Толпа людей на улице Вьей-Одриет взломала двери лавки редкостей и
унесла ятаганы и турецкое оружие.
Труп каменщика, убитого ружейным выстрелом, валялся на Жемчужной улице.
И всюду - на левом берегу, на правом берегу, на всех набережных, на
бульварах, в Латинском квартале, в квартале рынков -запыхавшиеся мужчины,
рабочие, студенты, члены секций читали прокламации и кричали "К оружию!",
били фонари, распрягали повозки, разбирали мостовые, взламывали двери домов,
вырывали с корнем деревья, шарили в погребах, выкатывали бочки, громоздили
булыжник, бут, мебель, доски, строили баррикады.
Они заставляли буржуа помогать им. Заходили к женщинам, требовали у них
сабли и ружья отсутствовавших мужей, потом испанскими белилами писали на
дверях: Оружие сдано. Некоторые ставили "собственное имя" на расписке в
получении ружья или сабли и говорили: Завтра пошлите за ними в мэрию. На
улицах разоружали часовых-одиночек и национальных гвардейцев, шедших в
муниципалитет. С офицеров срывали эполеты. На улице Кладбище Сен-Никола
офицеру национальной гвардии, которого преследовала толпа, вооруженная
палками и рапирами, с большим трудом удалось укрыться в доме, откуда он мог
выйти только ночью и переодетый.
В квартале Сен-Жак студенты роями вылетали из меблированных комнат и
поднимались по улице Сен-Иасент к кафе "Прогресс" или спускались вниз к кафе
"Семь бильярдов" на улице Матюринцев. Там молодые люди, стоя на каменных
тумбах у подъездов, распределяли оружие. На улице Транснонен,чтобы
построить баррикады, разобрали лесной склад. Только в одном месте - на углу
улиц Сент-Авуа и Симон-де-Фран - жители оказали сопротивление и разрушили
баррикаду. И только в одном месте повстанцы отступили: обстреляв отряд
национальной гвардии, они оставили баррикаду, которую начали возводить на
улице Тампль, и бежали по Канатной улице. Отряд подобрал на баррикаде
красное знамя, пакет с патронами и триста пистолетных пуль. Гвардейцы
разорвали знамя и унесли клочья на своих штыках.
То,чтомырассказываемздесьмедленноивопределенной
последовательности, происходило сразу во всем городе,вневероятной
суматохе; это было как бы множество молний и один раскат грома.
Меньше чем за час двадцать семь баррикад выросли точно из-под земли в
одном только квартале рынков. Средоточием их был знаменитый дом N 50,
который служил крепостью Жанну и его ста шести соратникам; защищенный с
одной стороны баррикадой Сен-Мерри, с другой - баррикадой на улице Мобюэ, он
господствовал над улицами Арси, Сен-Мартен и улицей Обри-ле-Буше, являвшейся
его фронтом. Две баррикады заходили под прямым углом: одна - с улицы
Монторгейль на Большую Бродяжную, другая - с улицы Жофруа-Ланжевен на
Сент-Авуа. Это не считая бесчисленных баррикад в двадцати других кварталах
Парижа, в Маре, на горе Сент -Женевьев; не считая еще одной - на улице
Менильмонтан, где виднелись ворота, сорванные с петель, и другой - возле
маленького моста Отель-Дье, сооруженной из опрокинутой двуколки, в трехстах
шагах от полицейской префектуры.
У баррикад на улице Гудочников какой-то хорошо одетый человек раздавал
деньги ее строителям. У баррикады на улице Гренета появился всадник и вручил
тому, кто был начальником над баррикадой, сверток, похожий на сверток с
монетами. "Вот, - сказал он, - на расходы, на вино и прочее". Молодой
блондин, без галстука, переходил от баррикады к баррикаде, сообщая пароль.
Другой, в синей полицейской фуражке, с обнаженной саблей, расставлял
часовых. Кабачки и помещения привратников внутри, за баррикадами, были
превращены в караульные посты.
Мятеж действовал по всем законам искуснейшей военной тактики. Узкие,
неровные, извилистые улицы, с бесчисленными углами и поворотами были выбраны
превосходно, в особенности окрестности рынков, представляющие собой сеть
улиц, более запутанную и беспорядочною, чем лес. Говорили, что общество
Друзей народа взяло на себя руководство восстанием в квартале Сент-Авуа. У
человека, убитого на улице Понсо, как установили, обыскав его, был план
Парижа.
В действительности мятежом правила какая-то неведомая стремительная
сила, носившаяся в воздухе. Восстание, мгновенно построив баррикады одною
рукою, другою захватило почти все сторожевые посты гарнизона. Меньше чем в
три часа, подобно вспыхнувшей пороховой дорожке, повстанцы отбили и заняли
на правом берегу Арсенал, мэрию на Королевской площади, все Маре, оружейный
завод Попенкур, Галиот, Шато-д'О, все улицы возле рынков; на левом берегу -
казармы Ветеранов, Сент-Пелажи, площадь Мобер, пороховой погребДвух
мельниц, все заставы. К пяти часам вечера они уже были хозяевами Бастилии,
Ленжери, квартала Белые мантии; их разведчики вошли в соприкосновение с
площадью Победы и угрожали Французскому банку, казарме Пти-Пер, Почтамту.
Треть Парижа была в руках повстанцев.
Битва завязалась всюду с гигантским размахом; разоружения, обыски,
быстрый захват оружейных лавок свидетельствовали о том, что сражение,
начатое градом камней, продолжалось ливнем оружейных выстрелов.
К шести часам вечера пассаж Сомон стал полем боя. Мятежники заняли один
его конец, войска - другой, противоположный. Перестрелка шла от решетки к
решетке. Наблюдатель, мечтатель, автор этой книги, отправившись взглянуть на
вулкан поближе, оказался между двух огней. Он мог укрыться от пуль, только
спрятавшись за полуколоннами, разделявшими лавки; почти полчаса провел он в
этом затруднительном положении. Тем временем пробили сбор, национальные
гвардейцы торопливо одевались и вооружались, отряды выходили из мэрий, полки
из казарм. Против Якорного пассажа барабанщику нанесли удар кинжалом. Другой
барабанщик, на Лебяжьей улице, был окружен тридцатью молодыми людьми; они
прорвали барабан и отобрали у него саблю. Третий был убит на улице
Гренье-Сен-Лазар. На улице Мишель-ле-Конт были убиты, один за другим, три
офицера. Многие муниципальные гвардейцы, раненные на Ломбардской улице,
отступили.
Перед Батавским подворьем отряд национальной гвардии обнаружил красное
знамя с надписью: Республиканская революция. N 127. Была ли это революция на
самом деле?
Восстание превратило центр Парижа в недоступную, в извилинах его улиц,
огромную цитадель.
Здесь находился очаг восстания; очевидно, все дело было в нем.
Остальное представляло собою лишь мелкие стычки. В центре до сих пор еще не
дрались - это и доказывало, что вопрос решался именно здесь.
В некоторых полках солдаты колебались, и от этого неизвестность исхода
представлялась еще ужаснее. Солдаты вспоминали народное ликование, с которым
был встречен в июне 1830 года нейтралитет 53-го линейного полка. Два
человека, бесстрашные и испытанные в больших войнах, маршал Лобо и генерал
Бюжо, командовали войсками, - Бюжо под началом Лобо. Многочисленные отряды,
состоявшие из пехотных батальонов, окруженные ротами национальной гвардии и
предшествуемые полицейскими приставами в шарфах, производилиразведку
занятых повстанцами улиц. А повстанцы ставили дозоры на перекрестках и
дерзко высылали патрули за линию баррикад.Обесторонынаблюдали.
Правительство, располагавшее целой армией, все же было в нерешительности;
близилась ночь, послышался набат в монастыре Сен-Мерри. Тогдашний военный
министр, маршал Сульт, помнивший Аустерлиц, смотрел на вещи мрачно.
Старые морские волки, привыкшие к правильным военным приемами
обладавшие в качестве источника силы и сведений о руководстве только знанием
тактики - этого компаса сражений, совершеннорастерялисьпривиде
необозримой бурлящей стихии, которая зовется народным гневом.Ветром
революции управлять нельзя.
Второпях прибежали национальные гвардейцы предместья. Батальон 12-го
легкого полка прибыл на рысях из Сен-Дени, 14-й линейный пришел из Курбвуа,
батареи военной школы заняли позиции на площади Карусель; из Венсенского
леса спустились пушки.
В Тюильри становилось пустынно, но Луи-Филипп сохранял полнейшее
спокойствие.
Глава пятая. СВОЕОБРАЗИЕ ПАРИЖА
Как мы уже говорили, Париж в течение двух лет видел не одно восстание.
Обычно, за исключением взбунтовавшихся кварталов, ничто не отличается столь
удивительным спокойствием, как облик Парижа во время мятежа. Париж очень
быстро свыкается со всем, - ведь это всего лишь мятеж, а у Парижа так много
дел, что он не беспокоится из-за всякого пустяка. Только такие огромные
города могут представлять собой подобное зрелище. Только в их бесконечных
пределах совместима гражданская война с какой-то странной невозмутимостью.
Каждый раз, когда в Париже начинается восстание, когда слышится барабан,
сигналы сбора и тревоги, лавочник говорит:
- Кажется, заварилась каша на улице Сен-Мартен.
Или:
- В предместье Сент-Антуан.
Часто он беззаботно прибавляет:
- Где-то в той стороне.
Позже, когда уже можно различить мрачную, душераздирающую трескотню
перестрелки и ружейные залпы, лавочник говорит:
- Дерутся там, что ли? Так и есть, пошла драка!
Немного спустя, если мятеж приближается и берет верх, хозяин лавки
проворно закрывает ее и поспешно напяливает мундир, иначе говоря, спасает
свои товары и подвергает опасности самого себя.
Пальба на перекрестке, в пассаже, в тупике. Захватывают, отдают и снова
берут баррикады; течет кровь, картечь решетит фасады домов, пули убивают
людей в постелях, трупы усеивают мостовые. А пройдя несколько улиц, можно
услышать стук бильярдных шаров в кофейнях.
Театры открыты, там разыгрываются водевили; любопытные беседуют и
смеются в двух шагах от улиц, где торжествует война. Проезжают фиакры,
прохожие идут обедать в рестораны, и иногда в тот самый квартал, где
сражаются. В 1831 году стрельба была приостановлена, чтобы пропустить
свадебный поезд.
Во время восстания 12 мая 1839 года на улице Сен-Мартен хилый старичок,
тащивший увенчанною трехцветной тряпкой ручную тележку, в которой стояли
графины с какой-то жидкостью, переходил от баррикады к осаждавшим ее войскам
и от войск к баррикаде, услужливо предлагая стаканчикнастойкито
правительству, то анархии.
Нет ничего более поразительного, но такова характерная особенность
парижских мятежей; в других столицах ее не обнаружишь. Для этого необходимы
два условия - величие Парижа и его веселость. Надо быть городом Вольтера и
Наполеона.
Однако на этот раз, в вооруженном выступлении 5 июня 1832 года, великий
город почувствовал нечто, быть может, более сильное, чем он сам. Он
испугался. Всюду, в наиболее отдаленных и "безучастных" кварталах, виднелись
запертые среди бела дня двери, окна и ставни. Храбрецы вооружались, трусы
прятались. Исчез и праздный и занятой прохожий. Многие улицы были безлюдны,
словновчетыречасаутра.Передавалисьтревожныеподробности,
распространялись зловещие слухи о том, что они овладели Французским банком;
что в одном только монастыре Сен-Мерри шестьсот человек укрепились в церкви
и засели за проделанными в стенах бойницами; что пехотные войска ненадежны;
что Арман Карель видел маршала Клозеля, и маршал сказал: Сначала раздобудьте
полк; что Лафайет болен, но тем не менее заявил: Я ваш. Я буду с вами всюду,
где только найдется место для носилок; что нужно быть настороже; что ночью
явятся люди, которые пойдут грабить уединенные дома в пустынных уголках
Парижа (здесь можно узнать разыгравшееся воображение полиции, этой Анны
Ратклиф в услужении у правительства); что целая батарея заняла позицию на
улице Обри-ле-Буше, что Лобо и Бюжо согласовали свои действия и в полночь,
или, самое позднее, на рассвете четыре колонны одновременно выступят по
направлению к центру восстания: первая - от Бастилии, вторая - от ворот
Сен-Мартен, третья - от Гревской площади, четвертая - от рынков; что,
возможно, впрочем, поиска оставят Париж и отступят к Марсову полю; что
вообще неизвестно, чего надо ждать, но на этот раз дело обстоит серьезно.
Всех тревожила нерешительность маршала Сульта. Почему он неатакует
немедленно? Было ясно, что он крайне озабочен. Казалось, старый лев учуял в
этом мраке неведомое чудовище.
Наступил вечер, театры не открылись, патрули, разъезжая с сердитым
видом, обыскивали прохожих, арестовывали подозрительных. К десяти часам было
задержано более восьмисот человек; префектура была переполнена, тюрьма
Консьержери переполнена, тюрьма Форс переполнена. В Консьержери, в длинном
подземелье, именовавшемся "Парижской улицей", на охапках соломы валялись
арестованные; лионец Лагранж мужественно поддерживал их своим красноречием.
Шуршание соломы под копошившимися на ней людьми напоминало шум ливня. В
других местах задержанные спали вповалку под открытым небом, во внутренних
дворах тюрем. Всюду чувствовались тревога и какой-то несвойственный Парижу
трепет.
В домах баррикадировались; жены и матери выражали беспокойство; только
и слышалось: "Боже мой, его еще нет!" Изредка доносился отдаленный грохот
повозок. Стоя на порогах дверей, прислушивались к гулу голосов, крикам,
суматохе, к глухому, неясному шуму, о котором говорили: "Это кавалерия" или:
"Это мчатся артиллерийские повозки"; прислушивались к рожкам, барабанам,
ружейной трескотне, а больше всего - к исступленному набату Сен-Мерри. Ждали
первого пушечного выстрела. На углах появлялись люди и исчезали, крича:
"Идите домой!" И все торопились запереть двери на засовы. Спрашивали друг
друга: "Чем все это кончится?" По мере того как сгущалась ночь, на Париж,
казалось, все гуще ложились зловещие краски грозного зарева восстания.
* Книга десятая. 5 ИЮНЯ 1832 ГОДА *
Глава первая. ВНЕШНЯЯ СТОРОНА ВОПРОСА
Из чего слагается мятеж? Из ничего и из всего. Из мало-помалу
накопившегося электричества, из внезапно вырвавшегося пламени, из блуждающей
силы, из проносящегося неведомого дуновения. Дуновению этому встречаются на
пути головы, обладающие даром речи, умы, способные мечтать, души, способные
страдать, пылающие страсти, рычащая нищета, и оно увлекает их за собой.
Куда?
На волю случая. Наперекор общественному строю, наперекор законам,
наперекор благоденствию и наглости других.
Оскорбленные убеждения, озлобившийся энтузиазм, всколыхнувшееся чувство
негодования, подавленныевоинственныеинстинкты,задорвосторженной
молодежи, великодушие в сочетании с ослеплением, любопытство, вкус к
перемене, жажда неожиданного, то чувство, которое заставляет с удовольствием
читать афишу о новом спектакле и любить в театре внезапный свисток машиниста
сцены; смутная ненависть, злоба, обманутые надежды, тщеславие, считающее
себя обойденным судьбой, недовольство, несбыточные мечты,честолюбие,
окруженное непреодолимыми преградами, тщеславие, обвиняющеесудьбув
крушении своих надежд, наконец, в самом низу, чернь, воспламеняющаяся грязь
- таковы составные элементы мятежа.
Самое великое и самое ничтожное; существа, которые скитаются за
пределами общества, ожидая удачи, праздношатающиеся, темныеличности,
бродяги предместий, все, кто ночует в застроенной домами пустыне, не имея
иной кровли над головой, кроме равнодушных облаков, те, которые каждый день
просят хлеба у случая, а не у труда, безымянные сыны нищеты и убожества,
раздетые, разутые, - все они принадлежат мятежу.
Всякий, кто носит в душе тайный бунт против государства, жизни или
судьбы, причастен к мятежу, и стоит ему только вспыхнуть, как человек
начинает оживать, он чувствует, что его подхватывает вихрь.
Мятеж - это своего рода смерч, при известной температуре внезапно
образующийся в социальной атмосфере. Вращаясь, он поднимается, мчится,
гремит, вырывает, стирает с лица земли, повергает в прах, разрушает,
искореняет, увлекает за собой натуры возвышенные и жалкие, умы сильные и
немощные, ствол дерева и соломинку.
Горе тому, кого он уносит с собой, и тому, кого он сталкивает с пути!
Он разбивает их друг о друга.
Он сообщает неведомое могущество тем, кого он подхватывает.Он
наполняет первого встречного силой событий; он все претворяет в метательный
снаряд. Он обращает камешек в ядро, носильщика - в генерала.
Если поверить некоторым оракулам тайной политики, то, с точки зрения
власти, мятеж в небольшой дозе не вреден. Система их воззрений такова: мятеж
укрепляет правительства, которые он не опрокидывает. Он испытывает армию; он
сплачивает буржуазию; он развивает мускулы полиции; он свидетельствует о
крепости социального костяка. Это гимнастика; это почти гигиена. Власть
чувствует себя лучше после мятежа, как человек после растирания.
Мятеж тридцать лет назад рассматривался еще и с других точек зрения.
Существует всеобъемлющая теория, которая сама себяпровозглашает
"здравым смыслом". Филинт против Альцеста, добровольный посредник между
истинным и ложным, она предполагает объяснение,увещание,несколько
высокомерное доброжелательство; являясь смешением порицания и прощения, она
воображает себя мудростью, на самом деле часто оказываясь всего лишь
педантством. Целая политическая школа, именуемая "золотой серединой", вышла
отсюда. Это партия теплой водицы - между горячей и холодной. Школа эта, с ее
ложной глубиной и верхоглядством, изучает следствия, не восходя к причинам,
и с высоты полузнания бранит народные волнения.
Если послушать эту школу, то окажется, что: "Мятежи, усложнившие
переворот 1830 года, лишили в известной мере это великое событие его
чистоты. Июльская революция была великолепным порывом, рожденным бурей
народного гнева, внезапно сменившейся безоблачным небом. Мятежи вновь
нагнали на небо тучи. Они обратили в распрю революцию, вначале отмеченную
единодушием. В Июльской революции, как и в каждом движении вперед скачками,
были скрытые изъяны; мятеж обнаружил их. Появились основания для того, чтобы
утверждать: "Ага! Наступил перелом". ПослеИюльскойреволюциилюди
чувствовали только освобождение; после мятежей они почувствовали катастрофу.
Всякий мятеж закрывает лавки, понижает ценныебумаги,вызывает
растерянность на бирже, приостанавливает торговлю, мешает делам, ускоряет
банкротства; нет больше денег, владельцы крупных состояний обеспокоены,
общественный кредит поколеблен, промышленность приходит в расстройство,
капиталы припрятываются, труд обесценивается, всюду страх, во всех городах
отголоски этого удара. Вот причина разверзающейся бездны. Высчитано, что
первый день мятежа стоит Франции двадцать миллионов, второй - сорок, третий
- шестьдесят. Трехдневный мятеж обходится в сто двадцать миллионов, - иными
словами, если иметь в виду только финансовые итоги, онравнозначен
громадному бедствию, кораблекрушению или проигранной битве, в которой бы
погиб флот из шестидесяти линейных кораблей.
Конечно, с точки зрения исторической, мятеж по-своему прекрасен;
уличный бой не менее грандиозен и исполнен пафоса, чем партизанская война; в
одной чувствуется душа леса, в другом - сердце города; там Жан Шуан, здесь
Жанн. Мятежи озарили пусть красным, но великолепным светом все наиболее
яркие особенности парижского характера: великодушие, самоотверженность,
бурную веселость; здесь и студенчество, доказывающее, что опрометчивая
смелость есть свойство просвещенного ума, и непоколебимость национальной
гвардии, и сторожевые посты лавочников, и крепостцы уличных мальчишек, и
презрение к смерти у прохожих. Учебные заведения сталкивались с войсками.
Впрочем, между сражающимися есть только различие в возрасте, - это одна и та
же раса, это те же стоики, умирающие в возрасте двадцати лет за идею и в
сорок лет - за семью. Армия, которую всегда огорчает гражданская война,
противопоставляла отваге благоразумие.Мятежи,свидетельствовавшиео
народной неустрашимости, одновременно воспитывали мужество буржуазии.
Хорошо. Но стоит ли все это пролитой крови? А к пролитой крови
прибавьте омраченное будущее, запятнанный прогресс, тревогу среди лучших,
отчаяние честных либералов, чужеземный абсолютизм, радующийся этим ранам,
нанесенным революции ею же самой, торжество побежденных в 1830 году,
твердящих: "Что же, мы все это предвидели! Прибавьте Париж, быть может
возвеличившийся, и Францию, несомненно ослабевшую. Прибавьте - потому что
следует сказать обо всем - кровопролития, слишком часто позорящие победу
рассвирепевшего порядка над обезумевшей свободой. В общем итоге - мятежи
были губительны".
Так утверждает эта псевдомудрость, которой буржуазия, этот псевдонарод,
удовлетворяется весьма охотно.
А мы - мы отбрасываем слово "мятеж", слишком широкое и, следовательно,
слишком удобное. Мы отличаем одно народное движение от другого. Мы не
спрашиваем себя, обходится ли мятеж в такую же цену, как битва. Прежде
всего, почему именно битва? Здесь возникает вопрос о войне. Разве бич войны
есть меньшее бедствие, чем мятеж? И всякий ли мятеж является бедствием? А
если бы 14 июля и обошлось в сто двадцать миллионов! Возведение Филиппа V на
испанский престол стоило Франции два миллиарда. Даже за ту же цену мы
предпочли бы 14 июля. Впрочем, мы отбрасываем эти цифры, которые только
кажутся доводами, а на самом деле представляют собой только слова. Предмет
наших размышлений - мятеж, исследуем же его сущность. В вышеизложенном
доктринерском возражении речь идет только о следствии, мы же ищем причины.
Мы уточняем.
Глава вторая. СУТЬ ВОПРОСА
Есть мятеж и есть восстание; это проявление двух видов гнева: один -
неправый, другой - правый. В демократических государствах, единственных,
которые основаны на справедливости, иногда кучке людей удается захватить
власть; тогда поднимается весь народ, и необходимость отстоять свое право
может заставить его взяться за оружие. Во всех вопросах, вытекающих из
державной власти коллектива, война целого против отдельной его части
является восстанием, а нападение части на целое есть мятеж; в зависимости от
того, кто занимает Тюильри, король или Конвент, нападение на Тюильри может
быть справедливым или несправедливым. Одно и то же оружие, наведенное на
толпу, виновно 10 августа и право 14 вандемьера. С виду схоже, по существу
различно; швейцарцы защищали ложное, Бонапарт - истинное. То, что всеобщее
голосование создало, сознавая свою свободу и верховенство, не может быть
разрушено улицей. Так же и во всем, что касается собственно цивилизации;
инстинкт массы, вчера ясновидящий, может на следующий день изменить ей. Один
и тот же порыв ярости законен против Террея и бессмыслен против Тюрго.
Поломка машин, разграбление складов, порча рельсов, разрушение доков,
заблуждение масс, осуждение прогресса народным правосудием. Рамюс, убитый
школярами, Руссо, изгнанный из Швейцарии градом камней, - это мятеж. Израиль
против Моисея, Афины против Фокиона, Рим против Сципиона - это мятеж; Париж
против Бастилии - это восстание. Солдаты против Александра, матросы против
Христофора Колумба - это бунт, бунт нечестивый. Почему? Потому что Александр
сделал для Азии с помощью меча то, что Христофор Колумб сделал для Америки с
помощью компаса; Александр, как Колумб, нашел целый мир. Приобщение этих
миров к цивилизации означает такое расширение владений света, что здесь
всякое противодействие преступно. Иногда народ нарушает верность самому
себе. Толпа предает народ. Чтo, например, может представитьсяболее
невероятным,чемдлительное и кровавое сопротивление соляных
контрабандистов, этот законный непрерывный протест, который в решительный
момент, в день спасения, в час народной победы, оборачивается шуанством,
объединяется с троном, и восстание "против" становится мятежом "за"? Мрачные
образцы невежества! Соляной контрабандист ускользает от королевской виселицы
и, еще с обрывком веревки, болтающимся у него на шее, нацепляет белую
кокарду. "Смерть соляной пошлине!" порождает "Да здравствует король!".
Злодеи Варфоломеевской ночи, сентябристы 1792 года, авиньонские душегубы,
убийцы Колиньи, убийцы г-жи де Ламбаль, убийцы Брюна, шайки сторонников
Наполеона в Испании, зеленые лесные братья, термидорианцы, банды Жегю,
кавалеры Нарукавной повязки - вот мятеж. Вандея - это огромный католический
мятеж. Голос возмущенного права распознать нетрудно, но он не всегда исходит
от потрясенных,взбудораженных,пришедшихвдвижениемасс;есть
бессмысленное бешенство, есть треснувшие колокола, не во всяком набате
звучит бронза. Колебание страстей и невежества - нечто иное, чем толчок
прогресса. Восставайте, но только для того, чтобы расти! Укажите мне, куда
вы идете. Восстание - это движение вперед. Всякое другое возмущение вредно.
Всякий яростный шаг назад есть мятеж; движение вспять - это насилие над
человеческим родом. Восстание - это взрыв ярости, охватившей истину; уличные
мостовые, взрытые восстанием, высекают искры права. Эти жемостовые
предоставляют мятежу только свою грязь. Дантон против Людовика XVI - это
восстание; Гебер против Дантона - это мятеж.
Отсюда следует, что если восстание, подобное упомянутым выше, может
быть, как сказал Лафайет, самым священным долгом, то мятеж может быть самым
роковым, преступным покушением.
Существует и некоторое различие в степени накала; нередко восстание -
вулкан, а мятеж - горящая солома.
Бунт, как мы уже отмечали, вспыхивает иной раз в недрах самой власти.
Полиньяк - мятежник; Камилл Демулен - правитель.
Порою восстание - это возрождение.
Решение всех вопросов посредством всеобщего голосования - явление
совершенно новое, и четыре предшествовавшие ему века характеризовались
попранием прав и страданиями народа, и все же каждая историческая эпоха
несла с собой свою, возможную для нее, форму протеста. При цезарях не было
восстаний, зато был Ювенал.
Facit indignatio {Стих, порожденный возмущением (лат.). Ювенал, Сатира,
I.} заступает место Гракхов.
При цезарях был сиенский изгнанник; кроме него, был еще человек,
написавший Анналы.
Мы не говорим о великом изгнаннике Патмоса; он тоже обрушил свой гнев
на мир реальный во имя мира идеального, создал из своего видения чудовищную
сатиру и отбросил на Рим-Ниневию, на Рим-Вавилон, на Рим-Содом пылающий
отблеск Апокалипсиса.
Иоанн на своей скале - это сфинкс на пьедестале; можно его не понимать,
он еврей, и язык его слишком труден; но человек, написавший Анналы, -
латинянин; скажем точнее: римлянин.
Царствованиенероновнапоминаетмрачныегравюры,напечатанные
меццо-тинто, поэтому надо и их самих изображать тем же способом. Работа
одним гравировальным резцом вышла бы слишком бледной; следует влить в
сделанные им борозды сгущенную, язвящею прозу.
Деспоты оказывают некоторое влияние на мыслителей. Слово, закованное в
цепи, - слово страшное. Когда молчание навязано народу властелином, писатель
удваивает, утраивает силу своего пера. Из этого молчания вытекает некая
таинственная полнота, просачивающаяся в мысль и застывающая в ней бронзой.
Гнет в истории порождает сжатость у историков. Гранитная прочность их
прославленной прозы лишь следствие уплотнения ее тираном.
Тирания вынуждает писателя к уменьшению объема, что увеличивает силу
произведения. Острие цицероновского периода, едва ощутимое для Верреса,
совсем затупилось бы о Калигулу. Меньше размаха в строении фразы - больше
напряженности в ударе. Тацит мыслит со всей мощью.
Честность великого сердца, превратившаясявсгустокистиныи
справедливости, поражает подобно молнии.
Заметим мимоходом, примечательно, что Тацит исторически не противостоял
Цезарю. Для него были приуготовлены Тиберии. Цезарь и Тацит -два
последовательных явления, встречу которых таинственным образом отклонил тот,
кто в постановке веков на сцене руководит входами и выходами. Цезарь велик,
Тацит велик, бог пощадил эти два величия, не столкнув их между собой. Страж
справедливости, нанеся удар Цезарю, мог бы ударить слишком сильно и быть
несправедливым. Господь не пожелал этого. Великие войны в Африке и в
Испании, уничтожение сицилийских пиратов, насаждение цивилизации в Галлии, в
Британии, в Германии, - вся эта слава искупает Рубикон. Здесь сказывается
особая чуткость божественного правосудия, которое не решилось выпустить на
узурпатора грозного историка и спасло Цезаря от Тацита, признав за гением
смягчающие обстоятельства.
Конечно, деспотизм остается деспотизмом даже при гениальном деспоте. И
во времена прославленных тиранов процветает развращенность, но нравственная
чума еще более отвратительна при тиранах бесчестных. В пору их владычества
ничто не заслоняет постыдных дел, и мастера на примеры - Тацит и Ювенал - с
еще большею пользой бичуют перед лицом человечества этот позор, которому
нечего возразить.
Рим смердит отвратительнее при Вителлии, чем при Сулле. При Клавдии и
Домициане отвратительное пресмыкательство соответствует мерзости тирана.
Низость рабов - дело рук деспота; их растленная совесть, в которой
отражается их повелитель, распространяет вокруг себя миазмы; власть имущие
гнусны, сердца мелки, совесть немощна, души зловонны; то же при Каракалле,
то же при Коммоде, то же при Гелиогабале, тогда как из римского сената
времен Цезаря исходит запах помета, свойственный орлиному гнезду.
Отсюда появление, с виду запоздалое, Тацитов и Ювеналов; лишь когда
очевидность становится бесспорной, приходит ее истолкователь.
Но и Ювенал и Тацит, точно так же как Исайя в библейские времена, как
Данте в средние века, - это человек; мятеж и восстание - народ, иногда
неправый, иногда правый.
Чаще всего мятеж является следствием причин материального порядка;
восстание - всегда явление нравственного порядка. Мятеж - это Мазаньелло,
восстание - это Спартак. Восстание в дружбе с разумом, мятеж - с желудком.
Чрево раздражается, но Чрево, конечно, не всегда виновно. Когда народ
голодает, у мятежа, - в Бюзансе, например, -реальный,волнующий,
справедливый повод. Тем не менее он остается мятежом. Почему? Потому что,
будучи правым по существу, он неправ по форме.Свирепый,хотяи
справедливый, исступленный, хотя и мощный, он поражал наугад; он шествовал,
как слепой слон, все круша на пути. Он оставлял за собой трупы стариков,
женщин и детей, он проливал, сам не зная почему, кровь невинных и
безобидных. Накормить народ - цель хорошая, истреблять его - плохой для
этого способ.
Всякий вооруженный народный протест, даже самый законный, даже 10
августа, даже 14 июля, начинается со смуты. Перед тем как право разобьет
свои оковы, поднимаются волнение и пена. Нередко начало восстания - мятеж,
точно так же, как исток реки - горный поток. И обычно оно впадает в океан -
Революцию. Впрочем, иногда, рожденное на тех горных вершинах, которые
возносятся над нравственным горизонтом, на высотах справедливости, мудрости,
разума и права, созданное из чистейшего снега идеала, после долгого падения
со скалы на скалу, отразив в своей прозрачности небо и вздувшись от сотни
притоков в величественном, триумфальном течении, восстание вдруг теряется в
какой-нибудь буржуазной трясине, как Рейн в болоте.
Все это в прошлом, будущее - иное. Всеобщее голосование замечательно
тем, что оно уничтожает самые принципы мятежа и, предоставляя право голоса
восстанию, обезоруживает его. Исчезновение войн, - как уличных войн, так и
войн на границах государства, - вот в чем скажется неизбежный прогресс.
Каково бы ни было наше Сегодня, наше Завтра - это мир.
Впрочем, восстание, мятеж, чем бы первое ни отличалось от второго, в
глазах истого буржуа одно и то же, он плохо разбирается в этих оттенках. Для
него все это просто-напросто беспорядки, крамола, бунт собаки против
хозяина, лай, тявканье, попытка укусить, за которую следует посадить на цепь
в конуру; так он думает до того дня, когда собачья голова, внезапно
увеличившись, неясно обрисуется в полутьме, приняв львиный облик.
Тогда буржуа кричит: "Да здравствует народ!"
Так чем же является для истории июньское движение 1832 года? Мятеж это
или восстание?
Восстание.
Может статься, в изображении грозного события нам придется иногда
употребить слово "мятеж", но лишь для того, чтобы определить внешние его
проявления, не забывая о различии между его формой - мятежом и его сущностью
- восстанием.
Движение 1832 года, в его стремительном взрыве, в его мрачном угасании,
было так величаво, что даже те, кто видит в нем только мятеж, говорят о нем
с уважением. Для них это как бы отзвук 1830 года. Взволнованное воображение,
заявляют они, в один день не успокоить. Революция сразу не прекращается.
Подобно горной цепи, спускающейся к долине, она неизбежно вздымается
несколько раз, прежде чем приходит в состояние спокойствия. Без Юрского
кряжа нет Альп, без Астурии нет Пиренеев.
Этот исполненный пафоса кризис современной истории, который остался в
памяти парижан как эпоха мятежей, безсомненияпредставляетсобой
характерный час среди бурных часов нынешнего века.
Еще несколько слов, прежде чем приступить к рассказу.
События, подлежащие изложению, неотделимы от той живой, драматической
действительности, которой историк иногда пренебрегает за отсутствием места и
времени. Однако тут, - мы на этом настаиваем, - именно тут жизнь, трепет,
биение человеческого сердца. Мелкие подробности, как мы, кажется, уже
говорили, - это, так сказать, листва великих событий, и они теряются в далях
истории. Эпоха, именуемая мятежной, изобилует такого рода подробностями.
Судебные следствия, хотя и по иным причинам, чем история, но также не все
выявили и, быть может, не все глубоко изучили. Поэтому мы собираемся
осветить, кроме известных и попавших в печать обстоятельств, то, что
неведомо никому, - факты, которые повлекли за собой забвение одних и смерть
других. Большинство действующих лиц этих гигантских сцен исчезло, они
умолкли уже назавтра; но мы можем дать клятву: мы сами видели то, о чем
собираемся рассказать. Мы изменим некоторые имена, потому что история
повествует, а не выдает, но изобразим то, что было на самом деле. В рамках
книги, которую мы пишем, мы покажем только одну сторону событий и только
один эпизод, и, наверное, наименее известный, - дни 5 и 6 июня 1832 года; но
мы сделаем это таким образом, что читатель увидит под темным покрывалом,
которое мы приподнимем, подлинный облик этого страшного общественного
дерзновения.
Глава третья. ПОГРЕБЕНИЕ - ПОВОД К ВОЗРОЖДЕНИЮ
Весной 1832 года, несмотря на то, что эпидемия холеры в течение трех
месяцев леденила возбужденные умы, наложив на них печать какого-то мрачного
успокоения, Париж, в котором давно назревало недовольство, готов был
вспыхнуть. Как мы уже отмечали, большой город похож на артиллерийское
орудие: когда оно заряжено, достаточно искры, чтобы последовал залп. В июле
1832 года такой искрой оказалась смерть генерала Ламарка.
Ламарк был человек действия и доброй славы. И при Империи и при
Реставрации он проявил двойную доблесть, необходимую для этих двух эпох:
доблесть воина и доблесть оратора. Он был так же красноречив, как ранее был
отважен: его слово было подобно мечу. Как и его предшественник Фуа, он,
высоко державший знамя командования, теперь высоко держал знамя свободы.
Занимая место между левой и крайней левой, он был любим народом за то, что
смело смотрел в будущее, и толпой - за то, что хорошо служил императору.
Вместе с графом Жераром и графом Друэ он чувствовал себя in petto {в душе
(итал.).} одним из маршалов Наполеона. Трактаты 1815 года он воспринял как
личное оскорбление. Он ненавидел Веллингтона нескрываемойненавистью,
вызывавшей сочувствие у народа, и в продолжение семнадцати лет, едва замечая
происходившие в это время события, величественно хранил печаль Ватерлоо.
Умирая, он в свой смертный час прижал к груди шпагу, которую ему поднесли
как почетную награду офицеры Ста дней. Наполеон умер со словом армия на
устах. Ламарк со словом отечество.
Близкая его смерть страшила народ, как потеря, а правительство - как
повод к волнениям. Эта смерть была трауром. Как всякая скорбь, траур может
обернуться взрывом. Так именно и произошло.
Накануне и в самый день 5 июня - день, назначенный для погребения
генерала Ламарка, - Сент-Антуанское предместье, мимо которого должна была
проходить похоронная процессия, приняло угрожающий вид. Запутанная сеть улиц
наполнилась глухим ропотом толпы. Люди вооружались, как могли. Столяры
запасались распорками от верстаков, "чтобы взламывать двери". Один из них
сделал кинжал из крючка для надевания сапог, взятого у сапожника, отломив
загнутую часть и заточив обломок. Другой, горя желанием "идти на приступ",
три дня спал не раздеваясь. Плотник Ломбье встретил приятеля; тот спросил:
"Куда ты идешь?" - "Да видишь ли, у меня нет оружия." - "Ну так что же?" -
"Вот я и иду на стройку за своим циркулем." - "А на что он тебе?" - "Не
знаю", - ответил Ломбье. Некто Жаклин, человек предприимчивый, ловил
проходивших рабочих: "Ну-ка, поди сюда!" Потом давал им десять су на вино и
спрашивал: "У тебя есть работа?" - "Нет". - "Поди к Фиспьеру - это между
Монрейльской и Шаронской заставами, - там найдешь работу." У Фиспьера они
получали патроны и оружие. Некоторые известные главари "мчались как на
почтовых", то есть бегали всюду, чтобы собрать свой народ. У Бартелеми,
возле Тронной заставы, и у Капеля, в "Колпачке", посетители подходили друг к
другу с серьезным видом. Слышно было, как они переговаривались: "Ты где
держишь пистолет?" - "Под блузой." - "А ты?" - "Под рубашкой." На Поперечной
улице, у мастерской Роланда, и во дворе Мезон-Брюле, против мастерской
инструментальщика Бернье, шептались кучки людей. Неистовой своей горячностью
бросался в глаза некий Маво, который ни в одной мастерской не работал больше
недели, - хозяева увольняли его, "потому что приходилось все время с ним
спорить". Маво был убит на баррикаде на улице Менильмонтан. Прето, которому
тоже суждено было умереть в схватке, вторил Маво и на вопрос "Чего же ты
хочешь?" - отвечал "Восстания". Рабочие, собравшись на углу улицы Берси,
поджидали Лемарена, революционного уполномоченного предместья Сен-Марсо.
Пароль передавался друг другу почти открыто.
Итак, 5 июня, в день, то солнечный, то дождливый, по улицам Парижа, с
официальной, военной пышностью, из предосторожности несколько
преувеличенной, следовал траурный кортеж. Гроб генерала Ламарка сопровождали
два батальона, с барабанами, затянутыми черным крепом, и с опущенными
ружьями, десять тысяч национальных гвардейцев с саблями на боку,и
артиллерийские батареи национальной гвардии. Катафалк везла молодежь. За ним
шли отставные офицеры с лавровыми ветвями в руках. Затем шествовало
несметное множество людей, возбужденное, необычное, - члены общества Друзей
народа,студентыюридическогофакультета,медицинскогофакультета,
изгнанники всех национальностей, знамена испанские, итальянские, польские,
немецкие,длинныетрехцветныезнамена,всевозможныефлаги;дети,
размахивавшие зелеными ветками, плотники и каменотесы, как раз бастовавшие в
это время, типографщики, приметные по их бумажным колпакам, шли по двое, по
трое, крича, размахивая палками, а некоторые и саблями, беспорядочно и тем
не менее дружно, где шумной толпой, где стройной колонной. Отдельные группы
выбирали себе предводителей, какой-то человек, вооруженный двумя отчетливо
проступавшими под одеждой пистолетами, казалось, делал смотр плотным рядам,
которые проходили перед ним. На боковых аллеях бульваров, на деревьях, на
балконах, в окнах, на крышах, всюду виднелись головы мужчин, женщин, детей;
у всех глаза были полны тревоги. Толпа вооруженная проходила, толпа
смятенная глядела.
Правительство тоже наблюдало. Наблюдало, держа руку на эфесе шпаги. На
площади Людовика XV можно было заметить в боевой готовности, с полными
патронташами, с заряженными ружьями и мушкетонами,четыреэскадрона
карабинеров на конях, с трубачами впереди; в Латинском квартале и в
Ботаническом саду - муниципальную гвардию, построенную эшелонами от улицы к
улице, на Винном рынке - эскадрон драгун; на Гревской площади - половину
12-го полка легкой кавалерии, другую половину - на площади Бастилии, 6-й
драгунский - у Целестинцев; двор Лувра запрудила артиллерия. Остальные
войска, не считая полков парижских окрестностей, стояли в казармах, ожидая
приказа. Встревоженные власти держали наготове, чтобы обрушить их на грозные
толпы, двадцать четыре тысячи солдат в городе и тридцать тысяч в пригороде.
В процессии передавались слухи. Говорили о происках легитимистов;
говорили о герцоге Рейхштадском, которого бог приговорил к смерти в ту самую
минуту, когда толпа прочила его в императоры. Некто, оставшийся неизвестным,
объявил, что в назначенный час два завербованных мастера откроют народу
ворота оружейного завода. Выражение лица у большинства людей, шедших с
непокрытыми головами, было восторженное и вместе с тем подавленное. Среди
народа, находившегося во власти необузданных, но благородных страстей,
виднелись физиономии настоящих злодеев, виднелись мерзкие рты, словно
кричавшие: "Пограбим!" Существуют волнения, которые словно взбалтывают
глубину болот, и тогда вся муть поднимается со дна на поверхность. Явление
это возникает не без участия "хорошо организованной" полиции.
Шествие двигалось с какой-то лихорадочноймедлительностьювдоль
бульваров, от дома умершего до самой Бастилии. Время от времени накрапывал
дождь, но толпа не замечала его. Несколько происшествий - обнесли гроб
вокруг Вандомской колонны, бросили камни в замеченного на балконе герцога
Фицжама, который не обнажил головы при виде шествия, сорвали галльского
петуха с народного знамени и втоптали в грязь, у воротСен-Мартен
полицейского ударили саблей, офицер 12-го легкого кавалерийского полка
громко провозгласил: "Я республиканец", Политехническая школа вырвалась из
своего вынужденного заточения и появилась здесь, крики: "Да здравствует
Политехническая школа! Да здравствует Республика!"-отметилипуть
процессии. У Бастилии длинные ряды любопытных устрашающего вида, спустившись
из Сент-Антуанского предместья, присоединились к кортежу, и какое-то грозное
волнение всколыхнуло толпу.
Слышали, как один человек сказал другому: "Видишь вон того, с рыжей
бородкой? Он-то и скажет, когда надо будет стрелять". Кажется, этот самый с
рыжей бородкой появился в той же самой роли, но во времядругого
выступления, в деле Кениссе.
Колесница миновала Бастилию, проследовала вдоль канала, пересекла
маленький мост и достигла эспланадыАустерлицкогомоста.Тамона
остановилась. Если бы в это время взглянуть на толпу с высоты птичьего
полета, то она показалась бы кометой, голова которой находилась у эспланады,
а хвост распускался на Колокольной набережной, площади Бастилии и тянулся по
бульвару до ворот Сен-Мартен. У колесницы образовался круг. Огромная толпа
умолкла. Говорил Лафайет, - он прощался с Ламарком. Это была умилительная и
торжественная минута. Все головы обнажились, забились все сердца. Внезапно
среди толпы появился всадник в черном, с красным знаменем в руках, а
некоторые говорили - с пикой, увенчанной краснымколпаком.Лафайет
отвернулся. Эксельманс покинул процессию.
Красное знамя подняло бурю и исчезло в ней. От Колокольного бульвара до
Аустерлицкого моста по толпе прокатился гул, подобный шуму морского прибоя.
Раздались громкие крики: Ламарка в Пантеон! Лафайета в ратушу! Молодые люди
при одобрительных восклицаниях толпы впряглись в похоронную колесницу и
фиакр и повлекли Ламарка через Аустерлицкий мост, а Лафайета -по
Морландской набережной.
В толпе, окружавшей и приветствовавшей Лафайета, люди, заметив одного
немца, по имени Людвиг Шнейдер, показывали на него друг другу; этот человек,
умерший впоследствии столетним стариком, тоже участвовал в войне 1776 года,
дрался при Трентоне под командой Вашингтона и при Брендивайне под командой
Лафайета.
Тем временем на левом берегу двинулась вперед муниципальная кавалерия и
загородила мост, на правом драгуны тронулись от Целестинцев и развернулись
на Морландской набережной. Народ, сопровождавший катафалк Лафайета, внезапно
заметил их на повороте набережной и закричал: "Драгуны!" Драгуны, с
пистолетами в кобурах, саблями в ножнах, мушкетами в чехлах при седлах,
молча, с мрачно выжидающим видом, двигались шагом.
В двухстах шагах от маленького моста они остановились. Фиакр Лафайета
достиг их, они разомкнули ряды, пропустили его и снова сомкнулись. В это
время драгуны и толпа вошли в соприкосновение. Женщины в ужасе бросились
бежать.
Что произошло в эту роковую минуту? Никто не сумел бы ответить. Это
было смутное мгновение, когда две тучи слились в одну. Кто говорил, что со
стороны Арсенала была услышана фанфара, подавшая сигнал к атаке, другие -
что какой-то мальчик ударил кинжалом драгуна, с этого и началось. Несомненно
одно: внезапно раздались три выстрела; первым был убит командир эскадрона
Шоле, вторым - глухая старуха, закрывавшая окно на улице Контрэскарп, третий
задел эполет у одного офицера; какая-то женщина закричала: "Начали слишком
рано!.." - и тут же, со стороны, противоположной Морландской набережной,
показался остававшийся до сих пор в казармах эскадрон драгун, с саблями
наголо, мчавшийся галопом по улице Бассомпьера и Колокольному бульвару,
сметая перед собой все.
Этим все сказано: разражается буря, летят камни, гремят ружейные
выстрелы, многие стремглав бегут вниз по скату и перебираются через малый
рукав Сены, в настоящее время засыпанный; тесные дворы острова Лувье, этой
обширной естественной крепости, наводнены сражающимися; здесь вырывают из
оград колья, стреляют из пистолетов, воздвигается баррикада, молодые люди,
оттесненные назад, проносятся бегом с похоронной колесницей по Аустерлицкому
мосту и нападают на муниципальную гвардию, прибегают карабинеры, драгуны
рубят саблями, толпа рассыпается в разные стороны, шум войны долетает до
четырех сторон Парижа, люди кричат: "К оружию!", люди бегут, падают,
отступают, сопротивляются. Гнев раздувает мятеж, как ветер раздувает огонь.
Глава четвертая. ВОЛНЕНИЯ БЫЛЫХ ВРЕМЕН
Нет ничего более изумительного, чем первые часы закипающего мятежа. Все
вспыхивает всюду и сразу. Было ли это предвидено? Да. Было ли подготовлено?
Нет. Откуда это исходит? От уличных мостовых. Откуда это падает? С облаков.
Здесь восстание имеет характер заговора, там - внезапного порыва гнева.
Первый прохожий завладевает потоком толпы и направляет его куда хочет.
Начало, исполненное ужаса, к которому примешивается какая-то зловещая
веселость. Сперва раздаются крики, магазины запираются, мигом исчезают
выставки товаров; потом слышатся одиночные выстрелы; люди бегут; удары
прикладов сотрясают ворота; слышно, как во дворах хохочутслужанки,
приговаривая: "Ну, началась потеха!"
Не прошло и четверти часа, как в двадцати местах Парижа почти
одновременно произошло следующее:
На улице Сент-Круа-де-ла-Бретоннери десяткадвамолодыхлюдей,
длинноволосых и бородатых, вошли в кабачок и минуту спустя вышли оттуда,
неся горизонтально трехцветное, обернутое крепом знамя, предшествуемые тремя
вооруженными людьми, - один из них держал саблю, другой ружье, третий пику.
На улице Нонендьер хорошо одетый буржуа, лысый, с брюшком, с высоким
лбом, черной бородой и жесткими торчащими усами, зычным голосом предлагал
прохожим патроны.
На улице Сен-Пьер-Монмартр люди с засученными рукавами несли черное
знамя; на нем белыми буквами начертаны были слова: Республика или смерть! На
улицах Постников, Часовой, Монторгейль, Мандар появились люди сo знаменами,
на которых блестели написанные золотыми буквами слово секция и номер. Одно
из этих знамен было красное с синим и с чуть заметной промежуточной белой
полоской.
На бульваре Сен-Мартен разгромили оружейную мастерскую и три лавки
оружейников, - одну на улице Бобур, вторую на улице Мишел-Конт, третью на
улице Тампль. В течение нескольких минут тысячерукая толпа расхватала и
унесла двести тридцать ружей, - почти все двуствольные, - шестьдесят четыре
сабли, восемьдесят три пистолета. Один брал ружье, другой - штык; таким
образом можно было вооружить больше народа.
Напротив Гревской набережной молодые люди, вооруженные карабинами,
располагались для стрельбы в квартирах, где остались только женщины. У
одного из них было кремневое ружье. Эти люди звонили у дверей, входили и
принимались делать патроны. Одна из женщин рассказывала: "Я и не знала, что
это такое - патроны, мой муж потом сказал мне".
Толпа людей на улице Вьей-Одриет взломала двери лавки редкостей и
унесла ятаганы и турецкое оружие.
Труп каменщика, убитого ружейным выстрелом, валялся на Жемчужной улице.
И всюду - на левом берегу, на правом берегу, на всех набережных, на
бульварах, в Латинском квартале, в квартале рынков - запыхавшиеся мужчины,
рабочие, студенты, члены секций читали прокламации и кричали "К оружию!",
били фонари, распрягали повозки, разбирали мостовые, взламывали двери домов,
вырывали с корнем деревья, шарили в погребах, выкатывали бочки, громоздили
булыжник, бут, мебель, доски, строили баррикады.
Они заставляли буржуа помогать им. Заходили к женщинам, требовали у них
сабли и ружья отсутствовавших мужей, потом испанскими белилами писали на
дверях: Оружие сдано. Некоторые ставили "собственное имя" на расписке в
получении ружья или сабли и говорили: Завтра пошлите за ними в мэрию. На
улицах разоружали часовых-одиночек и национальных гвардейцев, шедших в
муниципалитет. С офицеров срывали эполеты. На улице Кладбище Сен-Никола
офицеру национальной гвардии, которого преследовала толпа, вооруженная
палками и рапирами, с большим трудом удалось укрыться в доме, откуда он мог
выйти только ночью и переодетый.
В квартале Сен-Жак студенты роями вылетали из меблированных комнат и
поднимались по улице Сен-Иасент к кафе "Прогресс" или спускались вниз к кафе
"Семь бильярдов" на улице Матюринцев. Там молодые люди, стоя на каменных
тумбах у подъездов, распределяли оружие. На улице Транснонен,чтобы
построить баррикады, разобрали лесной склад. Только в одном месте - на углу
улиц Сент-Авуа и Симон-де-Фран - жители оказали сопротивление и разрушили
баррикаду. И только в одном месте повстанцы отступили: обстреляв отряд
национальной гвардии, они оставили баррикаду, которую начали возводить на
улице Тампль, и бежали по Канатной улице. Отряд подобрал на баррикаде
красное знамя, пакет с патронами и триста пистолетных пуль. Гвардейцы
разорвали знамя и унесли клочья на своих штыках.
То,чтомырассказываемздесьмедленноивопределенной
последовательности, происходило сразу во всем городе,вневероятной
суматохе; это было как бы множество молний и один раскат грома.
Меньше чем за час двадцать семь баррикад выросли точно из-под земли в
одном только квартале рынков. Средоточием их был знаменитый дом N 50,
который служил крепостью Жанну и его ста шести соратникам; защищенный с
одной стороны баррикадой Сен-Мерри, с другой - баррикадой на улице Мобюэ, он
господствовал над улицами Арси, Сен-Мартен и улицей Обри-ле-Буше, являвшейся
его фронтом. Две баррикады заходили под прямым углом: одна - с улицы
Монторгейль на Большую Бродяжную, другая - с улицы Жофруа-Ланжевен на
Сент-Авуа. Это не считая бесчисленных баррикад в двадцати других кварталах
Парижа, в Маре, на горе Сент-Женевьев; не считая еще одной - на улице
Менильмонтан, где виднелись ворота, сорванные с петель, и другой - возле
маленького моста Отель-Дье, сооруженной из опрокинутой двуколки, в трехстах
шагах от полицейской префектуры.
У баррикад на улице Гудочников какой-то хорошо одетый человек раздавал
деньги ее строителям. У баррикады на улице Гренета появился всадник и вручил
тому, кто был начальником над баррикадой, сверток, похожий на сверток с
монетами. "Вот, - сказал он, - на расходы, на вино и прочее". Молодой
блондин, без галстука, переходил от баррикады к баррикаде, сообщая пароль.
Другой, в синей полицейской фуражке, с обнаженной саблей, расставлял
часовых. Кабачки и помещения привратников внутри, за баррикадами, были
превращены в караульные посты.
Мятеж действовал по всем законам искуснейшей военной тактики. Узкие,
неровные, извилистые улицы, с бесчисленными углами и поворотами были выбраны
превосходно, в особенности окрестности рынков, представляющие собой сеть
улиц, более запутанную и беспорядочною, чем лес. Говорили, что общество
Друзей народа взяло на себя руководство восстанием в квартале Сент-Авуа. У
человека, убитого на улице Понсо, как установили, обыскав его, был план
Парижа.
В действительности мятежом правила какая-то неведомая стремительная
сила, носившаяся в воздухе. Восстание, мгновенно построив баррикады одною
рукою, другою захватило почти все сторожевые посты гарнизона. Меньше чем в
три часа, подобно вспыхнувшей пороховой дорожке, повстанцы отбили и заняли
на правом берегу Арсенал, мэрию на Королевской площади, все Маре, оружейный
завод Попенкур, Галиот, Шато-д'О, все улицы возле рынков; на левом берегу -
казармы Ветеранов, Сент-Пелажи, площадь Мобер, пороховой погребДвух
мельниц, все заставы. К пяти часам вечера они уже были хозяевами Бастилии,
Ленжери, квартала Белые мантии; их разведчики вошли в соприкосновение с
площадью Победы и угрожали Французскому банку, казарме Пти-Пер, Почтамту.
Треть Парижа была в руках повстанцев.
Битва завязалась всюду с гигантским размахом; разоружения, обыски,
быстрый захват оружейных лавок свидетельствовали о том, что сражение,
начатое градом камней, продолжалось ливнем оружейных выстрелов.
К шести часам вечера пассаж Сомон стал полем боя. Мятежники заняли один
его конец, войска - другой, противоположный. Перестрелка шла от решетки к
решетке. Наблюдатель, мечтатель, автор этой книги, отправившись взглянуть на
вулкан поближе, оказался между двух огней. Он мог укрыться от пуль, только
спрятавшись за полуколоннами, разделявшими лавки; почти полчаса провел он в
этом затруднительном положении. Тем временем пробили сбор, национальные
гвардейцы торопливо одевались и вооружались, отряды выходили из мэрий, полки
из казарм. Против Якорного пассажа барабанщику нанесли удар кинжалом. Другой
барабанщик, на Лебяжьей улице, был окружен тридцатью молодыми людьми; они
прорвали барабан и отобрали у него саблю. Третий был убит на улице
Гренье-Сен-Лазар. На улице Мишель-ле-Конт были убиты, один за другим, три
офицера. Многие муниципальные гвардейцы, раненные на Ломбардской улице,
отступили.
Перед Батавским подворьем отряд национальной гвардии обнаружил красное
знамя с надписью: Республиканская революция. N 127. Была ли это революция на
самом деле?
Восстание превратило центр Парижа в недоступную, в извилинах его улиц,
огромную цитадель.
Здесь находился очаг восстания; очевидно, все дело было в нем.
Остальное представляло собою лишь мелкие стычки. В центре до сих пор еще не
дрались - это и доказывало, что вопрос решался именно здесь.
В некоторых полках солдаты колебались, и от этого неизвестность исхода
представлялась еще ужаснее. Солдаты вспоминали народное ликование, с которым
был встречен в июне 1830 года нейтралитет 53-го линейного полка. Два
человека, бесстрашные и испытанные в больших войнах, маршал Лобо и генерал
Бюжо, командовали войсками, - Бюжо под началом Лобо. Многочисленные отряды,
состоявшие из пехотных батальонов, окруженные ротами национальной гвардии и
предшествуемые полицейскими приставами в шарфах, производилиразведку
занятых повстанцами улиц. А повстанцы ставили дозоры на перекрестках и
дерзко высылали патрули за линию баррикад.Обесторонынаблюдали.
Правительство, располагавшее целой армией, все же было в нерешительности;
близилась ночь, послышался набат в монастыре Сен-Мерри. Тогдашний военный
министр, маршал Сульт, помнивший Аустерлиц, смотрел на вещи мрачно.
Старые морские волки, привыкшие к правильным военным приемами
обладавшие в качестве источника силы и сведений о руководстве только знанием
тактики - этого компаса сражений, совершеннорастерялисьпривиде
необозримой бурлящей стихии, которая зовется народным гневом.Ветром
революции управлять нельзя.
Второпях прибежали национальные гвардейцы предместья. Батальон 12-го
легкого полка прибыл на рысях из Сен-Дени, 14-й линейный пришел из Курбвуа,
батареи военной школы заняли позиции на площади Карусель; из Венсенского
леса спустились пушки.
В Тюильри становилось пустынно, но Луи-Филипп сохранял полнейшее
спокойствие.
Глава пятая. СВОЕОБРАЗИЕ ПАРИЖА
Как мы уже говорили, Париж в течение двух лет видел не одно восстание.
Обычно, за исключением взбунтовавшихся кварталов, ничто не отличается столь
удивительным спокойствием, как облик Парижа во время мятежа. Париж очень
быстро свыкается со всем, - ведь это всего лишь мятеж, а у Парижа так много
дел, что он не беспокоится из-за всякого пустяка. Только такие огромные
города могут представлять собой подобное зрелище. Только в их бесконечных
пределах совместима гражданская война с какой-то странной невозмутимостью.
Каждый раз, когда в Париже начинается восстание, когда слышится барабан,
сигналы сбора и тревоги, лавочник говорит:
- Кажется, заварилась каша на улице Сен-Мартен.
Или:
- В предместье Сент-Антуан.
Часто он беззаботно прибавляет:
- Где-то в той стороне.
Позже, когда уже можно различить мрачную, душераздирающую трескотню
перестрелки и ружейные залпы, лавочник говорит:
- Дерутся там, что ли? Так и есть, пошла драка!
Немного спустя, если мятеж приближается и берет верх, хозяин лавки
проворно закрывает ее и поспешно напяливает мундир, иначе говоря, спасает
свои товары и подвергает опасности самого себя.
Пальба на перекрестке, в пассаже, в тупике. Захватывают, отдают и снова
берут баррикады; течет кровь, картечь решетит фасады домов, пули убивают
людей в постелях, трупы усеивают мостовые. А пройдя несколько улиц, можно
услышать стук бильярдных шаров в кофейнях.
Театры открыты, там разыгрываются водевили; любопытные беседуют и
смеются в двух шагах от улиц, где торжествует война. Проезжают фиакры,
прохожие идут обедать в рестораны, и иногда в тот самый квартал, где
сражаются. В 1831 году стрельба была приостановлена, чтобы пропустить
свадебный поезд.
Во время восстания 12 мая 1830 года на улице Сен-Мартен хилый старичок,
тащивший увенчанною трехцветной тряпкой ручную тележку, в которой стояли
графины с какой-то жидкостью, переходил от баррикады к осаждавшим ее войскам
и от войск к баррикаде, услужливо предлагая стаканчикнастойкито
правительству, то анархии.
Нет ничего более поразительного, но такова характерная особенность
парижских мятежей; в других столицах ее не обнаружишь. Для этого необходимы
два условия - величие Парижа и его веселость. Надо быть городом Вольтера и
Наполеона.
Однако на этот раз, в вооруженном выступлении 5 июня 1832 года, великий
город почувствовал нечто, быть может, более сильное, чем он сам. Он
испугался. Всюду, в наиболее отдаленных и "безучастных" кварталах, виднелись
запертые среди бела дня двери, окна и ставни. Храбрецы вооружались, трусы
прятались. Исчез и праздный и занятой прохожий. Многие улицы были безлюдны,
словновчетыречасаутра.Передавалисьтревожныеподробности,
распространялись зловещие слухи о том, что они овладели Французским банком;
что в одном только монастыре Сен-Мерри шестьсот человек укрепились в церкви
и засели за проделанными в стенах бойницами; что пехотные войска ненадежны;
что Арман Карель видел маршала Клозеля, и маршал сказал: Сначала раздобудьте
полк; что Лафайет болен, но тем не менее заявил: Я ваш. Я буду с вами всюду,
где только найдется место для носилок; что нужно быть настороже; что ночью
явятся люди, которые пойдут грабить уединенные дома в пустынных уголках
Парижа (здесь можно узнать разыгравшееся воображение полиции, этой Анны
Ратклиф в услужении у правительства); что целая батарея заняла позицию на
улице Обри-ле-Буше, что Лобо и Бюжо согласовали свои действия и в полночь,
или, самое позднее, на рассвете четыре колонны одновременно выступят по
направлению к центру восстания: первая - от Бастилии, вторая - от ворот
Сен-Мартен, третья - от Гревской площади, четвертая - от рынков; что,
возможно, впрочем, поиска оставят Париж и отступят к Марсову полю; что
вообще неизвестно, чего надо ждать, но на этот раз дело обстоит серьезно.
Всех тревожила нерешительность маршала Сульта. Почему он неатакует
немедленно? Было ясно, что он крайне озабочен. Казалось, старый лев учуял в
этом мраке неведомое чудовище.
Наступил вечер, театры не открылись, патрули, разъезжая с сердитым
видом, обыскивали прохожих, арестовывали подозрительных. К десяти часам было
задержано более восьмисот человек; префектура была переполнена, тюрьма
Консьержери переполнена, тюрьма Форс переполнена. В Консьержери, в длинном
подземелье, именовавшемся "Парижской улицей", на охапках соломы валялись
арестованные; лионец Лагранж мужественно поддерживал их своим красноречием.
Шуршание соломы под копошившимися на ней людьми напоминало шум ливня. В
других местах задержанные спали вповалку под открытым небом, во внутренних
дворах тюрем. Всюду чувствовались тревога и какой-то несвойственный Парижу
трепет.
В домах баррикадировались; жены и матери выражали беспокойство; только
и слышалось: "Боже мой, его еще нет!" Изредка доносился отдаленный грохот
повозок. Стоя на порогах дверей, прислушивались к гулу голосов, крикам,
суматохе, к глухому, неясному шуму, о котором говорили: "Это кавалерия" или:
"Это мчатся артиллерийские повозки"; прислушивались к рожкам, барабанам,
ружейной трескотне, а больше всего - к исступленному набату Сен-Мерри. Ждали
первого пушечного выстрела. На углах появлялись люди и исчезали, крича:
"Идите домой!" И все торопились запереть двери на засовы. Спрашивали друг
друга: "Чем все это кончится?" По мере того как сгущалась ночь, на Париж,
казалось, все гуще ложились зловещие краски грозного зарева восстания.
* Книга одиннадцатая. АТОМ БРАТАЕТСЯ С УРАГАНОМ *
Глава первая. О КОРНЯХ ПОЭЗИИ ГАВРОША. ВЛИЯНИЕ НА ЕГО ПОЭЗИЮ ОДНОГО АКАДЕМИКА
В тот миг, когда восстание, вспыхнувшее при столкновении народа и
войска перед Арсеналом, вызвало движение передних рядов назад, в толпу,
сопровождавшую погребальную колесницу и, так сказать, навалившуюся всей
длиной бульваров на головную часть процессии, начался ужасающий отлив людей.
Все это скопище дрогнуло, ряды расстроились, всебросилисьбежать,
спасаться, - одни, призывая к сопротивлению, другие, побледнев от страха.
Огромная река людей, затоплявшая бульвары, мгновенно разделилась, выступила
из берегов направо и налево и разлилась потоками по двумстам улицам, струясь
ручьями, как из прорвавшейся плотины. В это время какой-то оборванный
мальчишка, спускавшийся по улице Менильмонтан с веткой цветущего дрока,
которую он сорвал на высотах предместья Бельвиль, обнаружил на лотке
торговки всяким хламом старый седельный пистолет. Он бросил ветку на
мостовую и, крикнув: "Мамаша, как тебя? Я забираю твою машинку!" - убежал с
пистолетом.
Минуты две спустя волна перепуганных буржуа, устремившаяся по улице
Амело и по Нижней, увидела мальчика, который шел ей навстречу, размахивая
пистолетом и напевая:
Днем видно все, зато ночами
Мы ни черта не видим с вами!
Любой забористый стишок
Для буржуа - что вилы в бок
Эй, колпаки! Господь - свидетель,
Вы позабыли добродетель.
То был маленький Гаврош, отправлявшийся на войну.
На бульваре он заметил, что у пистолета нет собачки.
Кто сочинил этот куплет, в такт которому он шагал, и другие песни,
которые он охотно распевал при случае? Бог знает. Возможно, он сам. Гаврош
хорошо знал народные песенки и присоединял их к своему щебету. Проказливый
гном, уличный мальчишка, он создавал попурри из голосов природы и голосов
Парижа. К птичьему репертуару он добавлял песенки рабочих мастерских. Он
водился с подмастерьями живописцев, этим родственным ему племенем. Кажется,
он работал три месяца типографским учеником. Как-то ему даже пришлось
выполнить поручение господина Баур-Лормиана, одного из сорока Бессмертных.
Гаврош был гамен, причастный к литературе.
Кстати сказать, Гаврош и не подозревал, что в ту ненастную, дождливую
ночь, когда он предложил двум карапузам воспользоваться гостеприимством
своего слона, он выполнил роль провидения для братьев. Братья вечером, отец
утром - вот какова была его ночь. Покинув на рассвете Балетную улицу, он
поспешил вернуться к слону, мастерски извлек оттуда обоих малышей, разделил
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145
146
147
148
149
150
151
152
153
154
155
156
157
158
159
160
161
162
163
164
165
166
167
168
169
170
171
172
173
174
175
176
177
178
179
180
181
182
183
184
185
186
187
188
189
190
191
192
193
194
195
196
197
198
199
200
201
202
203
204
205
206
207
208
209
210
211
212
213
214
215
216
217
218
219
220
221
222
223
224
225
226
227
228
229
230
231
232
233
234
235
236
237
238
239
240
241
242
243
244
245
246
247
248
249
250
251
252
253
254
255
256
257
258
259
260
261
262
263
264
265
266
267
268
269
270
271
272
273
274
275
276
277
278
279
280
281
282
283
284
285
286
287
288
289
290
291
292
293
294
295
296
297
298
299
300
301
302
303
304
305
306
307
308
309
310
311
312
313
314
315
316
317
318
319
320
321
322
323
324
325
326
327
328
329
330
331
332
333
334
335
336
337
338
339
340
341
342
343
344
345
346
347
348
349
350
351
352
353
354
355
356
357
358
359
360
361
362
363
364
365
366
367
368
369
370
371
372
373
374
375
376
377
378
379
380
381
382
383
384
385
386
387
388
389
390
391
392
393
394
395
396
397
398
399
400
401
402
403
404
405
406
407
408
409
410
411
412
413
414
415
416
417
418
419
420
421
422
423
424
425
426
427
428
429
430
431
432
433
434
435
436
437
438
439
440
441
442
443
444
445
446
447
448
449
450
451
452
453
454
455
456
457
458
459
460
461
462
463
464
465
466
467
468
469
470
471
472
473
474
475
476
477
478
479
480
481
482
483
484
485
486
487
488
489
490
491
492
493
494
495
496
497
498
499
500
501
502
503
504
505
506
507
508
509
510
511
512
513
514
515
516
517
518
519
520
521
522
523
524
525
526
527
528
529
530
531
532
533
534
535
536
537
538
539
540
541
542
543
544
545
546
547
548
549
550
551
552
553
554
555
556
557
558
559
560
561
562
563
564
565
566
567
568
569
570
571
572
573
574
575
576
577
578
579
580
581
582
583
584
585
586
587
588
589
590
591
592
593
594
595
596
597
598
599
600
601
602
603
604
605
606
607
608
609
610
611
612
613
614
615
616
617
618
619
620
621
622
623
624
625
626
627
628
629
630
631
632
633
634
635
636
637
638
639
640
641
642
643
644
645
646
647
648
649
650
651
652
653
654
655
656
657
658
659
660
661
662
663
664
665
666
667
668
669
670
671
672
673
674
675
676
677
678
679
680
681
682
683
684
685
686
687
688
689
690
691
692
693
694
695
696
697
698
699
700
701
702
703
704
705
706
707
708
709
710
711
712
713
714
715
716
717
718
719
720
721
722
723
724
725
726
727
728
729
730
731
732
733
734
735
736
737
738
739
740
741
742
743
744
745
746
747
748
749
750
751
752
753
754
755
756
757
758
759
760
761
762
763
764
765
766
767
768
769
770
771
772
773
774
775
776
777
778
779
780
781
782
783
784
785
786
787
788
789
790
791
792
793
794
795
796
797
798
799
800
801
802
803
804
805
806
807
808
809
810
811
812
813
814
815
816
817
818
819
820
821
822
823
824
825
826
827
828
829
830
831
832
833
834
835
836
837
838
839
840
841
842
843
844
845
846
847
848
849
850
851
852
853
854
855
856
857
858
859
860
861
862
863
864
865
866
867
868
869
870
871
872
873
874
875
876
877
878
879
880
881
882
883
884
885
886
887
888
889
890
891
892
893
894
895
896
897
898
899
900
901
902
903
904
905
906
907
908
909
910
911
912
913
914
915
916
917
918
919
920
921
922
923
924
925
926
927
928
929
930
931
932
933
934
935
936
937
938
939
940
941
942
943
944
945
946
947
948
949
950
951
952
953
954
955
956
957
958
959
960
961
962
963
964
965
966
967
968
969
970
971
972
973
974
975
976
977
978
979
980
981
982
983
984
985
986
987
988
989
990
991
992
993
994
995
996
997
998
999
1000