Во-вторых, метафора. Особенностью языка, который хочет все сказать и
все скрыть, является обилие образных выражений. Метафора - загадка, за
которой укрывается вор, замышляющий преступление, заключенный, обдумывающий
бегство. Не существует идиома более метафорического, чем арго. Отвинтить
орех - свернуть шею; хрястать - есть; венчаться - быть судимым; крыса - тот,
кто ворует хлеб; алебардит - идет дождь, старая поразительная метафора, сама
в известном смыслесвидетельствующаяовременисвоегопоявления,
уподобляющая длинные косые струи дождя сомкнутому строю наклоненных пик
ландскнехтов и умещающая в одном словенароднуюметонимию:дождит
алебардами. Иногда, по мере того как арго подвигается от первой стадии
своего развития ко второй, слова, находившиеся в диком,первобытном
состоянии, обретают метафорическое значение. Дьявол перестает быть дедером и
становится пекарем, - тем, кто сажает в печь. Это умнее, но мельче; нечто,
подобное Расину после Корнеля, Еврипиду после Эсхила. Некоторые выражения
арго, относящиеся к обеим стадиям его развития, имеющие характер варварский
и метафорический, походят на фантасмагории. Потьмушники мозгуют стырить
клятуру под месяцем (бродяги ночью собираются украсть лошадь). Все это
проходит перед сознанием, как группа призраков. Видеть видишь, но что это
такое - не ведаешь.
В-третьих, его изворотливость. Арго паразитирует на живом языке. Оно
пользуется им, как ему вздумается, оно черпает из него на удачу и часто
довольствуется, когда в этом возникаетнеобходимость,общимгрубым
искажением. Нередко, с помощью обычных слов, изуродованных таким образом, в
сочетании со словами из чистого арго, оно составляет красочные выражения,
где чувствуется смесь двух упомянутых элементов - прямого словотворчества и
метафоры: Кэб брешет, сдается, пантенова тарахтелка дыбает по оксиму -
собака лает, должно быть, дилижанс из Парижа проезжает по лесу. Фраер -
балбень, фраерша - клевая, а баруля фартовая - хозяин глуп, его жена хитра,
а дочь красива. Чаще всего, чтобы сбить столкуслушателя,арго
ограничивается тем, что без разбора прибавляет ко всем словам гнусный хвост,
окончание айль, орг, ерг или юш. Так: Находитайль ли выерг это жаркоюш
хорошорг? - находите ли вы это жаркое хорошим? Эта фраза была обращена
Картушем к привратнику, чтобы узнать, удовлетворяетлиегосумма,
предложенная за побег. Окончание мар стали прибавлять сравнительно недавно.
Арго, будучи наречием разложения, быстро разлагается и само. Кроме
того, стараясь скрыть свою сущность, оно, только-только почувствовав, что
оно разгадано, преобразуется. В противоположностьлюбойинойформе
произрастания, здесь луч света убивает все, к чему прикасается. Так и
шествует вперед арго, непрестанно распадаясь и восстанавливаясь;это
безвестная, проворная, никогда не прекращающаяся работа. В десять лет арго
проходит путь более длинный, чем язык - за десять столетий. Таким образом
larton, хлеб, становится lartif; gail, лошадь, - gaye; fertanche, солома, -
fertille; momignard, малыш, - momacqe; fiques, одежда, - frusques; chique,
церковь, - ergugeoir; colabre, шея, - colas. Дьявол сначала хаушень, потом
дедер, потом пекарь; священник - скребок, потом кабан; кинжал - двадцать
два, потом перо, потом булавка; полицейские - кочерги, потом жеребцы, потом
рыжие, потом продавцы силков, потом легавые, потом фараоны; палач - дядя,
потом Шарло, потом кат, потом костыльщик. В XVII веке бить - угощать
табаком, а в XIX - натабачить. Двадцать различных выражений прошли между
этими двумя. Язык Картуша Ласнеру показался бы китайской грамотой. Все слова
этого языка находятся в непрерывном бегстве, подобно людям, их произносящим.
Однако время от времени, именно вследствие этого движения, старое арго
возрождается и опять становится новым. У него есть свои центры, где оно
удерживается. Тюрьма Тампль сохраняла арго XVII века; Бисетр в бытность свою
тюрьмой хранил арго Тюнского царства. Там можно было услышать окончания на
анш старых подданных этого царства. Ты пьеанш? (ты пьешь?) Он верианш (он
верит). Но вечное движение не перестает оставаться его законом.
Если философу удается удержать намгновение"тотбеспрестанно
улетучивающийся язык, чтобы исследовать его, им овладевают горестные, но
полезные мысли. Нет исследования более действенного, плодотворногои
поучительного. Нет ни одной метафоры, ни одного корня в словах арго, которые
не содержали бы наглядного урока. У этих людей бить - значит прикидываться;
они бьют болезнь - прикидываются больными; их сила - хитрость.
Для них идея человека неотделима от идеи тьмы. Ночь - потьмуха; человек
- темник. Человек - производное от ночи.
Они привыкли рассматривать общество как среду, убивающую их, как
роковую силу; о своей свободе они говорят так, как принято говорить о своем
здоровье. Арестованный человек - больной; человек осужденный - мертвый.
Самое страшное для заключенного в четырех каменных стенах, где он
погребен, это некая леденящая чистота; он называет темницу чистая. В этом
мрачном месте жизнь на воле всегда является ему в самом радужном свете. У
заключенного на ногах кандалы; быть может, вы полагаете, что, по его мнению,
ноги служат для ходьбы? Нет, он думает, что для пляски; поэтому, когда ему
удается перепилить кандалы, первая его мысль - о том, что теперь он может
танцевать, и онназываетпилускрипка.Имя-этосердцевина;
многозначительное уподобление! У бандита две головы: та, которая обдумывает
все его действия и руководит им в течение всей жизни, и та, которая ложится
под нож гильотины в день его казни; голову, которая подает ему советы в
преступных деяниях он называет сорбонной, другую, которой он платится,
отрубком. Когда у человека на теле ничего не остается, кроме лохмотьев, а в
сердце - ничего, кроме пороков, когда он доходит до того двойного падения,
материального и нравственного, которое характеризуется в обоих его значениях
словом gueux - нищий, то он готов на преступление, он подобен хорошо
отточенному ножу с двумя лезвиями - нуждой и злобой; поэтому арго не говорит
gueux, оно говорит reguise - навостренный. Что такое каторга? Костер для
осужденных на вечные муки, ад. Каторжник называется хворостье. Наконец,
каким же словом злодей называет тюрьму? Академия. Целая исправительная
система может родиться из одного слова.
У вора тоже есть свое так называемое "пушечное мясо", те, кого можно
обокрасть, - вы, я, любой прохожий: pantre. (Pan - все люди.)
Хотите знать, где появилось большинство песен каторги, эти припевы,
именуемые вспециальныхсловаряхlirlonfa?{Lirlоnfa-свободно
импровизируемый и лишенный смысла припев к куплетам песни.}. Так вот,
послушайте.
В парижском Шатле существовал длинный подвал. Этот подвал находился на
восемь футов ниже уровня Сены. В нем не было ни окон, ни отдушин,
единственным отверстием являлась дверь; люди могли туда проникнуть, но
воздух не проникал. Каменный свод служил потолком, а полом - десятидюймовый
слой грязи. Подвал когда-то был вымощен, но туда просачивалась вода, и
каменные плиты пола дали трещины и выкрошились. На высоте восьми футов от
пола это подземелье пересекала из конца в конец длинная толстая балка; с
балки на некотором расстоянии одна от другой свешивались цепи длиною в три
фута, а к концам этих цепей были прикреплены ошейники. В подвал сажали
людей, осужденных на галеры, до дня их отправки в Тулон. Их загоняли под эту
балку, где каждого ожидали поблескивавшие во мраке кандалы. Цепи, будто
свешивающиеся руки, и ошейники, точно открытые ладони, хватали несчастных за
шею. Их заковывали и оставляли здесь. Цепь была слишком коротка и не давала
им лечь. Они стояли неподвижно в этом подвале, в этой тьме, под этой
перекладиной, почти повешенные, вынужденные тратить неслыханные усилия,
чтобы дотянуться до куска хлеба или кружки с водой под низко нависающим над
головой сводом, по щиколотку в грязи, в стекающих по телу собственных
нечистотах, истерзанные усталостью, на дрожащих, подкашивающихся ногах,
цепляясь руками за цепь, чтобы отдохнуть, не имея возможности уснуть иначе,
как стоя, и, просыпаясь каждую минуту, удушаемые ошейником. Иные из них уже
не просыпались. Чтобы поесть, они, при помощи ступни одной ноги, поднимали
по голени другой, пока его могла достать рука, тот хлеб, который им бросали
в грязь. Сколько времени находились они в таком положении? Месяц, два
месяца, иногда полгода; один пробыл год. Это была прихожая каторги. Сюда
бросали за убитого в королевских лесах зайца. Что делали они в этом склепе,
в этой преисподней? То, что можно было делать в склепе: умирать, и то, что
можно делать в преисподней: петь. Потому что там, где нет больше надежды,
остается песня. В мальтийских водах, при приближении галеры, сначала слышали
песню, а уж потом удары весел. Бедняга браконьер Сюрвенсан, прошедший через
подвальную тюрьму Шатле, говорил: Только рифмы меня и поддерживали. Говорят
о бесполезности поэзии. На что, мол, нужны рифмы? Но именно в этом подвале и
родились почти все песни арго. Именно в тюрьме Большого Шатле в Париже
появился меланхоличный припев галеры Монгомери: Тималумизен, тимуламизон.
Большинство этих песен зловещи; некоторые веселы; одна песенка - нежная:
Туткайль театр
Малютки стрелка {*}.
{* Купидона (Прим. авт.).}
Сколько ни старайтесь, вынеуничтожитебессмертныхостанков
человеческого сердца - любовь.
В этом мире темных дел один хранит тайну другого. Тайна - общая
собственность. Тайна для этих отверженных - связь, являющаяся основой их
союза. Открыть тайну - значит вырвать у каждого члена этого дикого
сообщества какую-то часть его самого. Донести, на энергичном языке арго,
обозначает съесть кусок. Словно доносчик отрывает по частице тела у всех и
питается этим мясом.
Что значит дать пощечину? Обычная метафора отвечает: засветить тридцать
шесть свечей. Здесь арго вмешивается и добавляет: свеча - это камуфля.
Поэтому обычный разговорный язык нашел для пощечины синоним - камуфлет.
Таким образом, благодаря своего рода проникновению снизу вверх, пользуясь
метафорой, этой траекторией, которую невозможно вычислить, арго поднялось из
пещеры до академии. Пулайе сказал: Я зажигаю мою камуфлю, а Вольтер писал:
Ланглевьель Ла Бомель заслуживает ста камуфлетов.
Раскопки в арго - это открытие на каждом шагу. Углубленное изучение
этого странного наречия приводит к таинственной точке пересечения общества
добропорядочных людей с обществом людей, заклейменных проклятием.
Арго - это слово, ставшее каторжником.
Трудно поверить, чтобы мыслящее начало человека могло пасть столь
низко, чтобы оно могло дать темной тирании рока связать себя по рукам и
ногам и ввергнуть в бездну, чтобы оно могло тяготеть к неведомым соблазнам
этой бездны.
О бедная мысль отверженных!
Неужели в этом мраке никто не придет на помощь душе человеческой?
Неужели ее удел - вечно ждать духа-освободителя, исполинского всадника,
правящего пегасами и гиппогрифами, одетоговцветазаривоителя,
спускающегося с лазури на крыльях, радостного рыцаря будущего? Неужели она
всегда будет тщетно призывать на помощь выкованное из света копье идеала?
Неужели она навеки обречена с ужасом слышать, как в непроницаемой тьме этой
бездны надвигается на нее Зло, и различать все яснее и яснеепод
отвратительными водами голову этого дракона, пасть, изрыгающуюпену,
змеистое колыхание его когтистых лап, его вздувающихся и опадающих колец?
Неужели она должна оставаться там, без проблеска света, без надежды,
отданная во власть приближающегося страшного чудовища, которое как будто уже
учуяло ее, эта дрожащая, с разметавшимися волосами, ломающая руки, навсегда
прикованная к утесу ночи печальная Андромеда, чье нагое тело белеет во
мраке?
Глава третья. АРГО ПЛАЧУЩЕЕ И АРГО СМЕЮЩЕЕСЯ
Как видите, все арго целиком, как существовавшее четыре века назад, так
и арго современное, проникнуто тем мрачным символическим духом, который
придает всем словам то жалобный, то угрожающий оттенок. В нем чувствуется
древняя свирепая печаль нищих Двора чудес, которые употребляли для игры
особые колоды карт; некоторые из этих карт дошли до нас. Трефовая восьмерка,
например, представляласобойбольшоедеревосвосемьюогромными
трилистниками - род символического изображения леса. У подножия этого дерева
разложен костер, на котором три зайца поджаривают воздетого на вертел
охотника, а позади, на другом костре, стоит дымящийся котелок, из которого
высовывается голова собаки. Нет ничего более зловещего, чем это возмездие в
живописи, на игральных картах, во времена костровдляподжаривания
контрабандистов и кипящих котлов, куда бросали фальшивомонетчиков. Различные
формы, в которые облекалась мысль в царстве арго, даже песня, даже насмешка,
отмечена печатью бессилия и подавленности. Все песни, напевы которых
сохранились, смиренны и жалостны до слез. Вор называется бедным вором, и
всегда он прячущийся заяц, спасающаяся мышь, улетающая птица. Арго почти не
жалуется, оно ограничивается вздохами; одно из его стенаний дошло до нас:
"Je n'entiave que le dail comment meck, le daron des orgues, peut atiger ses
momes et ses momignards et les locher criblant sans etre atige luimeme" {Я
не понимаю, как господь, отец людей, может мучить своих детей и внуков и
слушать их вопли, не мучаясь сам. (Прим авт.).}. Отверженный, всякий раз,
когда у него есть время подумать, осознает, как он ничтожен перед лицом
закона и незначителен перед лицом общества; он пресмыкается, он умоляет, он
взывает о сострадании; чувствуется, что он сознает свою вину.
В середине прошлого столетия произошла перемена. Тюремные песни,
запевки воров приобрели, так сказать, дерзкие, разудалые ухватки. Жалобный
припев малюре заменился ларифла. В XVIII веке почти во всех песнях галер,
каторги и ссылки обнаруживается дьявольская, загадочная веселость. Их
сопровождаетточносветящийсяфосфорическимблескомпронзительный,
подпрыгивающий припев, который кажется заброшенной в лес песенкой дудящего в
дудку блуждающего огонька:
Мирлябаби, сюрлабабо,
Мирлитон рибон рибет.
Сюрлябаби, мирлябабо,
Мирлитон рибон рибо.
Так распевали, приканчивая человека где-нибудь в погребе или в лесной
глуши.
Это серьезный симптом. В XVIII веке стародавняя печаль этих угрюмых
слоев общества рассеивается. Они начинают смеяться. Они осмеивают и великого
бога и великого короля. В царствование Людовика XV они называют короля
Франции "маркиз Плясун". Они почти веселы. Какой-то слабый свет исходит от
этих отверженных, точно совесть не тяготит их больше. Эти жалкие племена
потемок отличаются не только отчаянным мужеством своих поступков, но и
беззаботной дерзновенностью духа. Это признак того, что они теряют сознание
своей преступности и что они ощущают даже среди мыслителей и мечтателей
неведомую им самим поддержку. Это признак того, что грабеж и воровство
начинают просачиваться даже в доктрины и софизмы, теряя при этом некоторую
долю своего безобразия и щедро наделяя им доктрины и софизмы. Наконец это
признак, - если только не возникнет какой-нибудь помехи, - близкого и
пышного их расцвета.
Остановимся на мгновение. Кого мы обвиняем здесь? XVIII век? Его
философию? Конечно, нет. Дело XVIII века - доброе и полезное дело.
Энциклопедисты с Дидро во главе, физиократы с Тюрго во главе, философы с
Вольтером во главе, утописты с Руссо во главе, - это четыре священных
легиона. Огромный рывок человечества вперед, к свету, - их заслуга. Это
четыре передовых отряда человеческого рода, движущихся к четырем основным
пунктам прогресса: Дидро - к прекрасному, Тюрго - к полезному, Вольтер - к
истинному, Руссо - к справедливому. Но рядом с философами и ниже их
благоденствовали софисты - ядовитая поросль, присосавшаяся к здоровым
растениям, цикута в девственном лесу. В то время как палач сжигал на главной
леснице Дворца правосудия великие освободительные книги эпохи, писатели,
ныне забытые, издавали с королевского разрешения бог знает какую литературу,
оказывавшую странное, разлагающее действие и с жадностью проглатываемую
отверженными. Некоторые из этих изданий, опекавшихся одним принцем, -
забавная подробность! - числятся в Тайной библиотеке. Эти важные, но
неизвестные факты остались незамеченными на поверхности. Порою именно самая
тьма, окутывающая факт, уже говорит о его опасности. Он темен, потому что
происходит в подземелье. Быть может, Ретиф де ла Бретон прорыл тогда в
народных толщах самую гибельною для здоровья галерею.
Эта работа, совершавшаяся во всей Европе, произвела в Германии большие
опустошения, чем где бы то ни было. В Германии, в течение известного периода
времени, описанного Шиллером в его знаменитой драме "Разбойник", воровство и
грабеж, самовольно завладев правом протеста против собственности и труда и
усвоив некоторые общеизвестные, на поверхности благовидные, но ложные по
существу, кажущиеся справедливыми, но бессмысленные на самом деле идеи,
облачились в них и как бы исчезли, приняв отвлеченное название и получив
таким образом видимость теории; они проникали в среду трудолюбивых людей,
честных и страдающих, даже без ведома неосторожных химиков, изготовивших эту
микстуру, даже без ведома масс, принимавших ее. Возникновение подобного
факта всякий раз означает опасность. Страдание порождает вспышки гнева. В то
время как преуспевающие классы самоослепляются или усыпляют себя, - в одном
и в другом случае глаза у них закрыты, - ненависть бедствующих классов
зажигает свой факел от какого-нибудь огорченного илизлобногоума,
размышляющего вуединении,иначинаетисследоватьобщество.Это
исследование, проводимое ненавистью, ужасно!
Отсюда, если есть на то воля роковых времен, и вытекают ужасные
потрясения, некогда названные жакериями, рядом с которыми чисто политические
волнения - детская игра. Это уже не борьба угнетенного с угнетателем, но
стихийный бунт неблагополучия против благоденствия. И тогда все рушится.
Жакерии - это вулканические толчки в недрах народа.
Именно такой опасности, быть может, неизбежной для Европы конца XVIII
века, поставила предел французская революция-этотогромныйакт
человеческой честности.
Французская революция, которая есть не что иное, как идеал, вооруженный
мечом, встав во весь рост, одним внезапным движением закрыла ворота зла и
открыла ворота добра.
Она дала свободу мысли, провозгласила истину,развеяламиазмы,
оздоровила век, венчала на царство народ.
Можно сказать, что она сотворила человека во второй раз, дав ему вторую
душу - право.
XIX век унаследовал ее дело и воспользовался им, и сегодня социальная
катастрофа, на которую мы только что указывали, невозможна. Слепец, кто о
ней предупреждает! Глупец, кто ее страшится! Революция - это прививка против
жакерии.
Благодаря революции условия общественной жизни изменились. В нашей
крови нет больше болезнетворных бацилл феодализма и монархии. Нет больше
средневековья в нашем государственном строе. Мы больше не живем в те
времена, когда ужасающее внутреннее брожение прорывалось наружу, когда под
ногами слышались глухие перекаты непонятного гула, когда на поверхности
цивилизации выступали невиданные холмы, таящие в себе подземные ходы кротов,
когда земля разверзалась, когда свод пещер рушился - и вдруг из-под земли
возникали чудовищные лики.
Революционное чувство - чувство нравственное. Развившись, сознание
права развивает сознание долга. Всеобщий закон - это свобода, кончающаяся
там, где начинается свобода другого, согласно изумительному определению
Робеспьера. С 89-го года народ, весь целиком, вырастает в некую возвышенную
личность; нет бедняка, который, сознавая свое право, не видел бы проблеска
света; умирающий от голода чувствует в себе честность Франции; достоинство
гражданина есть его внутреннее оружие; кто свободен, тот добросовестен; кто
голосует, тот царствует. Отсюда неподкупность; отсюда неуспех нездоровых
вожделений;отсюдагероическиопущенныепередсоблазнами глаза.
Революционное оздоровление таково, что в день, возвещающий о свободе, будь
то 14 июля или 10 августа, нет больше черни. Первый клич просвещенных и
нравственно возвеличившихся народных масс - это "Смерть ворам!" Прогресс -
честный малый; идеал и абсолют не шарят по карманам. Кто охранял в 1848
году фургоны с богатствами Тюильри?ТряпичникиизСент-Антуанского
предместья. Лохмотья стояли на страже сокровищ. Добродетель придала блеск
оборванцам. В одном из этих фургонов, ящиков, едва закрытых и даже
полуоткрытых, среди сотен сверкающих драгоценностями ларцов была древняя
корона Франции, вся в алмазах, увенчанная царственным бриллиантом "Регентом"
и стоившая тридцать миллионов. И босые люди охраняли эту корону.
Итак, нет больше жакерии. И я соболезную ловким людям. С нею исчез тот
давний страх, который в последний раз произвел свое действие и уже никогда
больше не может быть применен в политике. Главная пружина красного призрака
сломана. Теперь об этом знают все. Страшилище больше не устрашает. Птицы
запросто обращаются с пугалом, чайки садятся на него, буржуа над ним
смеются.
Глава четвертая. ДВА ДОЛГА: БОДРСТВОВАТЬ И НАДЕЯТЬСЯ
Но рассеялась ли при этом всякая социальная опасность? Конечно, нет.
Жакерия не существует. Общество может быть спокойно, кровь не бросится ему
больше в голову; но оно должно поразмыслить о том, как ему следует дышать.
Апоплексии оно может не бояться, но есть еще чахотка. Социальная чахотка
называется нищетой.
Подтачивающая изнутри болезнь не менее смертельна, чем удар молнии.
Будем же повторять неустанно: прежде всего нужно думать о скорбящих и
обездоленных, помогать им, дать им дышать свежим воздухом, просвещать их,
любить, расширять их горизонт, щедро предоставлять им во всех его формах
воспитание, всегда подавать им пример трудолюбия, но непраздности,
уменьшать тяжесть отдельного, личного бремени, углубляя познание общей цели,
ограничивать бедность, не ограничивая богатство, создавать обширное поле для
общественной и народной деятельности, иметь, подобно Бриарею, сто рук, чтобы
протянуть их во все стороны слабым и угнетенным, общими силами выполнить
великий долг, открыв мастерские для всех сноровок, школы - для всех
способностей и училища - для всех умов; увеличить заработок, облегчить труд,
уравновесить дебет и кредит, то есть привести в соответствие затрачиваемые
усилия и возмещение, потребности и удовлетворение, - одним словом, заставить
социальную систему давать страдающим и невежественным больше света и больше
благ. Вот в чем первая братская обязанность - пусть человеколюбивые души
этого не забывают; вот в чем первая политическая необходимость - пусть
эгоистичные сердца об этом знают.
Однако - это только начало. Задача такова: труд не может быть законом,
не будучи правом.
Мы не развиваем свою мысль, ибо здесь это неуместно.
Если природа называется провидением, обществодолжноназываться
предвиденьем.
Интеллектуальный и нравственный рост не менее важен, чем улучшение
материальных условий. Знание - это напутствие, мысль - первая необходимость,
истина - пища, подобная хлебу. Разум, изголодавшийся по знанию и мудрости,
скудеет. Пожалеем же и желудки и умы, лишенные пищи. Если есть что-либо
более страшное, чем плоть, погибающая от недостатка хлеба, так это душа,
умирающая от жажды света.
Прогресс в целом стремится разрешить этот вопрос. Настанет день, когда
все будут изумлены. С возвышением человеческого рода глубинные его слои
совершенно естественно выйдут из пояса бедствий.Уничтожениенищеты
свершится благодаря подъему общего уровня.
Такое решение благословенно, и было бы ошибкой усомниться в нем.
Правда, сила прошлого еще очень велика в наше время. Оно опять
воспрянуло духом. Это оживление трупа удивительно. Прошлое шествует вперед,
оно все ближе. Оно кажется победителем; этот мертвец - завоеватель. Оно идет
со своим воинством - суевериями, со своей шпагой - деспотизмом, со своим
знаменем - невежеством; оно выиграло десять сражений. Оно надвигается, оно
угрожает, оно смеется, оно у дверей. Не будем отчаиваться. Продадим поле,
где раскинул лагерь Ганнибал.
Мы верим - чего же нам опасаться?
Идеи не текут вспять, так же как и реки.
Но пусть те, кто не хочет будущего, поразмыслят над этим. Говоря
прогрессу "нет", они осуждают не будущее, а самих себя. Они приговаривают
себя к тяжелой болезни: они прививают себе прошлое. Есть только один способ
отказаться от Завтра: умереть.
Мы же хотим, чтобы тело умерло как можно позже, а душа - никогда.
Да, загадка раскроется, сфинкс заговорит, задача будет решена. Да,
образ народа, намеченный восемнадцатым веком, будет завершен девятнадцатым.
Только глупец усомнится в этом! Будущий расцвет, близкий расцвет всеобщего
благоденствия - явление, предопределенное небом.
Титанические порывы целого правят человеческими делами и приводят их в
установленное время к разумному состоянию, то есть к равновесию, то есть к
справедливости. Человечество порождает силу, слагающуюся из земного и
небесного, и она же руководит им; эта сила способна творить чудеса,
волшебные развязки для нее не более трудны, чем необычайные превращения. С
помощью науки, создаваемой человеком, и событий, ниспосылаемых кем-то
другим, она не очень пугается тех противоречий в постановке проблем, которые
посредственности кажутся непреодолимыми. Она одинаково искусно извлекает
решение из сопоставляемых идей, как и поучение из сопоставляемых фактов;
можно ожидать всего от обладающего таинственным могуществом прогресса,
который однажды дал очную ставку Востоку и Западу в глубине гробницы,
заставив беседовать имамов с Бонапартом внутри пирамиды.
А пока - никаких привалов, колебаний, остановок в величественном
шествии умов вперед. Социальная философия по существу есть наука и мир. Как
целью, так и необходимым следствием ее деятельности является успокоение
бурных страстейпутемизученияантагонизмов.Онаисследует,она
допытывается, она расчленяет; после этого она соединяет наново.Она
действует путем приведения к одному знаменателю, никогда не принимая в
расчет ненависть.
Мы видели не раз, когда рассеивалось общество в бешеном вихре, который
обрушивается на людей история полна крушений народов и государств; в один
прекрасный день налетает это неведомое, этот ураган, и уносит с собой
все - обычаи, законы, религии. Цивилизации Индии, Халдеи, Персии, Ассирии,
Египта исчезли одна за другой. Почему? Не знаем. В чем коренятся причины
этих бедствий? Нет ли здесь их вины? Не были ли они привержены какому-нибудь
роковому пороку, который их погубил? Сколько приходится на долю самоубийства
в этой страшной смерти наций и рас? Все это вопросы без ответов. Мрак
покрывает обреченные цивилизации. Раз они тонут - значит дали течь, нам
больше нечего сказать; и мы растерянно смотрим, как в глубине моря, которое
именуется "прошлым", за огромными волнами-веками, гонимые страшным дыханием,
вырывающимся из всех устьев тьмы, идут ко дну исполинские корабли - Вавилон,
Ниневия, Тир, Фивы, Рим. Но там - мрак, а здесь - ясность. Мы не знаем
болезней древних цивилизаций, зато знаем недуги нашей. Мы имеем право
освещать ее всюду; мы созерцаем ее красоты и обнажаем ее уродства. Там, где
налицо средоточие боли, мы применяем зонд, и когда недомогание установлено,
изучение причины приводит к открытию лекарств. Наша цивилизация, работа
двадцати веков, и чудовище и чудо; ради ее спасения стоит потрудиться. И она
будет спасена. Принести ей облегчение - это уже много; дать ей свет - это
еще больше. Все труды новой социальной философии должны быть сведены к этой
цели. Великий долг современного мыслителя - выслушать легкие и сердце
цивилизации.
Повторяем: такое исследование придает мужество, и настойчивым призывом
к мужеству мы хотим закончить эти несколько страниц - суровый антракт в
скорбнойдраме.Подбренностьюобщественныхформацийчувствуется
человеческое бессмертие. Земной шар не умирает оттого, что там и сям на нем
встречаются раны-кратеры и лишаи - серные сопки; не умирает оттого, что
вскрывшийся, подобно нарыву, вулкан извергает лаву; болезни народа не
убивают человека.
И все же тот, кто наблюдает за социальной клиникой, порою покачивает
головой. У самых сильных, самых сердечных, самых разумных иногда опускаются
руки.
Настанет ли грядущее? Кажется почти естественным задать себе подобный
вопрос, когда видишь такую страшную тьму. Так мрачно зрелище столкнувшихся
лицом к лицу эгоистов и отверженных. У эгоистов - предрассудки, слепота,
порождаемая богатством, аппетит, возрастающий вместе с опьянением, тупость и
глухота в результате благоденствия, боязнь страдания, которая доходит у них
до отвращения к страдающим, бесчувственная удовлетворенность, "я", столь
раздувшееся, что заполняет собой всю душу; у отверженных - вожделение,
зависть, ненависть при виде наслаждений, неукротимые порывы человека-зверя к
утолению желаний, сердца, полные мглы, печаль,нужда,обреченность,
невежество, непристойное и простодушное.
Следует ли еще устремлять взор к небу? Не принадлежит ли различаемая
нами в высоте светящаяся точка к числу тех, что должны погаснуть? Страшно
видеть идеал затерянным в глубинах, маленьким, едва заметным, сверкающим, но
одиноким среди всех этих чудовищных глыб мрака, грозно сгрудившихся вокруг
него; однако он не в большей опасности, чем звезда в пасти туч.
* Книга восьмая. ЧАРЫ И ПЕЧАЛИ *
Глава первая. ЯРКИЙ СВЕТ
Читатель понял, что Эпонина, узнав сквозь решетку обитательницу улицы
Плюме, куда ее послала Маньон, начала с того, что отвела от улицы Плюме
бандитов, потом направила туда Мариуса, а Мариус после нескольких дней,
проведенных в восторженном состоянии у этой решетки, влекомый той силой,
которая притягивает магнит к железу, а влюбленного - к камням, из которых
сложено жилище его возлюбленной, проник, наконец, в сад Козетты, как Ромео в
сад Джульетты. Ему это далось даже легче, чем Ромео; Ромео пришлось
перелезать через стену, а Мариусу - лишь слегка нажать на один из прутьев
ветхой решетки, который шатался в своем проржавленном гнезде, словно зуб
старика. Мариус был худощав и легко проскользнул в образовавшееся отверстие.
Обычно на улице почти никого не было; к тому же Мариус появлялся в саду
ночью, и ему не грозила опасность, что его увидят.
Начиная с того благословенного и святого часа, когда поцелуй обручил
эти две души, Мариус приходил туда каждый вечер. Если бы Козетта в то время
полюбила человека бессовестного и развратного, она бы погибла, ибо есть
щедрые сердца, отдающие себя целиком, и Козетта принадлежала к числу таких
натур. Одно из великодушных свойств женщины - уступать. Любви на той высоте,
где она совершенна, присуща некая дивная слепота стыдливости. Но каким
опасностям подвергаетесь вы, благородные души! Часто вы отдаете сердце, мы
же берем тело. Ваше сердце мы отвергаем, и вы с трепетом взираете на него во
мраке. Любовь не знает середины: она или губит, илиспасает.Вся
человеческая судьба в этой дилемме. Никакой рок не ставит более неумолимо,
чем любовь, эту дилемму: гибель или спасение. Любовь - жизнь, если она не
смерть. Колыбель, но и гроб. Одно и то же чувство говорит "да" и "нет" в
человеческом сердце. Из всего созданного богом именно человеческое сердце в
наибольшей степени излучает свет, но, увы, оно же источает и наибольшую
тьму.
По изволению божьему Козетта встретила любовь спасительную.
Пока длился май 1832 года, каждую ночь в запущенном скромном саду, под
сенью чащи, что ни день все более благоуханной и густой, появлялись два
существа, соединявшие в себе все сокровища целомудрия и невинности, полные
небесного блаженства, более близкие ангелам, чем людям, чистые, благородные,
упоенные, лучезарные, сияющие один для другого во мраке. Козетте над головой
Мариуса чудился венец, а Мариус вокруг Козетты видел сияние. Они прикасались
друг к другу, смотрели друг на друга, держались за руки, прижимались один к
другому; но был предел, которого они не преступали. Не потому, чтобы уважали
его; они не знали о нем. Мариус чувствовал преграду - чистоту Козетты.
Козетта чувствовала опору - честность Мариуса. Первый поцелуй был вместе с
тем и последним. После него Мариус только прикасался губами к руке, косынке
или локону Козетты. Козетта была для него ароматом, а не женщиной. Он вдыхал
ее. Она ни в чем не отказывала, а он ничего не требовал. Козетта была
счастлива, Мариус удовлетворен. Они жили в том восхитительном сиянии,
которое можно назвать ослеплением души. То было первое невыразимое идеальное
объятие двух девственных существ, двух лебедей, встретившихся на Юнгфрау.
В этот час любви, когда чувственность умолкает под всемогущим действием
душевного упоения, Мариус, безупречный, ангельски чистый Мариус был способен
скорее пойти к продажной женщине, чем приподнять до щиколотки платье
Козетты. Однажды лунной ночью Козетта наклонилась, чтобы подобрать что-то с
земли, и ее корсаж приоткрылся на груди. Мариус отвел взгляд в сторону.
Что же происходило между этими двумя существами? Ничего. Они обожали
друг друга.
Ночью, когда они бывали в саду, он казался местом одушевленным и
священным. Все цветы раскрывались вокруг них и струили им фимиам, а они
раскрывали свои души и изливали их на цветы. Сладострастная, могучая
растительность, опьяненная, полная соков, трепетала вокруг этих детей, и они
произносили слова любви, от которых вздрагивали деревья.
Что же это были за слова? Дуновения. И только. Этих дуновений было
довольно, чтобы потрясти и взволновать природу. Магическую власть их не
поймешь, читая на страницах книги эти беседы, созданные для того, чтобы быть
унесенными и рассеянными, подобно дыму, ветерком, колеблющим листья. Лишите
шепот двух влюбленных мелодии, которая льется из души и вторит ему, подобно
лире, и останется лишь тень; вы скажете: "Только и всего?" Да, да,
ребячество, повторение одного и того же, смех по пустякам, глупости, вздор,
но это все, что есть в мире возвышенного и глубокого. Единственное, что
стоит труда быть произнесенным и выслушанным!
Человек, который никогда не слышал таких пустяков и таких глупостей,
человек, который никогда их не произносил, - тупица и дурной человек.
Козетта говорила Мариусу:
- Знаешь?..
(При всем том, несмотря на божественную их невинность, сами не зная,
как это случилось, они перешли на "ты".)
- Знаешь? Меня зовут Эфрази.
- Эфрази? Да нет же, тебя зовут Козетта!
- Нет. Козетта - довольно противное имя, его мне дали, когда я была
маленькой. А мое настоящее имя Эфрази. Тебе разве не нравится это имя -
Эфрази?
- Нравится, но Козетта - вовсе не противное имя.
- Разве тебе оно больше нравится, чем Эфрази?
- Н... да.
- В таком случае, мне тоже. Правда, это красиво - Козетта... Зови меня
Козеттой.
Ее улыбка превратила этот разговор в идиллию, достойную райских кущ.
В другой раз она пристально взглянула не него и воскликнула:
- Вы прекрасны, вы красивы, вы остроумны, вы умны, вы, конечно, гораздо
ученее меня, но я померяюсь с вами вот в чем: "Люблю тебя!"
Мариусу, в его неземном упоении, казалось, что он слышит строфу,
пропетую звездой.
Или еще: легонько ударив его, когда он кашлял, она сказала:
- Не кашляйте. Я не хочу, чтобы кашляли без моего позволения. Очень
невежливо кашлять и тревожить меня. Я хочу, чтобы ты чувствовал себя хорошо,
иначе я буду очень несчастной. Что мне тогда делать?
Все это было божественно.
Как-то Мариус сказал Козетте:
- Представь себе: одно время я думал, что тебя зовут Урсулой.
Они смеялись над этим весь вечер.
В другой раз он вдруг воскликнул:
- А в один прекрасный день, в Люксембургском саду, мне захотелось
прикончить одного инвалида!
Но он сразу оборвал себя. Пришлось бы сказать Козетте о ее подвязке, а
это было невозможно. В этом чувствовалось неизведанное прикосновение плоти,
перед которой отступала с каким-то священным ужасом беспредельная невинная
любовь.
Мариус представлял себе жизнь с Козеттой именно так, без чего бы то ни
было иного: приходить каждый вечер на улицу Плюме, отодвигать старый
податливый прут решетки, садиться рядом, плечом к плечу, на этой самой
скамейке, смотреть сквозь деревья на мерцанье спускающейся на землю ночи,
прикасаться коленями к пышному платью Козетты, поглаживать ноготок ее
пальчика, говорить ей "ты", по очереди вдыхать запах цветка, - и так всегда,
бесконечно. Высоко над ними проплывали облака. Всякий раз, когда подует
ветер, он уносит с собой больше человеческих мечтаний, чем тучек небесных.
Но все же эта почти суровая любовь не обходилась без ухаживания.
"Говорить комплименты" той, которую любишь, - это первая форма ласки, робко
испытывающее себя дерзновение. Комплимент - это нечто похожее на поцелуй
сквозь вуаль. Затаенная чувственность прячет в нем сладостное свое острие.
Перед сладострастием сердце отступает, чтобы еще сильнее любить. Выражения
нежности Мариуса, овеянные, мечтой, были, если можно так выразиться,
небесно-голубого цвета. Птицы, когда они летают там, в вышине, близ обители
ангелов, должны слышать такие слова. К ним, однако, примешивалось все
жизненное, человеческое, положительное, на что был способен Мариус. Это были
те слова, что говорятся в гроте, прелюдия к тому, что будет сказано в
алькове; лирическое излияние, смесь сонета и гимна, милыегиперболы
воркующего влюбленного, утонченности обожания, собранные в букет и издающие
нежный, божественный аромат, несказанный лепет сердца сердцу.
- О, как ты прекрасна! - шептал Мариус. - Я не смею смотреть на тебя. Я
могу лишь созерцать тебя. Ты милость божия. Я не знаю, что со мной. Край
твоего платья, из-под которого показывается кончик твоей туфельки, сводит
меня с ума. А когда твоя мысль приоткрывается - какой волшебный свет
разливает она! Ты удивительно умна. Иногда мне кажется, что ты сновидение.
Говори, я слушаю, я восторгаюсь тобой. О Козетта! Как это странно и
восхитительно! Я совсем обезумел. Вы очаровательны, сударыня. Я гляжу на
твои ножки в микроскоп, а на твою душу - в телескоп.
- Я люблю тебя немного больше, чем любила все время с сегодняшнего
утра, - говорила Козетта.
Ответы и вопросы чередовались в этом разговоре, неизменно сводясь к
любви, подобно тому как тяготеют к центру заряженные электричеством бузинные
фигурки.
Все существо Козетты было воплощением наивности, простодушия, ясности,
невинности, чистоты, света. О ней можно было сказать, что она прозрачна. На
каждого, кто ее видел, она производила впечатление весны и утренней зари. В
ее глазах словно блестела роса. Козетта была предрассветным сиянием в образе
женщины.
Совершенно естественно, что Мариус, обожая ее, восхищался ею. Но,
право, эта маленькая монастырка прямо со школьной скамьи, беседовала с
тончайшей проницательностью и порой говорила словами истины и красоты. Ее
болтовня была настоящим разговором. Она не ошибалась ни в чем и судила
здраво. Женщина чувствует и говорит, повинуясь кроткому инстинкту сердца,
вот откуда ее непогрешимость. Только женщина умеет сказать слова нежные и
вместе с тем глубокие. Нежность и глубина - в этом вся женщина; в этом все
небо.
Среди этого полного счастья у них каждый миг навертывались на глазах
слезы. Раздавленная божья коровка, перо, выпавшее из гнезда, сломанная ветка
боярышника вызывали жалость: их упоение, повитое грустью, казалось, просило
слез. Вернейший признак любви - умиленность, иногда почти мучительная.
А наряду с этим, - подобные противоречия всего лишь игра света и теней
в любви, - они охотно смеялись, и с такой восхитительной свободой, так
непринужденно, что порой походили на мальчишек. И все же, неведомо для
сердец, опьяненных целомудрием, неусыпная природа всегда возле них. Она
здесь, со своей грубой и высокой целью, и как бы ни были непорочны души, в
самой невинной встрече наедине есть что-то очаровательное и таинственное,
отличающее чету влюбленных от двух друзей.
Они боготворили друг друга.
Непреходящее и вечно движущееся существует одновременно. Люди любят
друг друга, улыбаются друг другу, смеются, делают гримаски уголками губ,
сплетают пальцы, говорят друг другу "ты", и это не мешает вечности. Двое
влюбленных скрываются в вечере, в сумерках, в невидимом, вместе с птицами, с
розами; в ночи они обвораживают друг друга взглядом, в который вкладывают
все свое сердце, они шепчут, они лепечут, и в это самое время необъятное,
равномерное движение светил полнит бесконечность.
Глава вторая. УПОЕНИЕ ПОЛНЫМ СЧАСТЬЕМ
Они жили в полусне, ошеломленные счастьем. Они не замечали холеры,
опустошавшей Париж именно в этот месяц. Они доверили друг другу все, что
только могли, но это "все" почти не заходило дальше сообщения имен. Мариус
сказал Козетте, что он сирота, что его зовут Мариус Понмерси, что он
адвокат, что он живет писанием статей для книготорговцев, что его отец был
полковник, герой, и что он, Мариус, поссорился со своим дедом, богачом. Еще
он сказал, что он барон, но это не произвело никакого впечатления на
Козетту. Мариус - барон? Она не поняла. Она не знала, что это значит. Мариус
был Мариус. О себе же она рассказала, что воспитывалась в монастыре Малый
Пикпюс, что у нее, как и у него, мать умерла, что ее отца зовут Фошлеван,
что он очень добрый и много помогает беднякам, но сам беден и ограничивает
себя во всем, не ограничивая ее, Козетту, ни в чем.
Как ни странно, но в той своего рода симфонии, в которую обратилась
жизнь Мариуса с тех пор, как он увидел Козетту, прошлое, даже недавнее,
стало таким смутным и далеким для него, что все рассказанное ему Козеттой
вполне его удовлетворяло. Он даже не подумал рассказать ей о ночном
приключении в лачуге, о Тенардье, об ожоге, странном поведении и непонятном
бегстве ее отца. Мариус мгновенно забыл все это; вечером он даже не помнил о
том, что делал утром, где завтракал, с кем разговаривал; в его ушах звучали
мелодии, делавшие его глухим ко всему остальному, он существовал только в те
часы, когда видел Козетту. И тогда, обретая небо, он совершенно естественно
забывал землю. Истомленные, они оба несли непостижимое бремя бесплотных
наслаждений. Так живут сомнамбулы, которых называют влюбленными.
Кто не испытал всего этого? Увы! Зачем наступает час, когда мы покидаем
эти небеса, и зачем жизнь продолжается дальше?
Любовь почти целиком заступает место мысли. Любовь - пламенное забвение
всего остального. Потребуйте-ка логики у страсти! В человеческом сердце так
же трудно обнаружить безупречную логическуюсвязь,каксовершенную
геометрическую фигуру в небесном механизме. Для Козетты и Мариуса не
существовало ничего, кроме Мариуса и Козетты. Весь мир вокруг них рухнул в
пустоту. Они жили золотым мгновением. Не было ничего впереди, ничего позади.
Мариус с трудом представлял себе, что у Козетты есть отец. Память его
затмилась, что свойственно ослеплению. О чем же разговаривали влюбленные? Мы
уже знаем: о цветах, о ласточках, о солнечном закате, о восходящей луне, о
всяких важных вещах. Они сказали другдругувсе,заисключением
"остального". Для влюбленных "остальное" - ничто. А отец, действительная
жизнь, трущоба, бандиты, недавнее приключение - к чему это? И так ли уж он
уверен, что тот кошмар был реальностью? Они были вдвоем, обожали друг друга,
вот и все. Ничего другого и не было. Возможно, ад исчезает позади нас
оттого, что мы достигли рая. Разве мы видели демонов? Разве они существуют?
Разве мы дрожали от ужаса? Разве мы страдали? Об этом мы уже не помним.
Розовая дымка застилает все.
Так и жили эти два существа на недосягаемых высотах, со всей той
неправдоподобностью, которая встречается в природе: ни в надире, ни в
зените, между человеком и серафимом, над земною грязью, под самым эфиром, в
облаке; почти бесплотные, сама душа, само упоение; уже слишком вознесенные,
чтобы ходить по земле, еще слишком обремененные естеством, чтобы исчезнуть в
лазури, подобные атомам, которые находятся во взвешенном состоянии перед тем
как осесть; они жили, казалось, вне судьбы, не зная обычной колеи - вчера,
сегодня, завтра; зачарованные, изнемогающие, парящие; порой такие легкие,
что могли унестись в бесконечное пространство; почти готовые к полету в
вечность.
Они дремали наяву в этом баюкающем плавном качании. О дивный, сладкий
сон действительности, усыпленной идеалом!
Иногда, как ни хороша была Козетта, Мариус закрывал глаза в ее
присутствии. Закрыть глаза - это лучший способ видеть душу.
Мариус и Козетта не задавались вопросом, куда это их может привести.
Они считали, что уже достигли конца пути. У людей странное притязание: они
хотят, чтобы любовь вела их куда-нибудь.
Глава третья. ПЕРВЫЕ ТЕНИ
Жан Вальжан ничего не подозревал.
Козетта, менее мечтательная, чем Мариус, была весела, и этого для Жана
Вальжана было довольно, чтобы чувствовать себя счастливым. Ее мысли, ее
сердечные тревоги, образ Мариуса, наполнявший ее душу, нискольконе
отразились на несравненной чистоте ее прекрасного лица, невинногои
улыбающегося. Она была в том возрасте, когда девушка несет свою любовь, как
ангел лилию. Итак, Жан Вальжан был спокоен. Кроме того, когда между
влюбленными царит согласие, все идет очень хорошо; кто-нибудь третий, кто
мог бы смутить их любовь, находится в совершенном заблуждении благодаря
мелким предосторожностям, всегда одинаковым у всех влюбленных. Так, Козетта
никогда не возражала Жану Вальжану. Он хочет прогуляться? Прекрасно,
папочка. Он хочет остаться дома? Отлично. Он хочет провести вечер с
Козеттой? Она счастлива. Обычно он уходил к себе в десять часов вечера,
поэтому Мариус появлялся в саду не раньше этого часа, услышав, как Козетта
открывает застекленную дверь. Разумеется, днем Мариуса здесь никогда не
видели. Жан Вальжан позабыл о существовании Мариуса. Только раз, утром, он
сказал Козетте: "У тебя спина в чем-то белом!" Накануне вечером Мариус, в
порыве восторга, обнял Козетту, и она нечаянно прислонилась к стене.
Старуха Тусен, рано кончив работу, сразу укладывалась в постель,
помышляя лишь о сне; она тоже ни о чем не догадывалась.
Мариус ни разу не заходил в дом. Когда он бывал в саду с Козеттой, то,
чтобы их не услышали и не увидели с улицы, они всегда укрывались в
углублении возле крыльца и сиделитам;частовместобеседыони
довольствовались тем, что раз двадцать в минуту пожимали друг другу руки,
глядя на ветки деревьев. Если бы в эти мгновенья молния ударила в тридцати
шагах от них, то они бы этого не заметили - так глубоко грезы одного
погружались в грезы другого.
Невинные прозрачные души! Часы, пронизанные светом, почти всегда
одинаковы. Такая любовь - это вихрь лилейных лепестков и голубиных перьев.
Между ними и улицей простирался сад. Каждый раз Мариус, приходя и
уходя, тщательно вправлял прут от железной решетки на место, так что в ней
не было заметно ни малейшего изъяна.
Обычно он удалялся около полуночи и шел к Курфейраку. Курфейрак говорил
Баорелю:
- Можешь себе представить? Мариус является домой в час ночи.
- Что ж такого? - отвечал Баорель. - В тихом омуте черти водятся.
Иногда Курфейрак, приняв серьезный вид и скрестив на груди руки,
говорил Мариусу:
- Молодой человек! Вы сбились с пути истинного.
Курфейрак, человек деловой, неблагосклонно взирал на отблеск незримого
рая на лице Мариуса; неземные страсти были ему непонятны, они выводили его
из терпения, и порой он предъявлял Мариусу требованиевернутьсяк
действительности.
Однажды утром он обратился к нему со следующим увещеванием:
- Дорогой мой! Ты мне кажешься человеком, поселившимся на луне, в
царстве грез, в округе заблуждений, в столице Мыльные пузыри. Ну будь же
добрым малым, скажи, как ее зовут?
Но ничто не могло заставить Мариуса проговориться. Он дал бы скорее
вырвать себе ногти, чем произнес бы один из грех священных слогов,
составлявших волшебное имя - Козетта. Истинная любовь лучиста, как заря, и
безмолвна, как могила. Однако Курфейрак видел в Мариусе новое: его сияющую
счастьем молчаливость.
В течение этого сладостного мая Мариус и Козетта познали великое
блаженство.
Поссориться и говорить друг другу "вы" только для того, чтобы с большим
наслаждением сказать потом "ты";
Долго рассказывать друг другу, со всеми подробностями, о людях, до
которых им не было никакого дела, - лишнее доказательство того, что в
восхитительной опере, которая зовется любовью, либретто почти ничего не
значит;
Для Мариуса - слушать, как Козетта говорит о нарядах;
Для Козетты - слушать, как Мариус говорит о политике;
Прислушиваться, прижавшись друг к другу, к грохотуколясокна
Вавилонской улице;
Смотреть на звезду в небесах или на светляка в траве;
Вместе молчать - наслаждение еще большее, чем беседовать;
И т. д., и т. д.
Между тем надвигалась гроза.
Однажды вечером Мариус, направляясь на свидание, проходил по бульвару
Инвалидов; по-обыкновению, он шел, опустив голову; собираясь свернуть на
улицу Плюме, он услышал, как кто-то сказал совсем близко от него:
- Добрый вечер, господин Мариус!
Он поднял голову и узнал Эпонину.
Это произвело на него необычайное впечатление. Он ни разу не вспомнил
об этой девушке с того самого дня, когда она привела его на улицу Плюме; он
ее больше не видел, и она исчезла из его памяти. Обязанный ей своим
счастьем, он мог быть только благодарен ей, и, однако, ему была тягостна эта
встреча.
Ошибочно думать, что любовь, если она счастлива и чиста, приводит
человека к совершенству; она ведет его, - мы это уже установили, - к
забвению. В этом состоянии человек забывает о возможности быть дурным, но он
забывает и о возможности быть хорошим.Благодарность,долг,самые
значительные, самые неотвязные воспоминания исчезают. Во всякое другое время
Мариус совсем иначе отнесся бы к Эпонине. Поглощенный Козеттой, он даже не
совсем ясно отдавал себе отчет в том, что эту девушку зовут Эпониной
Тенардье, что она носила имя, начертанное в завещании его отца, - то самое
имя, для которого несколько месяцев назад он бы с такой готовностью
пожертвовал собой. Мы показываем Мариуса без прикрас. Даже образ отца слегка
побледнел в его душе под яркими лучами любви.
- Ах, это вы, Эпонина? - ответил он с некоторым замешательством.
- Почему вы говорите мне "вы"? Разве я вам сделала что-нибудь дурное?
- Нет, - ответил он.
Конечно, он ничего не имел против нее. Ровно ничего. Но он чувствовал,
что теперь не мог поступить иначе: говоря "ты" Козетте, он должен был
говорить "вы" Эпонине.
Он молча смотрел на нее.
- Скажите же... - начала она и запнулась. Можно было подумать, что
этому созданию, такому беззаботному и дерзкому когда-то, недоставало слов.
Она пыталась улыбнуться и не могла.
- Ну!.. - снова начала она.
Потом опять замолчала, потупив глаза.
- Покойной ночи, господин Мариус! - вдруг резко сказала она и ушла.
Глава четвертая. КЭБ ПО АНГЛИЙСКИ - ТО, ЧТО КАТИТСЯ. А НА АРГО - ТО, ЧТО ЛАЕТ
На следующий день (это было 3 июня, а 3 июня 1832 года - дата, которую
следует указать по причине важных событий, нависших в то время грозовыми
тучами над горизонтом Парижа) Мариус с наступлением темноты шел той же
дорогой, что и накануне, полный тех же восторженных мыслей; вдруг между
деревьями бульвара он заметил приближавшуюся к нему Эпонину. Два дня
подряд - это уже слишком. Он свернул с бульвара, пошел другой дорогой и
направился к улице Плюме по улице Принца.
Вот почему Эпонина шла за ним до самой улицы Плюме, чего она еще ни
разу не делала. До сих пор она удовлетворялась тем, что смотрела на него,
когда он проходил по бульвару, не пытаясь пойти к нему навстречу, и лишь
накануне она попыталась с ним заговорить.
Итак, Эпонина пошла за ним, а он этого не заметил. Она увидела, как
Мариус отодвинул прут решетки и проскользнул в сад.
"Смотри-ка! - сказала она себе. - Идет к ней в дом!"
Она подошла к решетке, пощупала прутья и без труда нашла тот, который
отодвинул Мариус.
- Ну нет, черта с два! - сердито пробормотала она. И уселась на цоколе,
рядом с прутом, словно охраняя его. Это было в том темном уголке, где
решетка соприкасалась с соседней стеной и где разглядеть Эпонину было
невозможно.
Так она провела больше часа, не двигаясь, затаив дыхание, терзаясь
своими мыслями.
Часов в десять вечера один из двух или трех прохожих на улице Плюме,
старый запоздавший буржуа, торопившийся поскорее миновать это пустынное
место, пользовавшееся дурной славой, поравнялся с решеткой сада и, подойдя к
углу между решеткой и стеной, услышал глухой угрожающий голос.
- Можно поверить, что он приходит сюда каждый вечер!
Прохожий осмотрелся кругом, никого не увидел, не отважился посмотреть в
этот черный угол и очень испугался. Он ускорил шаг.
Прохожий имел основания торопиться, потому что немного времени спустя
на углу улицы Плюме показались шесть человек, шедших порознь на некотором
расстоянии друг от друга у самой стены; их можно было принять за подвыпивший
ночной дозор.
Первый, подойдя к решетке сада, остановился и подождал остальных;
спустя минуту здесь сошлись все шестеро.
Эти люди начали тихо переговариваться.
- Туткайль! - сказал один из них.
- Есть ли кэб в саду? - спросил другой.
- Не знаю. На всякий случай я захватил шарик. Дадим ему сжевать.
- Есть у тебя мастика, чтобы высадить стекляшку?
- Есть.
- Решетка старая, - добавил пятый, говоривший голосом чревовещателя.
- Тем лучше, - сказал второй. - Значит, не завизжит под скрипкой, и ее
нетрудно будет разделать.
Шестой, до сих пор еще не открывавший рта, принялся исследовать
решетку, как это делала Эпонина час назад, пробуя каждый прут и осторожно
раскачивая его. Так он дошел до прута, который был расшатан Мариусом. Только
он собрался схватить этот прут, как чья-то рука, внезапно появившаяся из
темноты, опустилась на его плечо, он почувствовал резкий толчок прямо в
грудь, и хриплый голос негромко произнес:
- Здесь есть кэб.
И тут он увидел стоявшую перед ним бледную девушку.
Он испытал потрясение, которое вызывает неожиданность. Он словно весь
ощетинился; нет ничего отвратительней и страшней зрелища потревоженного
хищного зверя; один его испуганный вид уже пугает. Отступив, он пробормотал
заикаясь:
- Это еще что за потаскуха?
- Ваша дочь.
Действительно, это была Эпонина, а говорила она с Тенардье.
При появлении Эпонины Звенигрош, Живоглот, Бабет, Монпарнас и Брюжон
бесшумно приблизились, не спеша, молча, со зловещеймедлительностью,
присущей людям ночи.
В их руках можно было различить какие-то мерзкие инструменты. Живоглот
держал кривые щипцы, которые у воров называются "косынкой".
- Ты что здесь делаешь? Чего тебе от нас надо? С ума сошла, что ли? -
приглушенным голосом воскликнул Тенардье. - Пришла мешать нам работать?
Эпонина расхохоталась и бросилась ему на шею.
- Я здесь, милый папочка, потому что я здесь. Разве мне запрещается
посидеть на камушках? А вот вам тут нечего делать. Зачем вы сюда пришли, раз
тут сухарь? Ведь я сказала Маньон: "Здесь нечего делать". Ну, поцелуйте же
меня, дорогой папочка! Как я давно вас не видела! Значит, вы на воле?
Тенардье попытался высвободиться из объятии Эпонины и прорычал:
- Отлично. Поцеловала - и довольно. Да, я на воле. Уже не в неволе. А
теперь ступай.
Но Эпоннна не отпускала его - и удвоила свою нежность:
- Папочка! Как же вы это устроили? Какой вы умный, если сумели оттуда
выбраться. Расскажите мне про это! А мама? Где мама? Скажите, что с
маменькой?
- Она здорова, - ответил Тенардье. - Впрочем, не знаю, говорят тебе,
пусти меня и проваливай.
- Ни за что не уйду, - жеманничала Эпонина с видом балованного ребенка.
- Вы прогоняете меня, а я не видела вас четыре месяца и едва успела разок
поцеловать.
И тут она снова обняла отца за шею.
- Ах, черт, как это глупо! - не выдержал Бабет.
- Мы теряем время! - крикнул Живоглот. - Того и гляди появятся легавые.
Голос чревовещателя продекламировал двустишие:
Для поцелуев - свой черед,
У нас теперь не Новый год.
Эпонина повернулась к пяти бандитам.
- А, да этогосподинБрюжон!Здравствуйте,господинБабет!
Здравствуйте, господин Звенигрош! Вы меня не узнаете, господин Живоглот? Как
поживаешь, Монпарнас?
- Не беспокойся, все тебя узнали! - проворчал Тенардье. - Здравствуй и
прощай, брысь отсюда! Оставь нас в покое.
- В этот час курам спать, а лисицам гулять, - сказал Монпарнас.
- Нам надо тутго поработать, понятно? - прибавил Бабет.
Эпонина схватила за руку Монпарнаса.
- Берегись! Обрежешься, - у меня перо в руке, - предупредил тот.
- Монпарнас, миленький, - кротко молвила Эпонина, - люди должны
доверять друг другу. Разве я не дочь своего отца? Господин Бабет, господин
Живоглот! Ведь это мне поручили выяснить дело.
Примечательно, что Эпонина не говорила больше на арго. С тех пор как
она познакомилась с Мариусом, этот язык стал для нее невозможен.
Своей маленькой, слабой, костлявой рукой, похожей на руку скелета, она
сжала толстые грубые пальцы Живоглота и продолжала:
- Вы же знаете, что я не дура. Мне же всегда доверяют. Я вам оказывала
при случае услуги. Ну так вот, я навела справки. Видите ли, вы зря
подвергаете себя опасности. Ей-богу, вам нечего делать в этом доме.
- Там одни женщины, - сказал Живоглот.
- Нет. Все выехали.
- А свечи остались! - заметил Бабет.
И показал Эпонине на свет, мелькавший сквозь верхушки деревьев на
чердаке флигеля. Это бодрствовала Тусен, развешивавшая белье для просушки.
Эпонина сделала последнюю попытку.
- Ну и что ж! - сказала она. - Там совсем бедные люди, это домишко, где
не найдешь ни одного су.
- Пошла к черту! - вскричал Тенардье. - Когда мы перевернем весь дом
вверх дном, тогда мы тебе скажем, что там есть: рыжики, беляки или медный
звон.
Он оттолкнул ее, чтобы пройти вперед.
- Господин Монпарнас, дружочек, - сказала Эпонина, - вы такой славный
малый, прошу вас, не ходите туда!
- Берегись, напорешься на нож! - ответил Монпарнас.
Тенардье свойственным ему решительным тоном заявил:
- Проваливай, бесовка, и предоставь мужчинам делать свое дело.
Эпонина отпустила руку Монпарнаса, за которую она снова было уцепилась.
- Значит, вы хотите войти в этот дом? - спросила она.
- Только сунуть нос! - ухмыляясь, заметил чревовещатель.
Тогда она прислонилась спиной к решетке, став лицом к вооруженным до
зубов бандитам, которым ночь придавала сходство с демонами, и тихим твердым
голосом сказала:
- Ну, а я не хочу.
Они остолбенели от изумления.Чревовещатель,однако,всееще
посмеивался. Она заговорила снова:
- Друзья! Слушайте меня внимательно. Не в том дело. Теперь я вам скажу.
Если вы войдете в сад, если дотронетесь до решетки, я закричу, начну стучать
в ворота, подыму народ, кликну полицейских, сделаю так, что вас захватят
всех шестерых.
- С нее станется, - тихо сказал Тенардье Брюжону и чревовещателю.
Она тряхнула головой и прибавила:
- Начиная с моего папеньки!
Тенардье подошел к ней.
- Подальше от меня, старикан! - предупредила она.
Он отступил, ворча сквозь зубы: "Какая муха ее укусила?" И прибавил:
- Сука!
Она засмеялась злобным смехом.
- Как вам угодно, а все-таки вы не войдете. Я не сука, потому что я
дочь волка. Вас шестеро, но что мне до того? Вы мужчины. Ну так вот: я
женщина. И я вас не боюсь, не думайте. Говорят вам: вы - не войдете в этот
дом, потому что мне это не нравится. Только подойдите, я залаю. Я вам уже
объяснила: кэб - это я. Плевать мне на вас на всех. Идите своей дорогой, вы
мне надоели! Проваливайте, куда хотите, а сюда не являйтесь, я запрещаю вам!
Вы меня ножом, а я вас туфлей, мне все равно. Ну-ка попробуйте, подойдите!
Расхохотавшись, она шагнула навстречу бандитам; вид ее был ужасен.
- Ей-ей, не боюсь! Все одно, нынче летом мне голодать, а зимою
мерзнуть. Просто смех с этим дурачьем - мужчинами! Они думают, что их может
бояться девка! Бояться - чего? Как бы не так! Это потому, что ваши
кривляки-любовницы лезут со страху под кровать, когда вы рычите, так что ли?
А я не таковская, ничего не боюсь!
Эпонина уставилась на Тенардье.
- Даже вас, папаша! - сказала она и, обведя бандитов горящими глазами
призрака, продолжала:
- Не все ли мне равно, подберут меня завтра, зарезанной моим отцом, на
мостовой Плюме, или же найдут через год в сетках Сен-Клу, а то и у Лебяжьего
острова среди старых сгнивших пробок и утопленных собак!
Тут она вынуждена была остановиться, припадок сухого кашля потряс ее,
дыханье с хрипом вырывалось из узкой и хилой груди.
- Стоит мне только крикнуть, - продолжала она, - сюда прибегут, и -
хлоп! Вас только шестеро, а за меня весь народ.
Тенардье двинулся к ней.
- Не подходить! - крикнула она.
Он остановился и кротко сказал ей:
- Ну хорошо, не надо. Я не подойду, только не кричи так громко. Дочка!
Значит, ты хочешь помешать нам поработать? Ведь нужно же нам добыть на
пропитание. Ты, значит, больше не любишь своего отца?
- Вы мне надоели, - ответила Эпонина.
- Нужно ведь нам, как-никак, жить, есть...
- Подыхайте.
Она уселась на цоколь решетки и запела:
И ручка так нежна,
И ножка так стройна,
А время пропадает...
Облокотившись на колено и подперев ладоньюподбородок,онас
равнодушным видом покачивала ногой. Сквозь разорванное платье виднелись
худые ключицы. Фонарь освещал ее профиль и позу. Трудно было представить
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145
146
147
148
149
150
151
152
153
154
155
156
157
158
159
160
161
162
163
164
165
166
167
168
169
170
171
172
173
174
175
176
177
178
179
180
181
182
183
184
185
186
187
188
189
190
191
192
193
194
195
196
197
198
199
200
201
202
203
204
205
206
207
208
209
210
211
212
213
214
215
216
217
218
219
220
221
222
223
224
225
226
227
228
229
230
231
232
233
234
235
236
237
238
239
240
241
242
243
244
245
246
247
248
249
250
251
252
253
254
255
256
257
258
259
260
261
262
263
264
265
266
267
268
269
270
271
272
273
274
275
276
277
278
279
280
281
282
283
284
285
286
287
288
289
290
291
292
293
294
295
296
297
298
299
300
301
302
303
304
305
306
307
308
309
310
311
312
313
314
315
316
317
318
319
320
321
322
323
324
325
326
327
328
329
330
331
332
333
334
335
336
337
338
339
340
341
342
343
344
345
346
347
348
349
350
351
352
353
354
355
356
357
358
359
360
361
362
363
364
365
366
367
368
369
370
371
372
373
374
375
376
377
378
379
380
381
382
383
384
385
386
387
388
389
390
391
392
393
394
395
396
397
398
399
400
401
402
403
404
405
406
407
408
409
410
411
412
413
414
415
416
417
418
419
420
421
422
423
424
425
426
427
428
429
430
431
432
433
434
435
436
437
438
439
440
441
442
443
444
445
446
447
448
449
450
451
452
453
454
455
456
457
458
459
460
461
462
463
464
465
466
467
468
469
470
471
472
473
474
475
476
477
478
479
480
481
482
483
484
485
486
487
488
489
490
491
492
493
494
495
496
497
498
499
500
501
502
503
504
505
506
507
508
509
510
511
512
513
514
515
516
517
518
519
520
521
522
523
524
525
526
527
528
529
530
531
532
533
534
535
536
537
538
539
540
541
542
543
544
545
546
547
548
549
550
551
552
553
554
555
556
557
558
559
560
561
562
563
564
565
566
567
568
569
570
571
572
573
574
575
576
577
578
579
580
581
582
583
584
585
586
587
588
589
590
591
592
593
594
595
596
597
598
599
600
601
602
603
604
605
606
607
608
609
610
611
612
613
614
615
616
617
618
619
620
621
622
623
624
625
626
627
628
629
630
631
632
633
634
635
636
637
638
639
640
641
642
643
644
645
646
647
648
649
650
651
652
653
654
655
656
657
658
659
660
661
662
663
664
665
666
667
668
669
670
671
672
673
674
675
676
677
678
679
680
681
682
683
684
685
686
687
688
689
690
691
692
693
694
695
696
697
698
699
700
701
702
703
704
705
706
707
708
709
710
711
712
713
714
715
716
717
718
719
720
721
722
723
724
725
726
727
728
729
730
731
732
733
734
735
736
737
738
739
740
741
742
743
744
745
746
747
748
749
750
751
752
753
754
755
756
757
758
759
760
761
762
763
764
765
766
767
768
769
770
771
772
773
774
775
776
777
778
779
780
781
782
783
784
785
786
787
788
789
790
791
792
793
794
795
796
797
798
799
800
801
802
803
804
805
806
807
808
809
810
811
812
813
814
815
816
817
818
819
820
821
822
823
824
825
826
827
828
829
830
831
832
833
834
835
836
837
838
839
840
841
842
843
844
845
846
847
848
849
850
851
852
853
854
855
856
857
858
859
860
861
862
863
864
865
866
867
868
869
870
871
872
873
874
875
876
877
878
879
880
881
882
883
884
885
886
887
888
889
890
891
892
893
894
895
896
897
898
899
900
901
902
903
904
905
906
907
908
909
910
911
912
913
914
915
916
917
918
919
920
921
922
923
924
925
926
927
928
929
930
931
932
933
934
935
936
937
938
939
940
941
942
943
944
945
946
947
948
949
950
951
952
953
954
955
956
957
958
959
960
961
962
963
964
965
966
967
968
969
970
971
972
973
974
975
976
977
978
979
980
981
982
983
984
985
986
987
988
989
990
991
992
993
994
995
996
997
998
999
1000