
410
411
412
413
414
415
416
417
418
419
420
421
422
423
424
425
426
427
428
429
430
431
432
433
434
435
436
437
438
439
440
441
442
443
444
445
446
447
448
449
450
451
452
453
454
455
456
457
458
459
460
461
462
463
464
465
466
467
468
469
470
471
472
473
474
475
476
477
478
479
480
481
482
483
484
485
486
487
488
489
490
491
492
493
494
495
496
497
498
499
500
501
502
503
504
505
506
507
508
509
510
511
512
513
514
515
516
517
518
519
520
521
522
523
524
525
526
527
528
529
530
531
532
533
534
535
536
537
538
539
540
541
542
543
544
545
546
547
548
549
550
551
552
553
554
555
556
557
558
559
560
561
562
563
564
565
566
567
568
569
570
571
572
573
574
575
576
577
578
579
580
581
582
583
584
585
586
587
588
589
590
591
592
593
594
595
596
597
598
599
600
601
602
603
604
605
606
607
608
609
610
611
612
613
614
615
616
617
618
619
620
621
622
623
624
625
626
627
628
629
630
631
632
633
634
635
636
637
638
639
640
641
642
643
644
645
646
647
648
649
650
651
652
653
654
655
656
657
658
659
660
661
662
663
664
665
666
667
668
669
670
671
672
673
674
675
676
677
678
679
680
681
682
683
684
685
686
687
688
689
690
691
692
693
694
695
696
697
698
699
700
701
702
703
704
705
706
707
708
709
710
711
712
713
714
715
716
717
718
719
720
721
722
723
724
725
726
727
728
729
730
731
732
733
734
735
736
737
738
739
740
741
742
743
744
745
746
747
748
749
750
751
752
753
754
755
756
757
758
759
760
761
762
763
764
765
766
767
768
769
770
771
772
773
774
775
776
777
778
779
780
781
782
783
784
785
786
787
788
789
790
791
792
793
794
795
796
797
798
799
800
801
802
803
804
805
806
807
808
809
810
811
812
813
814
815
816
817
818
819
820
821
822
823
824
825
826
827
828
829
830
831
832
833
834
835
836
837
838
839
840
841
842
843
844
845
846
847
848
849
850
851
852
853
854
855
856
857
858
859
860
861
862
863
864
865
866
867
868
869
870
871
872
873
874
875
876
877
878
879
880
881
882
883
884
885
886
887
888
889
890
891
892
893
894
895
896
897
898
899
900
901
902
903
904
905
906
907
908
909
910
911
912
913
914
915
916
917
918
919
920
921
922
923
924
925
926
927
928
929
930
931
932
933
934
935
936
937
938
939
940
941
942
943
944
945
946
947
948
949
950
951
952
953
954
955
956
957
958
959
960
961
962
963
964
965
966
967
968
969
970
971
972
973
974
975
976
977
978
979
980
981
982
983
984
985
986
987
988
989
990
991
992
993
994
995
996
997
998
999
1000