от которой на одинаковом расстоянии друг от друга отходили массивные
выгнутые решетины, представляла собой хребет с ребрами; гипсовые сталактиты
свешивались с них наподобие внутренностей; широкие полотнища паутины,
простиравшиеся из конца в конец между боками слона, образовывали его
запыленную диафрагму. Там и сям в углах можно было заметить большие,
казавшиеся живыми, черноватые пятна, которые быстро перемещались резкими
пугливыми движениями.
Обломки, упавшие сверху, со спины слона, заполнили впадину его брюха,
так что там можно было ходить, словно по полу.
Младший прижался к старшему и сказал вполголоса.
- Тут темно.
Эти слова вывели Гавроша из себя. Оцепенелый вид малышей настоятельно
требовал некоторой встряски.
- Что вы мне голову морочите? - воскликнул он. - Мы изволим потешаться?
Мы разыгрываем привередников? Вам нужно Тюильри? Ну не скоты ли вы после
этого? Отвечайте! Предупреждаю, я не из простаков! Подумаешь, детки из
позолоченной клетки!
Немного грубости при испуге не мешает. Она успокаивает. Дети подошли к
Гаврошу.
Гаврош, растроганный таким доверием, перешел "от строгости к отеческой
мягкости" и обратился к младшему:
- Дуралей! - сказал он, смягчая ругательство ласковым тоном. - Это на
дворе темно. На дворе идет дождь, а здесь нет дождя; на дворе холодно, а
здесь не дует; на дворе куча народа, а здесь никого; на дворе нет даже луны,
а у нас свеча, черт возьми!
Дети смелее начали осматривать помещение, но Гаврош не позволил им
долго заниматься созерцанием.
- Живо! - крикнул он и подтолкнул их к тому месту, которое мы можем, к
нашему великому удовольствию, назвать "глубиной комнаты".
Там находилась его постель.
Постель у Гавроша была настоящая, с тюфяком, с одеялом, в алькове, под
пологом.
Тюфяком служила соломенная циновка, одеялом - довольно широкая попона
из грубой серой шерсти, очень теплая и почти новая. А вот что представлял
собой альков.
Три довольно длинные жерди, воткнутые - две спереди, одна сзади - в
землю, то есть в гипсовый мусор, устилавший брюхо слона, и связанные
веревкой на верхушке, образовывали нечто вроде пирамиды. На ней держалась
сетка из латунной проволоки, которая была просто-напросто наброшена сверху,
но, искусно прилаженная и привязаннаяжелезнойпроволокой,целиком
охватывала все три жерди. Ряд больших камней вокруг этой сетки прикреплял ее
к полу, так что нельзя было проникнуть внутрь. Эта сетка была не чем иным,
как полотнищем проволочной решетки, которой огораживают птичьи вольеры в
зверинцах. Постель Гавроша под этой сетью была словно в клетке. Все вместе
походило на чум эскимоса.
Эта сетка и служила пологом.
Гаврош отодвинул в сторону камни, придерживавшие ее спереди, и два ее
полотнища, прилегавшие одно к другому, раздвинулись.
- Ну, малыши, на четвереньки! - скомандовал Гаврош.
Он осторожно ввел своих гостей в клетку, затем ползком пробрался вслед
за ними, подвинул на место камни и плотно закрыл отверстие.
Все трое растянулись на циновке.
Дети, как ни были они малы, не могли бы выпрямиться во весь рост в этом
алькове. Гаврош все еще держал в руке "погребную крысу".
- Теперь, - сказал он, - дрыхните! Я сейчас потушу мой канделябр.
- А это что такое, сударь? - спросил старший, показывая на сетку.
- Это от крыс, - важно ответил Гаврош. - Дрыхните!
Все же он счел нужным прибавить несколько слов в поучение младенцам:
- Эти штуки из Ботанического сада. Они для диких зверей. Тамыхъесь (там
их есть) целый набор. Тамтольнада (там только надо) перебраться через стену,
влезть в окно и проползти под дверь. И бери этого добра сколько хочешь.
Сообщая им все эти сведения, он в то же время закрывал краем одеяла
самого младшего.
- Как хорошо! Как тепло! - пролепетал тот.
Гаврош устремил довольный взгляд на одеяло.
- Это тоже из Ботанического сада, - сказал он. - У обезьян забрал.
Указав старшему на циновку, на которой он лежал, очень толстую и
прекрасно сплетенную, он сообщил:
- А это было у жирафа.
И, помолчав, продолжал:
- Все это принадлежало зверям. Я у них отобрал. Они не обиделись. Я им
сказал: "Это для слона".
Снова помолчав, он заметил:
- Перелезешь через стену, и плевать тебе на начальство. И дело с
концом.
Мальчики изумленно, с боязливым почтением взирали на этого смелого и
изобретательного человечка. Бездомный, как они,одинокий,какони,
слабенький, как они, но вместе с тем изумительный и всемогущий,с
физиономией, на которой гримасы старого паяца сменялись самой простодушной,
самой очаровательной детской улыбкой, он казался им сверхъестественным
существом.
- Сударь! - робко сказал старший. - А разве вы не боитесь полицейских?
- Малыш! Говорят не "полицейские", а "фараоны"! - вот все, что ответил
ему Гаврош.
Младший смотрел широко открытыми глазами, но ничего не говорил. Так как
он лежал на краю циновки, а старший посредине, то Гаврош подоткнул ему
одеяло, как это сделала бы мать, а циновку, где была его голова, приподнял,
положив под нее старые тряпки, и устроил таким образом малышу подушку. Потом
он обернулся к старшему:
- Ну как? Хорошо тут?
- Очень! - ответил старший, взглянув на Гавроша с видом спасенного
ангела.
Бедные дети, промокшие насквозь, начали согреваться.
- Кстати, - снова заговорил Гаврош, - почему это вы давеча плакали?
И, показав на младшего, продолжал:
- Такой карапуз, как этот, пусть его; но взрослому, как ты, и вдруг
реветь - это совсем глупо; точь-в-точь теленок.
- Ну да! - ответил тот. - Ведь у нас не было квартиры, и некуда было
деваться.
- Птенцы! - заметил Гаврош. - Говорят не "квартира", а "домовуха".
- А потом мы боялись остаться ночью одни.
- Говорят не "ночь", а "потьмуха".
- Благодарю вас, сударь, - ответил мальчуган.
- Послушай, - снова заговорил Гаврош, - никогда не нужно хныкать из-за
пустяков. Я буду о вас заботиться. Ты увидишь, как нам будет весело. Летом
пойдем с Наве, моим приятелем, в Гласьер, будем там купаться и бегать
голышом по плотам у Аустерлицкого моста, чтобы побесить прачек. Они кричат,
злятся, если бы ты знал, какие они потешные! Потом мы пойдем смотреть на
человека-скелета. Он живой. На Елисейских полях. Он худой, как щепка, этот
чудак. Пойдем в театр. Я вас поведу на Фредерика Леметра. У меня бывают
билеты, я знаком с актерами. Один раз я даже играл. Мы были тогда малышами
как вы, и бегали под холстом, получалось вроде моря. Я вас определю в мой
театр. И мы посмотрим с вами дикарей. Только это не настоящие дикари. На них
розовое трико, видно, как оно морщится, а на локтях заштопано белыми
нитками. Затем мы отправимся в оперу. Войдем туда вместе с клакерами. Клака
в опере очень хорошо налажена. Ну, на бульвары-то я, конечно, не пошел бы с
клакерами. В опере, представь себе, есть такие, которым платят по двадцать
су, но это дурачье. Их называют затычками. А еще мы пойдем смотреть, как
гильотинируют. Я вам покажу палача. Он живет на улице Маре. Господин Сансон.
У него на дверях ящик для писем. Да, мы можем здорово развлечься! В это
время на палец Гаврошаупалакаплясмолы;этовернулоегок
действительности.
- А, черт! - воскликнул он. - Фитиль-то кончается! Внимание! Я не могу
тратить больше одного су в месяц на освещение. Если уж лег, так спи. У нас
нет времени читать романы господина Поль де Кока. К тому же свет может
пробиться наружу сквозь щель наших ворот, и фараоны его заметят.
- А потом, - робко вставил старший, осмеливавшийся разговаривать с
Гаврошем и отвечать ему, - уголек может упасть на солому, надо быть
осторожнее, чтобы не сжечь дом.
- Говорят не "сжечь дом", а "подсушить мельницу", - поправил Гаврош.
Погода становилась все хуже. Сквозь раскаты грома было слышно, как
барабанил ливень по спине колосса.
- Обставили мы тебя, дождик! - сказал Гаврош. - Забавно слушать, как по
ногам нашего дома льется вода, точно из графина. Зима дураковата: зря губит
свой товар, напрасно старается, ей не удастся нас подмочить; оттого она и
брюзжит, старая водоноска.
Вслед за этим дерзким намеком на грозу, все последствия которого Гаврош
в качестве философа XIX века взял на себя, сверкнула молния, столь
ослепительная, что отблеск ее через щель проник в брюхо слона. Почти в то же
мгновение неистово загремел гром. Дети вскрикнули и вскочили так быстро, что
едва не слетела сетка, но Гаврош повернул к ним свою смелую мордочку и
разразился громким смехом:
- Спокойно, ребята! Не толкайте наше здание. Великолепный гром,
отлично! Это тебе не тихоня-молния. Браво, боженька! Честноеслово,
сработано не хуже, чем в театре Амбигю.
После этого он привел в порядок сетку, подтолкнул детей на постель,
нажал им на колени, чтобы заставить хорошенько вытянуться, и вскричал:
- Раз боженька зажег свою свечку, я могу задуть мою. Ребятам нужно
спать, молодые люди. Не спать - это очень плохо. Будет разить из дыхала,
или, как говорят в хорошем обществе, вонять из пасти. Завернитесь хорошенько
в одеяло! Я сейчас гашу свет. Готовы?
- Да, - прошептал старший, - мне хорошо. Под головой словно пух.
- Говорят не "голова", а "сорбонна"! - крикнул Гаврош.
Дети прижались друг к другу. Гаврош, наконец, уложил их на циновке как
следует, натянул на них попону до самых ушей, потом в третий раз повторил на
языке посвященных приказ:
- Дрыхните!
И погасил фитилек.
Едва потух свет, как сетка, под которой лежали мальчики, стала трястись
от каких-то странных толчков. Послышалось глухое трение, сопровождавшееся
металлическим звуком, точно множество когтей и зубов скребломедную
проволоку. Все это сопровождалось разнообразным пронзительным писком.
Пятилетний малыш, услыхав у себя над головой этот оглушительный шум и
похолодев от ужаса, толкнул локтем старшего брата, но старший брат уже
"дрых", как ему велел Гаврош. Тогда, не помня себя от страха, он отважился
обратиться к Гаврошу, но совсем тихо, сдерживая дыхание:
- Сударь!
- Что? - спросил уже засыпавший Гаврош.
- А это что такое?
- Это крысы, - ответил Гаврош.
И снова опустил голову на циновку.
Действительно, крысы, сотнями обитавшие в остове слона, - они-то и были
теми живыми черными пятнами, о которых мы говорили, - держались на
почтительном расстоянии, пока горела свеча, но как только эта пещера,
представлявшая собой как бы их владения, погрузилась во тьму, они, учуяв то,
что добрый сказочник Перро назвал "свежим мясцом", бросились стаей на
палатку Гавроша, взобрались на самую верхушку и принялись грызть проволоку,
словно пытаясь прорвать этот накомарник нового типа.
Между тем мальчуган не засыпал.
- Сударь! - снова заговорил он.
- Ну?
- А что такое - крысы?
- Это мыши.
Объяснение Гавроша успокоило ребенка. Он уже видел белых мышей и не
боялся их. Однако он еще раз спросил:
- Сударь!
- Ну?
- Почему у вас нет кошки?
- У меня была кошка, - ответил Гаврош, - я ее сюда принес, но они ее
съели.
Это второе объяснение уничтожило благотворное действие первого: малыш
снова задрожал от страха. И разговор между ним и Гаврошем возобновился в
четвертый раз.
- Сударь!
- Ну?
- А кого же это съели?
- Кошку.
- А кто съел кошку?
- Крысы.
- Мыши?
- Да, крысы.
Ребенок, удивившись, что здешние мыши едят кошек, продолжал:
- Сударь! Значит, такие мыши и нас могут съесть?
- Понятно! - ответил Гаврош.
Страх ребенка достиг предела. Но Гаврош прибавил:
- Не бойся! Они до нас не доберутся. И, кроме того, я здесь! На, держи
мою руку. Молчи и дрыхни!
Гаврош взял маленького за руку, протянув свою через голову его брата.
Тот прижался к этой руке и успокоился. Мужество и сила обладают таинственным
свойством передаваться другим. Вокруг них снова воцарилась тишина, шум
голосов напугал и отогнал крыс; когдачерезнесколькоминутони
возвратились, то могли бесноваться вволю, - трое мальчуганов, погрузившись в
сон, ничего не слышали.
Ночные часы текли. Тьма покрывала огромную площадь Бастилии, зимний
ветер с дождем налетал порывами. Дозоры обшаривали ворота, аллеи, ограды,
темные углы и в поисках ночных бродяг молча проходили мимо слона; чудище,
застыв в своей неподвижности и устремив глаза во мрак, имело мечтательный
вид, словно радовалось доброму делу, которое свершало, укрывая от непогоды и
от людей бесприютных спящих детишек.
Чтобы понять все нижеследующее, не лишним будет вспомнить, что в те
времена полицейский пост Бастилии располагался на другом конце площади, и
все происходившее возле слона не могло быть ни замечено, ни услышано
часовым.
На исходе того часа, который предшествует рассвету, какой-то человек
вынырнул из Сент-Антуанской улицы, перебежал площадь, обогнул большую
ограду Июльской колонны и, проскользнув между досок забора, оказался под
самым брюхом слона. Если бы хоть малейший луч света упал на этого человека,
то по его насквозь промокшему платью легко было бы догадаться, что он провел
ночь под дождем. Очутившись под слоном, он издал странный крик, не имевший
отношения ни к какому человеческому языку; его мог бы воспроизвести только
попугай. Он повторил дважды этот крик, приблизительное представление о
котором может дать следующее начертание:
- Кирикикиу!
На второй крик из брюха слона ответил звонкий, веселый детский голос:
- Здесь!
Почти тут же доска, закрывавшая дыру, отодвинулась и открыла проход для
ребенка, скользнувшего вниз по ноге слона и легко опустившегося подле этого
человека. То был Гаврош. Человек был Монпарнас.
Что касается крика "кирикикиу", то, без сомнения, он обозначал именно
то, что хотел сказать мальчик фразой: "Спросишь господина Гавроша".
Услышав крик, он вскочил, выбрался из своего "алькова",слегка
отодвинул сетку, которую потом опять тщательно задвинул, открыл люк и
спустился вниз.
Мужчина и мальчик молча встретились в темноте. Монпарнас сказал кратко:
- Ты нам нужен. Поди, помоги нам.
Мальчик не потребовал дальнейших объяснений.
- Ладно, - сказал он.
Оба пошли по направлению к Сент-Антуанской улице, откуда появился
Монпарнас; быстро шагая, они пробирались сквозь длинную вереницу тележек
огородников, обычно спешивших в этот час на рынок.
Сидевшие в тележках между грудами овощей полусонныеогородники,
закутанные из-за проливного дождя до самых глаз в плотные балахоны, даже не
заметили этих странных прохожих.
Глава третья. ПЕРИПЕТИИ ПОБЕГА
Вот что случилось в ту ночь в тюрьме Форс.
Бабет, Брюжон, Живоглот и Тенардье, хотя последний и сидел в одиночке,
уговорились о побеге. Бабет "обработал дело" еще днем, как это явствует из
сообщения Монпарнаса Гаврошу. Монпарнас должен был помогать им всем снаружи.
Брюжон, проведя месяц в исправительной камере, на досуге, во-первых,
ссучил веревку, во-вторых, тщательно обдумал план. В прежние времена эти
места строгого заключения, где тюремная дисциплина предоставляет осужденного
самому себе, состояли из четырех каменных стен, каменного потолка, пола из
каменных плит, походной койки, зарешеченного окошечка, обитой железом двери
и назывались "карцерами"; но карцер был признан слишком гнусным учреждением;
теперь места заключения состоят из железной двери, зарешеченного окошечка,
походной койки, пола из каменных плит, каменного потолка, каменных четырех
стен и называются "исправительными камерами". В полдень туда проникает
слабыйсвет.Неудобствоэтихкамер,которые,какявствуетиз
вышеизложенного, не суть карцеры, заключается в том, что в них позволяют
размышлять тем существам, которых следовало бы заставить работать.
Итак, Брюжон поразмыслил и, выйдя из исправительной камеры, захватил с
собой веревку. Его считали слишком опасным для двора Шарлемань, поэтому
посадили в Новое здание. Первое, что он обрел в Новом здании, был Живоглот,
второе - гвоздь; Живоглот означал преступление, гвоздь означал свободу.
Брюжон, о котором пора уже составить себе полное представление,
несмотря на тщедушный вид и умышленную, тонко рассчитанную вялость движений,
был малый себе на уме, вежливый и смышленый, а кроме того, опытный вор, с
ласковым взглядом и жестокой улыбкой. Его взгляд был рожден его волей,
улыбка - натурой. Первые опыты в своем искусстве он произвел над крышами; он
далеко двинул вперед мастерство "свинцодеров", которые грабят кровли домов,
срезая дождевые желоба приемом, именуемым "бычий пузырь".
Назначенный день был особенно благоприятен для попытки побега, потому
что кровельщики как раз в это время перекрывали и обновляли часть шиферной
крыши тюрьмы. Двор Сен-Бернар теперь уже не был совершенно обособлен от
двора Шарлемань и Сен-Луи. Наверху появились строительные леса и лестницы,
другими словами - мосты и ступени на пути к свободе.
Новое здание, самое потрескавшееся и обветшалое здание на свете, было
слабым местом тюрьмы. Стены от сырости были до такой степени изглоданы
селитрой, что в общих камерах пришлось положить деревянную обшивку на своды,
потому что от них отрывались камни, падавшие прямо на койки заключенных.
Несмотря на такую ветхостьНовогоздания,администрация,совершая
оплошность, сажала туда самых беспокойных арестантов, "особоопасных
преступников", как принято выражаться.
Новое здание состояло из четырех общих камер, одна над другой, и
чердачного помещения, именуемого "Вольный воздух". Широкая печная труба,
вероятно из какой-нибудь прежней кухни герцогов де ла Форс, начинавшаяся
внизу, пересекала все четыре этажа, разрезала надвое все камеры, где она
казалась чем-то вроде сплющенного столба, и даже пробивалась сквозь крышу.
Живоглот и Брюжон жили в одной камере. Из предосторожности их поместили
в нижнем этаже. Случайно изголовья их постелей упирались в печную трубу.
Тенардье находился как раз над ними, на чердаке, на так называемом
"Вольном воздухе".
Прохожий, который, минуя казарму пожарных, остановится на улице Нива
св. Екатерины перед воротами бань, увидит двор, усаженный цветами и кустами
в ящиках; в глубине двора развертываются два крыла небольшой белой ротонды,
оживленной зелеными ставнями, - сельская греза Жан-Жака. Не больше десяти
лет тому назад над ротондой поднималась черная, огромная, страшная, голая
стена, к которой примыкал этот домик. За нею-то и пролегала дорожка дозорных
тюрьмы Форс.
Эта стена позади ротонды напоминала Мильтона, виднеющегося за Беркеном.
Как ни была высока эта стена, над ней вставала еще выше, еще чернее
кровля по другую ее сторону. То была крыша Нового здания. В ней можно было
различить четыре чердачных окошечка, забранных решеткой, - то были окна
"Вольного воздуха". Крышу прорезала труба, - то была труба, проходившая
через общие камеры.
"Вольный воздух", чердак Нового здания, представлял собой нечто вроде
огромного сарая, разделенного на отдельные мансарды, с тройными решетками на
окнах и дверьми, обитыми листовым железом, сплошь усеянным шляпками огромных
гвоздей. Если войти туда с северной стороны, то четыре слуховых оконца
окажутся слева, а справа - четыре квадратные камеры, довольно обширные,
обособленные, разделенные узкими проходами, сложенные до подоконников из
кирпича, а дальше, до самой крыши, - из железных брусьев.
Тенардье сидел в одной из этих камер с ночи 3 февраля. Так и не было
выяснено, каким образом, благодаря чьему соучастию ему удалось раздобыть и
спрятать бутылку вина, смешанного с тем снотворным зельем, которое изобрел,
как говорят, Деро, а шайка "усыпителей" прославила.
Во многих тюрьмах есть служащие-предатели, не то тюремщики, не то воры,
способствующие побегам, вероломные слуги полиции,наживающиесявсеми
правдами и неправдами.
Итак, в ту ночь, когда Гаврош подобрал двух заблудившихся детей, Брюжон
и Живоглот, зная, что Бабет, бежавший утром, поджидает их на улице вместе с
Монпарнасом, тихонько встали и гвоздем, найденным Брюжоном, принялись
сверлить печную трубу, возле которой стояли их кровати. Мусор падал на
кровать Брюжона, поэтому не было слышно стука. Ливень с градом и раскаты
грома сотрясали двери и весьма кстати производили ужасный шум. Проснувшиеся
арестанты притворились, что снова заснули, предоставив Живоглоту и Брюжону
заниматься своим делом. Брюжон был ловок, Живоглот силен. Прежде чем какой
бы то ни было звук достиг слуха надзирателя, спавшего в зарешеченной каморке
с окошечком против камеры, стенка трубы была пробита, дымоход преодолен,
железная решетка, закрывавшая верхнее отверстие трубы, взломана, и два
опасных бандита оказались на кровле. Дождь и ветер усилились, крыша была
скользкая.
- Хороша потьмуха для вылета! - заметил Брюжон.
Пропасть, футов шести в ширину и восьмидесяти в глубину, отделяла их от
стены у дорожки дозорных. Они видели, как в глубине этойпропасти
поблескивает в темноте ружье часового. Прикрепив конец веревки, сплетенной
Брюжоном в одиночке, к прутьям проломленной ими решетки наверху трубы и
перекинув другой конец через стену дозорных, они перескочили смелым прыжком
через пропасть, уцепились за гребень стены,перевалиличерезнее,
соскользнули друг за другом по веревке на маленькую крышу, примыкавшую к
баням, подтянули веревку, спрыгнули во двор бани, перебежали его, толкнули у
будки привратника форточку, подле которой висел шнур, открывавший ворота,
дернули его, отворили ворота и очутились на улице.
Не прошло и часа с тех пор, как они поднялись в темноте на своих
койках, с гвоздем в руке, с планом бегства в мыслях.
Несколько мгновений спустя они присоединились к Бабету и Монпарнасу,
бродившим поблизости.
Подтягивая веревку к себе, они ее оборвали, и один ееконец,
привязанный к трубе, остался на крыше. Итак, ничего дурного с ними не
случилось, если не считать того, что кожа у них на ладонях была содрана.
В эту ночь Тенардье был предупрежден, - каким образом, выяснить не
удалось, - и не спал.
Около часа пополуночи, хотя ночь и была темным-темна, он увидел, что
по крыше, в дождь и бурю, мимо слухового оконца, против его камеры,
промелькнули две тени. Одна из них на миг задержалась перед оконцем. То был
Брюжон. Тенардье узнал его и понял. Большего ему не требовалось.
Тенардье, попавшего в рубрику весьма опасных грабителей и заключенного
по обвинению в устройстве ночной засады с вооруженным нападением, зорко
охраняли. Перед его камерой взад и вперед ходил сменявшийся каждые два часа
караульный с заряженным ружьем. Свеча в стенном подсвечнике освещала
"Вольный воздух". На ногах заключенного были железные кандалы весом в
пятьдесят фунтов. Ежедневно, в четыре часа пополудни, сторож, под охраной
двух догов, - в те времена так полагалось, - входил в камеру, клал возле его
койки двухфунтовый черный хлеб, ставил кружку воды и миску с жидким супом,
где плавало несколько бобов, затем осматривал кандалы и проверял рукой
решетку. Сторож с догами наведывался также два раза ночью.
Тенардье добился разрешения оставить при себе нечто вроде железного
шипа, которым он загонял в одну из щелей в стене хлебный мякиш - чтобы, мол,
"крысы его самого не сожрали". Так как Тенардье был под непрерывным
наблюдением, то эту железку сочли не опасной. Однако позднее вспомнили, что
один из сторожей сказал: "Лучше оставить ему какую-нибудь деревяшку".
В два часа ночи часового, старого солдата, сменил новичок. Немного
погодя появился сторож с собаками и ушел, ничего не заметив, кроме того, что
"пехтура" - часовой - совсем еще молокосос и что у него "глуповатый вид".
Два часа спустя, то есть в четыре часа, когда пришли сменить новичка, он
спал, свалившись, как колода, на пол, возле клетки Тенардье. Самого Тенардье
в ней уже не было. Разбитые кандалы лежали на каменном полу. В потолке
клетки виднелась дыра, а над нею - другая, в крыше. Одна доска из кровати
была вырвана и, несомненно, унесена, так как ее не нашли. В камере
обнаружили еще полупустую бутылку с остатком одурманивающего снадобья,
которым был усыплен солдат. Штык солдата исчез.
В ту минуту, когда было сделано это открытие, Тенардье считали вне
пределов досягаемости. На самом деле он хотя и был вне стен Нового здания,
но далеко не в безопасности.
Добравшись до крыши Нового здания, Тенардье нашел обрывок веревки
Брюжона, свисавший с решетки, закрывающей верхнее отверстие печной трубы, но
этот оборванный конец был слишком короток, и он не мог перемахнуть через
дорожку дозорных, подобно Брюжону и Живоглоту.
Если свернуть с Балетной улицы на улицу Сицилийского короля, то почти
тотчас направо вы увидите грязный пустырь. В прошлом столетии там находился
дом, от которого осталась только задняя развалившаяся стена, достигавшая
высоты третьего этажа соседних зданий. Эта развалина приметна по двум
большим квадратным окнам, сохранившимся до сего времени; то, которое ближе к
правому углу, перегорожено источенной червяками перекладиной, напоминающей
изогнутую полоску на геральдическом щите. Сквозь эти окна в былые времена
можно было увидеть высокую мрачную стену, которая являлась частью ограды
вдоль дозорной дорожки тюрьмы Форс.
Площадку, образовавшуюся среди улицы на месте развалившегося дома, в
одном месте перегораживал забор из сгнивших досок, подпертый пятью каменными
тумбами. За ним притаилась хибарка, плотно прижавшаяся к уцелевшей стене. В
заборе была калитка, несколько лет тому назад запиравшаяся только на
щеколду.
На самом верху этой развалины и очутился Тенардье в три часа утра с
минутами.
Как он сюда добрался? Этого никто не мог ни объяснить, ни понять.
Молнии должны были и мешать ему и помогать. Пользовался ли он лестницами и
мостками кровельщиков, чтобы, перебираясь с крыши на крышу, с ограды на
ограду, с одного участка на другой, достигнуть строений на дворе Шарлемань,
потом строений на дворе Сен-Луи, потом дорожки дозорных и отсюда уже
развалины на улице Сицилийского короля? Но на этом пути были такие
препятствия, что преодолеть их казалось невозможным. Положил ли он доску от
своей кровати в виде мостков с крыши "Вольного воздуха" на ограду дозорной
дорожки и прополз на животе по гребню этой стены вокруг всей тюрьмы до самой
развалины? Но гребень стены представлял собой неровную зубчатую линию. То
поднимаясь, то опускаясь, она снижалась возле казармы пожарных, вздымалась
подле здания бань; ее перерезали строения; она была неодинаковой высоты как
над особняком Ламуаньона, так и на всей Мощеной улице, всюду на ней были
скаты и прямые углы. Кроме того, часовые должны были видеть темный силуэт
беглеца. Таким образом, путь, проделанный Тенардье, остается загадочным.
Одним ли способом, другим ли - все равно бегство казалось невозможным. Но
воспламененный той страшной жаждой свободы, которая превращает пропасти в
канавы, железные решетки в ивовые плетенки, калеку в богатыря, подагрика в
птицу, тупость в инстинкт, инстинкт в разум и разум в гениальность,
Тенардье, быть может, изобрел и применил третий способ? Этого так и не
узнали.
Не всегда можно понять, каким чудом осуществляется побег. Повторяем:
человек, спасающийся бегством, вдохновлен свыше; свет неведомых звезд и
зарниц указует путь беглецу; порыв к свободе не менее поразителен, чем взлет
крыльев к небесам, об убежавшем воре говорят: "Как ему удалось перебраться
через эту крышу?" так же, как говорят о Корнеле: "Где он нашел эту строчку:
"Пусть умирает он"?
Как бы там ни было, обливаясь потом, промокнув под дождем, порвав
одежду в клочья, ободрав руки, разбив в кровь локти, изранив колени,
Тенардье добрался до того места разрушенной стены, которое дети на своем
образном языке называют "ножиком"; там он растянулся во весь рост, и силы
оставили его. Отвесная крутизна высотой в три этажа отделяла его от
мостовой.
Взятая им с собой веревка была слишком коротка.
Он лежал здесь бледный, измученный, потерявший всякую надежду, пока еще
скрытый ночью, но уже думая о приближающемся рассвете и испытывая ужас при
мысли о том, что через несколько мгновений он услышит, как на соседней
колокольне Сен-Поль пробьет четыре часа, - время, когда придут сменять
часового и найдут его заснувшим под пробитой крышей; в оцепенении смотрел он
при свете фонарей на черневшую внизу, на страшной глубине, мокрую мостовую,
- желанную и пугающую мостовую, которая была и смертью и свободой.
Он спрашивал себя: удалось ли бежать трем его соучастникам, слышали ли
они его, придут ли к нему на помощь? Он прислушивался. За исключением одного
патруля, никто не прошел по улице с тех пор, как он был здесь. Почти все
огородники из Монтрейля, Шарона, Венсена и Берси едут к рынку по улице Сент-
Антуан.
Пробило четыре часа. Тенардье вздрогнул. Немного спустя в тюрьме
начался тот смутный и беспорядочный шум, который следует за обнаруженным
побегом. До беглеца доносилось хлопанье открывавшихся и закрывавшихся
дверей, скрежет решеток, шум переполоха и хриплые окрики тюремной стражи,
стук ружейных прикладов о каменные плиты дворов. В зарешеченных окнах камер
виднелись подымавшиеся и спускавшиеся с этажа на этаж огоньки. По чердаку
Нового здания метался факел; из соседней казармы были вызваны пожарные. Их
каски, освещенные факелом, блестели под дождем, мелькая на крышах. Наконец
Тенардье увидел в сторона Бастилии белесый отсвет, зловеще высветливший край
неба.
Он лежал, вытянувшись на стене шириной в десять дюймов, под ливнем, меж
двух пропастей, слева и справа, боясь шевельнуться, терзаемый страхом перед
возможностью падения, отчего у него кружилась голова, и ужасом перед
неминуемым арестом, и мысль его, подобно языку колокола, колебалась между
двумя исходами: "Смерть, если я упаду, каторга, если я здесь останусь".
Весь во власти этой мучительной тревоги, он, хотя было еще совсем
темно, вдруг увидел человека, пробиравшегося вдоль стен; миновав Мощеную
улицу, тот остановился у пустыря, над которым как бы повис Тенардье. К этому
человеку присоединился второй, шедший с такой же осторожностью, затем
третий, затем четвертый. Когда эти люди собрались, один из них поднял
щеколду дверцы в заборе, и все четверо вошли в ограду, где была хибарка. Они
оказались как раз под Тенардье. Очевидно, эти люди сошлись на пустыре, чтобы
переговорить незаметно для прохожих и часового, охранявшего калитку тюрьмы
Форс в нескольких шагах от них. Не лишним будет заметить что дождь держал
этого стража под арестом в его будке. Тенардье не мог рассмотреть лица
неизвестных и стал прислушиваться к их разговору с тупымвниманием
несчастного, который чувствует, что он погиб.
Перед глазами Тенардье мелькнул слабый проблеск надежды эти люди
говорили на арго.
Первый сказал тихо, но отчетливо.
- Шлепаем дальше, чего нам тутго маячить?
Второй отвечал:
- Этот дождь заплюет самое дедерово пекло. Да и легавые могут прихлить.
Вон один держит свечу на взводе. Еще засыплемся туткайль.
Эти два слова тутго и туткайль, обозначавшие тут - первое на арго
застав, второе - Тампля, были лучами света для Тенардье. По тутго он узнал
Брюжона, "хозяина застав", а по туткайль - Бабета, который, не считая других
своих специальностей, побывал и перекупщиком в тюрьме Тампль.
Старое арго восемнадцатого века было в употреблении только в Тампле, и
только один Бабет чисто говорил на нем. Без этого "туткайль" Тенардье не
узнал бы его, так как он совсем изменил свой голос.
Тем временем в разговор вмешался третий.
- Торопиться некуда. Подождем немного. Кто сказал, что он не нуждается
в нашей помощи?
По этим словам, по этой правильной французской речи Тенардье узнал
Монпарнаса, который был до того благовоспитан, что не пользовался ни одним
из этих наречий, хотя понимал все.
Четвертый молчал, но его выдавали широкиеплечи.Тенардьене
сомневался: то был Живоглот.
Брюжон возразил запальчиво, но все так же тихо:
- Что ты там звонишь? Обойщик не мог плейтовать. Он штукарить не умеет,
куда ему! Расстрочить свой балахон, подрать пеленки, скрутить шнурочек,
продырявить заслонки, смастерить липу, отмычки, распилить железки, вывести
шнурочек наружу, нырнуть, подрумяниться, - тут нужно быть жохом! Старикан
этого не может, он не деловой парень!
Бабет, все на том же классическом арго, на котором говорили Пулалье и
Картуш и которое относится к наглому, новому, красочному и смелому арго
Брюжона так же, как язык Расина к языку Андре Шенье, сказал:
- Твой обойщик сгорел. Нужно быть мазом, а это мазурик. Его провел
шпик, может быть, даже наседка, с которой он покумился. Слушай, Монпарнас -
ты слышишь, как вопят в академии? Видишь огни? Он завалился, ясно! Заработал
двадцать лет. Я не боюсь, не трусливого десятка, сами знаете, но пора дать
винта, иначе мы у них попляшем. Не дуйся, пойдем, высушим бутылочку старого
винца.
- Друзей в беде не оставляют, - проворчал Монпарнас.
- Я тебе звоню, что у него боль, - ответил Брюжон. - Сейчас обойщика
душа не стоит и гроша. Мы ничего не можем сделать. Смотаемся отсюда. Я уже
чувствую, как фараон берет меня за шиворот.
Монпарнас сопротивлялся слабо: действительно, эта четверка, с той
верностью друг другу в беде, которая свойственна бандитам, всю ночь бродила
вокруг тюрьмы Форс, как ни было это опасно, в надежде увидеть Тенардье на
верхушке какой-нибудь стены. Но эта ночь, становившаяся, пожалуй, уж
чересчур удачной, - был такой ливень, что все улицы опустели, - пробиравший
их холод, промокшая одежда, дырявая обувь, тревога, поднявшаяся в тюрьме,
истекшее время, встреченные патрули, остывшая надежда, снова возникший
страх, - все это склоняло их к отступлению. Сам Монпарнас, который,
возможно, приходился до некоторой степени зятем Тенардье, и тот сдался. Еще
одна минута, и они бы ушли. Тенардье тяжело дышал на своей стене, подобно
потерпевшему крушение с "Медузы", который, сидя на плоту, видит, как
появившийся было корабль снова исчезает на горизонте.
Он не осмеливался их позвать - если бы его крик услышал часовой, это
погубило бы все; но у него возникла мысль, последний чуть брезжущий луч
надежды: он вытащил из кармана конец веревки Брюжона, которую отвязал от
печной трубы Нового здания, и бросил ее за ограду.
Веревка упала к их ногам.
- Удавка! - сказал Бабет.
- Мой шнурочек! - подтвердил Брюжон.
- Трактирщик здесь, - заключил Монпарнас.
Они подняли глаза, Тенардье приподнял голову над стеной.
- Живо! - сказал Монпарнас. - Другой конец веревки у тебя, Брюжон?
- Да.
- Свяжи концы вместе, мы бросим ему веревку, он прикрепит ее к стене,
этого хватит, чтобы спуститься.
Тенардье отважился подать голос:
- Я промерз до костей.
- Согреешься.
- Я не могу шевельнуться.
- Ты только скользнешь вниз, мы тебя подхватим.
- У меня окоченели руки.
- Привяжи только веревку к стене.
- Я не могу.
- Нужно кому-нибудь из нас подняться к нему, - сказал Монпарнас.
- На третий этаж! - заметил Брюжон.
Старый оштукатуренный дымоход, выходивший из печки, которую некогда
топили в лачуге, тянулся вдоль стены и доходил почти до того места, где был
Тенардье. Эта труба, в то время сильно потрескавшаяся и выщербленная,
впоследствии обрушилась, но следы ее видны и сейчас. Она была очень узкая.
- Можно взобраться по ней, - сказал Монпарнас.
- По этой трубе? - вскричал Бабет. - Мужчине - никогда. Здесь нужен
малек.
- Нужен малыш, - подтвердил Брюжон.
- Где бы найти ребятенка? - спросил Живоглот.
- Подождите, - сказал Монпарнас. - Я придумал.
Он приоткрыл калитку, удостоверился, что на улице никого нет, осторожно
вышел, закрыл за собою калитку и бегом пустился к Бастилии.
Прошло минут семь, восемь - восемь тысяч веков для Тенардье; Бабет,
Брюжон и Живоглот не проронили ни слова; калитка наконец снова открылась, и
в ней показался запыхавшийся Монпарнас в сопровождении Гавроша. Улица из-за
дождя была по-прежнему пустынна.
Гаврош вошел и спокойно оглядел эти разбойничьи физиономии. Вода капала
с его волос.
- Малыш! Мужчина ты или нет? - обратился к нему Живоглот.
Гаврош пожал плечами.
- Такой малыш, как я, - мужчина, а такие мужчины, как вы, - мелюзга, -
ответил он.
- Как у малька здорово звякает звонок! - вскричал Бабет.
- Пантенский малыш - не мокрая мышь, - добавил Брюжон.
- Ну? Что же вам нужно? - спросил Гаврош.
- Вскарабкаться по этой трубе, - ответил Монпарнас.
- С этой удавкой, - заметил Бабет.
- И прикрутить шнурок, - продолжал Брюжон.
- К верху стены, - вставил Бабет.
- К перекладине в стекляшке, - прибавил Брюжон.
- А дальше? - спросил Гаврош.
- Все, - заключил Живоглот.
Мальчуган осмотрел веревку, трубу, стену окна и произвел губами тот
непередаваемый и презрительный звук, который обозначает: "Только-то?"
- Там наверху человек, надо его спасти, - сказал Монпарнас.
- Согласен? - спросил Брюжон.
- Дурачок! - ответил мальчик, как будто вопрос представлялся ему
оскорбительным, и снял башмаки.
Живоглот подхватил Гавроша, поставил его на крышу лачуги, прогнившие
доски которой гнулись под его тяжестью, и передал ему веревку, связанную
Брюжоном надежным узлом во время отсутствия Монпарнаса. Мальчишка направился
к трубе, в которую было легко проникнуть благодаря широкой расселине у самой
крыши. В ту минуту, когда он собирался влезть в трубу, Тенардье, увидев
приближающееся спасение и жизнь, наклонился над стеной; слабые лучи зари
осветили его потный лоб, его посиневшие щеки, заострившийся хищный нос,
всклокоченную седую бороду, и Гаврош его узнал.
- Смотри-ка, - сказал он, - да это папаша!.. Ну ладно, пускай его!
Взяв веревку в зубы, он решительно начал подниматься. Добравшись до
верхушки развалины, он сел верхом на старую стену, точно на лошадь, и крепко
привязал веревку к поперечине окна.
Мгновенье спустя Тенардье был на улице.
Как только он коснулся ногами мостовой, как только почувствовал себя
вне опасности, ни усталости, ни холода, ни страха как не бывало; все то
ужасное, от чего он избавился, рассеялось, как дым; его странный, дикий ум
пробудился и, почуяв свободу, воспрянул, готовый к дальнейшей деятельности.
Вот каковы были первые слова этого человека:
- Кого мы теперь будем есть?
Нестоитобъяснятьсмыслэтогослова,доужаса ясного,
обозначавшегоубивать, мучить и грабить. Истинный смысл слова есть - это
пожирать.
- Надо смываться, - сказал Брюжон. - Кончим в двух словах и разойдемся.
Попалось тут хорошенькое дельце на улице Плюме: улица пустынная, дом на
отшибе, сад со старой ржавой решеткой, в доме одни женщины.
- Отлично! Почему же нет? - спросил Тенардье.
- Твоя дочка Эпонина ходила туда, - ответил Бабет.
- И принесла сухарь Маньон, - прибавил Живоглот. - Там делать нечего.
- Дочка не дура, - заметил Тенардье. - А все-таки надо посмотреть.
- Да, да, - сказал Брюжон, - надо посмотреть.
Никто уже не обращал внимания на Гавроша, который во время этого
разговора сидел на одном из столбиков, подпиравших забор; он подождал
несколько минут, быть может, надеясь, что отец вспомнит о нем, затем надел
башмаки и сказал:
- Ну, все? Я вам больше не нужен, господа мужчины? Вот вы и выпутались
из этой истории. Я ухожу. Мне пора поднимать ребят.
И он ушел.
Пять человек вышли один за другим из ограды.
Когда Гаврош скрылся из виду, свернув на Балетную улицу, Бабет отвел
Тенардье в сторону.
- Ты разглядел этого малька?
- Какого малька?
- Да того, который взобрался на стену и принес тебе веревку?
- Не очень.
- Ну так вот, я не уверен, но мне кажется, что это твой сын.
- Ты так думаешь? - спросил Тенардье.
* Книга седьмая. АРГО *
Глава первая. ПРОИСХОЖДЕНИЕ
Pigritia {Лень (лат.).} - страшное слово.
Оно породило целый мир - la pegre, читайте: воровство, и целый ад - la
pegrenne, читайте: голод.
Таким образом, лень - это мать.
У нее сын - воровство, и дочь - голод.
Где мы теперь? В сфере арго.
Что же такое арго? Это и национальность и наречие; это воровство под
двумя его личинами - народа и языка.
Когда тридцать четыре годаназадрассказчикэтоймрачнойи
знаменательной истории ввел в оно из своих произведений {"Последний день
приговоренного к смерти". (Прим. авт.).}, написанных с такой же целью, как и
это, вора, говорящего на арго, это вызвало удивление и негодующие вопли:
"Как? Арго? Не может быть! Но ведь арго ужасно! Ведь это язык галер,
каторги, тюрем, всего самого отвратительного, что только есть в обществе!" и
т. д. и т. д.
Мы никогда не понимали возражений такого рода.
Потом, когда два великих романиста, один из которых являлся глубоким
знатоком человеческого сердца, а другой - неустрашимым другом народа,
Бальзак и Эжен Сю, заставили говорить бандитов на их языке, как это сделал в
1828 году автор книги "Последний день приговоренного к смертной казни",
снова раздались вопли. Повторяли: "Зачем оскорбляют наш слух писатели этим
возмутительным наречием? Арго омерзительно! Арго приводит в содрогание!"
Кто же это отрицает? Конечно, это так.
Когда речь идет о том, чтобы исследовать рану, пропасть или общество,
то с каких это пор стремление проникнуть вглубь, добраться до дна считается
предосудительным? Мы всегда считали это проявлением мужества, во всяком
случае, делом полезным и достойным сочувственного внимания,которого
заслуживает принятый на себя и выполненный долг. Почему же не разведать все,
не изучить всего, зачем останавливаться на полпути? Останавливаться - это
дело зонда, а не того, в чьей руке он находится.
Конечно, отправиться на поиски в самые низы общества, туда, где
кончается твердая почва и начинается грязь, рыться в этих вязких пластах,
ловить, хватать и выбрасывать на поверхность животрепещущим это презренное
наречие, сочащееся грязью, этот гнойный словарь, где каждое слово кажется
мерзким звеном кольчатого чудовища, обитателя тины и мрака, - все это задача
и не привлекательная и не легкая. Нет ничего более удручающего, чем
созерцать при свете мысли отвратительное в своей наготе кишение арго.
Действительно, кажется, что пред вами предстало гнусное исчадие ночной тьмы,
внезапно извлеченное из его клоаки. Вы словно видите ужасную живую,
взъерошенную заросль, которая дрожит, шевелится, смотрит на вас, угрожает и
требует, чтобы ее вновь погрузили во мрак. Вот это слово походит на коготь,
другое - на потухший, залитый кровью глаз; вот эта фраза как будто дергается
наподобие клешни краба. И все это обладает той омерзительной живучестью,
которая свойственна всему зарождающемуся в разложении.
Далее, с каких это пор ужас стал исключать исследование? С каких это
пор болезньсталаизгонятьдоктора?Можнолипредставитьсебе
естествоиспытателя, который отказался бы изучать гадюку, летучую мышь,
скорпиона, сколопендру, тарантула и швырнул бы их обратно вотьму,
воскликнув: "Какая гадость!" Мыслитель, отвернувшийся от арго, походил бы на
хирурга, отвернувшегося от бородавки или язвы. Он был бы подобен филологу,
не решающемуся заняться каким-нибудь языковым явлением, или философу, не
решающемуся вникнуть в какое-нибудь явление общественной жизни. Ибо арго, -
да будет известно тем, кто этого не знает, - явление литературное и вместе с
тем следствие определенного общественного строя. Что же такое арго в
собственном смысле? Арго - это язык нищеты.
Здесь нас могут прервать; могут дать болееширокоетолкование
приведенному факту,чтоиногдаявляетсясредствомуменьшитьего
значительность; нам могут сказать, что все ремесла, все профессии - к ним,
пожалуй, можно было бы добавить все ступени общественной иерархии и всякую
форму мышления - имеют свое арго. Торговец, который говорит: Монпелье
наличный, Марсель хорошего качества; биржевой маклер, говорящий: играю на
повышение, страховая премия, текущий счет; игрок, который говорит: хожу по
всем, пика бита; пристав на Нормандских островах, говорящий: съемщик, на
участок которого наложено запрещение, не может требовать урожая с этого
участка во время заявления наследственных прав на недвижимое имущество
отказчика; водевилист, заявляющий: пьесу освистали; актер, сказавший: я
провалился; философ, который сказал: тройственность явления;охотник,
говорящий: красная дичь, столовая дичь; френолог, сказавший: дружелюбие,
воинолюбие, тайнолюбие; пехотинец, именующий ружье кларнетом; кавалерист,
который называет своего коня индюшонком; учитель фехтования, говорящий:
терция, кварта, выпад; типограф, сказавший: набор на шпонах, - все они,
типограф, учитель фехтования, кавалерист, пехотинец, френолог, охотник,
философ, актер, водевилист, пристав, игрок, биржевой маклер, торговец,
говорят на арго. Живописец, который говорит: мой мазилка, нотариус, который
говорит: мой попрыгун, парикмахер, который говорит: мой подручный, сапожник,
который говорит: мой подпомощник, говорят на арго. В сущности, если угодно,
различные способы обозначать правую и левую стороны также принадлежат арго:
у матроса - штирборт и бакборт, у театрального декоратора - двор и сад, у
причетника - апостольская и евангельская. Есть арго модниц, как было арго
жеманниц. Особняк Рамбулье кое-где граничит с Двором чудес. Есть арго
герцогинь - свидетельством этого является фраза в любовной записочке одной
великосветской дамы и красавицы эпохи Реставрации: "Во всех этих сплетках вы
найдете тьможество оснований для того, чтобы мне вызволиться".
Дипломатические шифры также составлены на арго: папская канцелярия,
употребляющая цифру "26" вместо "Рим", grkztntgzyal вместо отправка и
abfxustgrnogrkzutu XIвместогерцогМоденский,говоритнаарго.
Средневековые врачи, которые вместо морковь, редиска и репа говорили:
opoponach, perfroschinum, reptitalmus, dracatholicum angelorutn,
postmegorum, говорили на арго. Сахарозаводчик, почтенный предприниматель,
говорящий: сахарный песок, сахарная голова, клерованный, рафинад, жженка,
бастер, кусковой, пиленый, изъясняется на арго. Известное направление в
критике, двадцать лет назад утверждавшее: Половина Шекспира состоит из игры
слов и из каламбуров, говорило на арго. Поэт и художник, которые совершенно
верно определили бы г-на де Монморанси как "буржуа", если бы он ничего не
смыслил в стихах и статуях, выразились бы на арго. Академик-классик,
называющий цветы Флорой, плоды Помоной, море Нептуном, любовь огнем в крови,
красоту прелестями, лошадь скакуном, белую или трехцветную кокарду розой
Беллоны, треуголку треугольником Марса, - этот академик-классик говорит на
арго. У алгебры, медицины, ботаники свое арго. Язык, употребляемый на
кораблях, этотизумительныйязыкморяков,живописный,достигающий
совершенства, язык, на котором говорили Жан Бар, Дюкен, Сюффрен и Дюпере,
язык, сливающийся со свистом ветра в снастях, с ревом рупора, со стуком
абордажных топоров, с качкой, с ураганом, шквалом, залпами пушек, - это
настоящее арго, героическое и блестящее, которое перед пугливым арго нищеты
- то же, что лев перед шакалом.
Все это так. Но что бы ни говорили, подобное понимание слова "арго"
является расширенным его толкованием, с которым далеко не все согласятся. Мы
же сохраним за этим словом его прежнее точное значение, ограниченное и
определенное, и отделим одно арго от другого. Настоящее арго,арго
чистейшее, если только эти два слова сочетаются, существующее с незапамятных
времен и представлявшее собой целое царство, есть, повторяем, не что иное,
как уродливый, пугливый, скрытый, предательский,ядовитый,жестокий,
двусмысленный, гнусный, глубоко укоренившийся роковой язык нищеты.У
последней черты всех унижений и всех несчастий существует крайняя, вопиющая
нищета, которая восстает и решается вступить в борьбу со всей совокупностью
благополучии и господствующих прав, - в борьбу страшную, где, применяя то
хитрость, то насилие, немощная и свирепая, она нападает на общественный
порядок, вонзаясь в него шипами порока или обрушиваясь дубиной преступления.
Для надобностей этой борьбы нищета изобрела язык битвы - арго.
Заставить всплыть из глубины и поддержать над бездной забвения пусть
даже обрывок некогда живого языка, обреченного на исчезновение, то есть
сохранить один из тех элементов, дурных или хороших, из которых слагается
или которыми осложняется цивилизация, - это значит расширить данные для
наблюдения над обществом, это значит послужить самой цивилизации. Умышленно
или неумышленно Плавт оказал ей эту услугу, заставив двух карфагенских
воинов говорить на финикийском языке; эту услугу оказал и Мольер, заставив
говорить стольких своих персонажей на левантинском языке и всевозможных
видах местных наречий. Здесь возражения снова оживают: "А, финикийский,
чудесно! Левантинский - в добрый час! Даже местные наречия, пожалуйста! Это
язык наций или провинций; но арго? Какая необходимость в арго? Зачем
вытаскивать на свет божий арго?"
На все это мы ответим одно. Если язык, на котором говорила нация или
провинция, заслуживает интереса, то есть нечто еще более достойное внимания
и изучения - это язык, на котором говорила нищета.
Это язык, на котором во Франции, к примеру, говорила более четырех
столетий не только какая-нибудь разновидность человеческой нищеты, но нищета
вообще, всяческая нищета.
И затем, - мы на этом настаиваем, - изучать уродливые черты и болезни
общества, указывать на них для того, чтобы излечить, - это не та работа, где
можно выбирать. Историк нравов и идей облечен миссией не менее трудной, чем
историк событий. В распоряжении одного - поверхность цивилизации: он
наблюдает борьбу династий, рождения престолонаследников, бракосочетания
королей, битвы, законодательные собрания, крупных общественных деятелей,
революции - все, что совершается при свете дня вовне. Другому достаются ее
недра, ее глубь - он наблюдает народ, который работает, страдает и ждет,
угнетенную женщину, умирающего ребенка, глухую борьбу человека с человеком,
никому неведомые зверства, предрассудки, несправедливости, принимаемые как
должное, подземные толчки, отразившие закон, тайное перерождение душ, едва
различимое содрогание масс, голодающих, босяков,голяков,бездомных,
безродных, несчастных и опозоренных - все эти призраки, бродящие во тьме.
Ему надлежит нисходить туда с сердцем, исполненным милосердия и строгости,
до самых непроницаемых казематов, где вперемешку пресмыкаются тот, кто
истекает кровью, и тот, кто нападает, тот, кто плачет, и тот, кто
проклинает, тот, кто голодает, и тот, кто пожирает, тот, кто является
жертвою зла, и тот, кто его творит. Разве у историков сердец и душ меньше
обязанностей, чем у историков внешних событий? Разве Данте нужно было
сказать меньше, чем Макиавелли? Разве подземелья цивилизации, будучи столь
глубокими и мрачными, меньше значат, нежели надземная ее часть? Можно ли
хорошо знать горный кряж, если не знаешь скрытой в нем пещеры?
Из вышесказанного могут заключить, что междудвумякатегориями
историков есть большое различие; на наш взгляд, его не существует. Нельзя
быть хорошим историком жизни народов, внешней, зримой, бросающейся в глаза,
открытой, если ты вместе с тем не являешься историком скрытой жизни его
недр; нельзя быть хорошим историком внутреннего бытия, если ты не сумеешь
стать каждый раз, когда в этом встретится необходимость, историком бытия
внешнего. История нравов и идей пронизывает историю событий и сама, в свою
очередь, пронизана ею. Это два порядка разных явлений, соответствующих один
другому, всегда взаимно подчиненных, а нередко и порождающих друг друга. Все
черты, которыми провидение отмечает лик нации, имеют свое загадочное, но
отчетливое соответствие в ее глубинах, и все содрогания этих глубин вызывают
изменения на поверхности. Подлинная история примешана ко всему, и потому
настоящий историк должен вмешиваться во все.
Человек - это не круг с одним центром, это эллипс с двумя средоточиями.
События - одно из них, идеи - другое.
Арго - не что иное, как костюмерная, где язык, намереваясь совершить
какой-нибудь дурной поступок, переодевается. Там он напяливает на себя
маски-слова и лохмотья-метафоры. Так он становится страшен.
Его с трудом узнают. Неужели это действительно французский язык,
великий человеческий язык? Вот он готов выйти на сцену и подать реплику
преступлению, пригодный для всех постановок, которые имеются в репертуаре
зла. Он уже не идет, а ковыляет; он прихрамывает, опираясь на костыль Двора
чудес, - костыль, способный мгновенно превратиться в дубинку; он именуется
профессиональным нищим; он загримирован своими костюмерами - всеми этими
призраками; он то ползет по земле, то поднимается - двойственное движение
пресмыкающегося. Он может сыграть любую роль: подделыватель документов
сделал его косым, отравитель покрыл ярью-медянкой, поджигатель начернил
сажей, а убийца подрумянил кровью своих жертв.
Если подойти к дверям общества с той стороны, где обретаются честные
люди, то можно услышать разговор тех, кто за дверями. Можно различить
вопросы и ответы. Можно расслышать, хотя и не понимая егосмысла,
отвратительный говор, звучащий почти по-человечески, но более близкий к лаю,
чем к речи. Это - арго. Слова его уродливыиотмеченыкакой-то
фантастической животностью. Кажется, что слышишь говорящих гидр.
Это - непонятное в сокрытом мглою. Это скрипит и шушукается, дополняя
сумерки загадкой. Глубокую тьму источает несчастье, еще более глубокую -
преступление; эти две сплавленные тьмы составляют арго. Мрак вокруг, мрак в
поступках, мрак в голосах. Страшен этот язык-жаба; он мечется взад и вперед,
подскакивает, ползет, пускает слюну и отвратительно копошится в бесконечном
серомтумане,созданномиздождя,ночи,голода,порока,лжи,
несправедливости, наготы, удушья и зимы, - в тумане, заменяющем ясный
полдень отверженным.
Будем же снисходительны к ним. Увы! Что представляем собою мы с вами?
Что такое я, обращающийся к вам? Кто такие вы, слушающие меня? Откуда мы?
Есть ли полная уверенность в том, что мы ничего не совершили, прежде чем
родились? Земля отнюдь не лишена сходства с тюремной клеткой. Кто знает, не
является ли человек преступником, вторично приговоренным кнаказанию
божественным судом?
Взгляните на жизнь поближе. Она создана так, что всюду чувствуется
кара.
Вы тот, кто зовется счастливцем? Нет, вы каждый день грустите. Каждому
дню - своя большая печаль или своя маленькая забота. Вчера вы дрожали за
здоровье того, кто вам дорог, сегодня боитесь за свое собственное, завтра
вас беспокоят денежные дела, послезавтра наветы клеветника, вслед за этим -
несчастье друга; потом дурная погода, потом разбитая или потерянная вещь,
потом удовольствие, за которое вам приходятся расплачиваться муками совести
и болью в позвоночнике, а иногда вас беспокоит положение государственных
дел. Все это не считая сердечных горестей. И так далее, до бесконечности.
Одно облако рассеивается, другое лишь меняет очертания. На сто дней едва ли
найдется один, полный неомраченной радости и солнца. А ведь вы принадлежите
к небольшому числу тех, кто обладает счастьем! Чтo касается других людей, то
над ними ночь, беспросветная ночь.
Незрелые умы пользуются выражением: счастливцы и несчастные. В этом
мире, по-видимому, являющемся преддверием иного, нет счастливцев.
Правильное разделение людей таково: осиянные светом и пребывающие во
мраке.
Уменьшить количество темных, увеличить количество просвещенных - такова
цель. Вот почему мы кричим - "Обучения! Знания!" Научить читать - это зажечь
огонь; каждый разобранный слог сверкает.
Впрочем, сказать: "свет" не всегда значит сказать: "радость". Страдают
и залитые светом: его излишек сжигает. Пламя - враг крыльев. Пылать, не
прекращая полета, - это и есть чудо гения.
Когда вы познаете, когда вы полюбите, вы будете страдать еще больше.
День рождается в слезах. Осиянные светом плачут хотя бы над пребывающими во
мраке.
Глава вторая. КОРНИ
Арго - язык пребывающих во мраке.
Это загадочное наречие, позорное и бунтарское, волнует мысль в самых ее
темных глубинах и приводит социальнуюфилософиюксамымскорбным
размышлениям. Именно на нем явственно видна печать кары. Каждый слог отмечен
ею. Слова обычного языка являются в нем как быпокоробившимисяи
заскорузлыми под раскаленным железом палача. Некоторые как будто еще
дымятся. Иная фраза производит на вас впечатление внезапно оголенного плеча
вора с выжженным клеймом. Мысль почти отказывается быть выраженной этими
словами-острожниками. Метафора бывает иногда столь наглой, что чувствуется
ее знакомство с позорным столбом.
Но несмотря на все это и по причине всего этого, столь странное наречие
по праву занимает свое отделение в том беспристрастном хранилище, где есть
место как для позеленевшего лиара, так и для золотой медали, и которое
именуется литературой. У арго - можете с этим соглашаться или не соглашаться
- есть свой синтаксис и своя поэзия. Это язык. Если по уродливости некоторых
слов можно распознать, что его коверкал Мандрен, то по блеску некоторых
метонимий чувствуется, что на нем говорил Вийон.
Стихотворная строчка, столь изысканная и столь прославленная:
Mais оu sont les neiges d'antan?
{Но где снега минувших лет? (франц ).}
написана на арго. Antan - ante annum - слово из арго Двора чудес,
обозначающее прошедший год и, в более широком смысле, когда-то Тридцать лет
назад, в 1827 году, в эпоху отбытия огромной партии каторжников, еще можно
было прочесть изречение, нацарапанное гвоздем на стене одного из казематов
Бисетра королем государства Арго, осужденным на галеры: Les dabs d'antan
trimaient siempre pour la pierre du coesre. Иными словами - Короли былых
времен всегда отправлялись на коронацию. Для этого "короля" каторга и была
"коронацией".
Слово decarade, означающее отъезд тяжелой кареты галопом, приписывается
Вийону, и оно достойно его. Это слово, будто высекающее искры, передано
мастерской ономатопеей в изумительном стихе Лафонтена:
Six forts chevaux tiraient un coche.
{Шесть крепких лошадей тащили экипаж (франц.).}
С точки зрения чисто литературной, мало какое исследование может быть
любопытней и плодотворней, чем в области арго. Это настоящий язык в языке,
родболезненногонароста,нездоровыйчеренок,который привился,
паразитическое растение, пустившее корни в древний галльский ствол и
расстилающее свою зловещую листву по одной из ветвей языкового древа. Таким
оно кажется на первый взгляд, таково, можно сказать, общее впечатление от
арго. Но перед теми, кто изучает язык как следует его изучать, то есть как
геолог изучает землю, арго возникает напластованием. В зависимости от того,
насколько глубоко разрывают это напластование, в арго под старым французским
народным языком находят провансальский, испанский, итальянский, левантинский
- этот язык портов Средиземноморья, английский и немецкий, романский в трех
его разновидностях - романо-французской, романо-итальянской,
романо-романской, - латинский, наконец, баскский и кельтский. Это глубоко
залегающая, причудливая формация. Подземное здание, построенное сообща всеми
отверженными. Каждое отмеченное проклятием племя отложило свой пласт, каждое
страдание бросило туда свой камень, каждое сердце положило свой булыжник.
Толпа преступных душ, низменных и возмущенных, пронесшихся через жизнь и
исчезнувших в вечности, присутствует здесь почтицеликомисловно
просвечивает сквозь форму какого-нибудь чудовищного слова.
Не угодно ли испанского? Древнее готское арго кишит испанизмами. Вот
boffette - пощечина, происшедшее от bofeton; vantane - окно (позднее -
vanternе), от veniana; gat - кошка, от goto; acite - масло, от aceyte. He
угодно ли итальянского? Вот spade - шпага, происшедшее от spada; carvel -
судно, от carаvella. He угодно ли английского? Вот bichot - епископ,
происшедшее от bishop; raille - шпион, от rascal, rascalion - негодяй;
pilche - футляр, от pitcher - ножны. Не угодно ли немецкого? Вот caleur -
слуга, от Kellner; hers - хозяин, от Herzog - герцог. Не угодно ли
латинского? Вот frangir - ломать, от frangere; affurer - воровать, от fur;
cadene - цепь, от catena. Есть латинское слово, появлявшееся во всех
европейских языках в силу какой-то загадочной верховной его власти: это
слово magnus - великий; Шотландия сделала из него mac, обозначающее главу
клана: Мак-Фарлан, Мак-Каллюмор - великий Фарлан, великий Каллюмор {Однако
следует заметить, что mac - по-кельтски обозначает сын. (Прим. авт.).}, арго
сделало из него meck, а позднее meg, то есть бог. Не угодно ли баскского?
Вот gahisto - дьявол, от gaiztoa - злой; sorgabon - доброй ночи, от gabon -
добрый вечер. Не угодно ли кельтского? Вот blavin - носовой платок, от
blavet - брызжущая вода; menesse - женщина (в дурном смысле), от meinec -
полный камней; barant - ручей, от baranton - фонтан; goffeur - слесарь, от
goff - кузнец; guedouze - смерть, от guenn-du, белое-черное. Не угодно ли,
наконец, истории? Арго называет экю мальтийка, в память монеты, имевшей
хождение на галерах Мальты.
Кроме филологической основы, на которую мы только что указали, у арго
имеются и другие корни, еще более естественные и порожденные, так сказать,
разумом человека.
Во-первых, прямое словотворчество. Вот где тайна созидания языка.
Умение рисовать при помощи слов, которые, неведомо как и почему, таят в себе
образ. Они простейшая основа всякого человеческого языка - то, что можно
было бы назвать его строительным гранитом. Арго кишит словами такого рода,
словами стихийными, созданными из всякого материала, неизвестно где и кем,
без этимологии, без аналогии, без производных, -словами,стоящими
особняком, варварскими, иногда отвратительными, но обладающими странной
силой выразительности и живыми. Палач - кат; лес - оксым; страх, бегство -
плет; лакеи - лакуза; генерал, префект, министр - ковруг; дьявол - дедер.
Нет ничего более странного, чем эти слова, которыеиукрываюти
обнаруживают. Некоторые, например дедер, гротескны и страшны и производят на
вас впечатление гримасы циклопа.
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145
146
147
148
149
150
151
152
153
154
155
156
157
158
159
160
161
162
163
164
165
166
167
168
169
170
171
172
173
174
175
176
177
178
179
180
181
182
183
184
185
186
187
188
189
190
191
192
193
194
195
196
197
198
199
200
201
202
203
204
205
206
207
208
209
210
211
212
213
214
215
216
217
218
219
220
221
222
223
224
225
226
227
228
229
230
231
232
233
234
235
236
237
238
239
240
241
242
243
244
245
246
247
248
249
250
251
252
253
254
255
256
257
258
259
260
261
262
263
264
265
266
267
268
269
270
271
272
273
274
275
276
277
278
279
280
281
282
283
284
285
286
287
288
289
290
291
292
293
294
295
296
297
298
299
300
301
302
303
304
305
306
307
308
309
310
311
312
313
314
315
316
317
318
319
320
321
322
323
324
325
326
327
328
329
330
331
332
333
334
335
336
337
338
339
340
341
342
343
344
345
346
347
348
349
350
351
352
353
354
355
356
357
358
359
360
361
362
363
364
365
366
367
368
369
370
371
372
373
374
375
376
377
378
379
380
381
382
383
384
385
386
387
388
389
390
391
392
393
394
395
396
397
398
399
400
401
402
403
404
405
406
407
408
409
410
411
412
413
414
415
416
417
418
419
420
421
422
423
424
425
426
427
428
429
430
431
432
433
434
435
436
437
438
439
440
441
442
443
444
445
446
447
448
449
450
451
452
453
454
455
456
457
458
459
460
461
462
463
464
465
466
467
468
469
470
471
472
473
474
475
476
477
478
479
480
481
482
483
484
485
486
487
488
489
490
491
492
493
494
495
496
497
498
499
500
501
502
503
504
505
506
507
508
509
510
511
512
513
514
515
516
517
518
519
520
521
522
523
524
525
526
527
528
529
530
531
532
533
534
535
536
537
538
539
540
541
542
543
544
545
546
547
548
549
550
551
552
553
554
555
556
557
558
559
560
561
562
563
564
565
566
567
568
569
570
571
572
573
574
575
576
577
578
579
580
581
582
583
584
585
586
587
588
589
590
591
592
593
594
595
596
597
598
599
600
601
602
603
604
605
606
607
608
609
610
611
612
613
614
615
616
617
618
619
620
621
622
623
624
625
626
627
628
629
630
631
632
633
634
635
636
637
638
639
640
641
642
643
644
645
646
647
648
649
650
651
652
653
654
655
656
657
658
659
660
661
662
663
664
665
666
667
668
669
670
671
672
673
674
675
676
677
678
679
680
681
682
683
684
685
686
687
688
689
690
691
692
693
694
695
696
697
698
699
700
701
702
703
704
705
706
707
708
709
710
711
712
713
714
715
716
717
718
719
720
721
722
723
724
725
726
727
728
729
730
731
732
733
734
735
736
737
738
739
740
741
742
743
744
745
746
747
748
749
750
751
752
753
754
755
756
757
758
759
760
761
762
763
764
765
766
767
768
769
770
771
772
773
774
775
776
777
778
779
780
781
782
783
784
785
786
787
788
789
790
791
792
793
794
795
796
797
798
799
800
801
802
803
804
805
806
807
808
809
810
811
812
813
814
815
816
817
818
819
820
821
822
823
824
825
826
827
828
829
830
831
832
833
834
835
836
837
838
839
840
841
842
843
844
845
846
847
848
849
850
851
852
853
854
855
856
857
858
859
860
861
862
863
864
865
866
867
868
869
870
871
872
873
874
875
876
877
878
879
880
881
882
883
884
885
886
887
888
889
890
891
892
893
894
895
896
897
898
899
900
901
902
903
904
905
906
907
908
909
910
911
912
913
914
915
916
917
918
919
920
921
922
923
924
925
926
927
928
929
930
931
932
933
934
935
936
937
938
939
940
941
942
943
944
945
946
947
948
949
950
951
952
953
954
955
956
957
958
959
960
961
962
963
964
965
966
967
968
969
970
971
972
973
974
975
976
977
978
979
980
981
982
983
984
985
986
987
988
989
990
991
992
993
994
995
996
997
998
999
1000