был уже час ночи, когда она услышала взрыв громкого хохота и голос отца,
который звал ее.
- Козетта!
Она вскочила с постели, надела капот и открыла окно. Отец стоял внизу,
на лужайке.
- Я разбудил тебя, чтобы ты успокоилась, - сказал он. - Смотри! Вот
твой призрак в круглой шляпе.
Он показал ей лежавшую на траве длинную тень, обрисованную луной,
действительно очень похожую на силуэт человека в круглой шляпе. Это была
тень железной печной трубы с колпаком, возвышавшейся над соседней крышей.
Козетта рассмеялась, все ее мрачные предположения исчезли, и на
следующий день, завтракая с отцом, она потешалась над зловещим садом,
который посещали призраки печных труб.
К Жану Вальжану вернулось его спокойствие, а Козетта не задумалась над
тем, могла ли печная труба отбрасывать тень туда, где она ее видела или
думала, что видит, и находилась ли луна в той же точке неба. Она не задалась
вопросом относительно странного поведения печной трубы, боявшейся быть
захваченной с поличным и скрывшейся при взгляде на ее тень, ибо тень
исчезла, как только Козетта обернулась, - Козетта была в этом уверена.
Однако она успокоилась совершенно. Доказательство отца показалосьей
неоспоримым, и мысль, что кто-то вечером или ночью мог ходить по саду,
оставила ее.
Но через несколько дней случилось новое происшествие.
Глава третья. ОБОГАЩЕННАЯ КОММЕНТАРИЯМИ ТУСЕН
В саду, возле решетки, выходившей на улицу, стояла каменная скамья,
скрытая от взглядов любопытных ветвями граба; тем не менее, при желании,
прохожий мог дотянуться до нее рукой через решетку и ветви.
Как-то вечером, в том же апреле месяце, Жана Вальжана не было дома, и
Козетта после заката солнца пришла посидеть на этой скамье. Свежий ветер
шумел в деревьях. Козетта задумалась, беспредметная печаль мало-помалу
овладела ею, - та непреодолимая печаль, которую приносит ветер и которую,
быть может, навевает приоткрывшая себя в этот час загробная тайна.
Как знать, не присутствовала ли здесь Фантина, скрытая в вечерней тьме?
Козетта встала, медленно обошла сад, ступая по росистой траве, и,
несмотря на меланхолический сон наяву, в который она погрузилась, все же
промолвила про себя: "Чтобы ходить по саду в это время, нужны деревянные
башмаки. А то можно простудиться".
Она снова направилась к скамье.
Опускаясь на нее, она заметила на том место, где раньше сидела,
довольно большой камень, которого там, конечно, не было за несколько
мгновений до этого.
Козетта смотрела на камень и спрашивала себя, что это может значить.
Внезапно у нее возникла мысль, испугавшая ее, -мысль, что камень появился на
скамье не сам собой, что кто-то положил его сюда, что чья-то рука дотянулась
сюда сквозь прутья решетки. На этот раз страх имел основания; камень был
налицо. Сомнений не оставалось; даже не прикоснувшись к нему, она убежала,
боясь оглянуться, влетела в дом и тотчас закрыла на ставень, на замок и
засов стеклянную входную дверь.
- Отец вернулся? - спросила она Тусен.
- Нет еще, барышня.
(Мы уже говорили, что Тусен заикается. Да будет нам позволено больше на
это не указывать. Нам претит изображение природного недостатка.)
Жан Вальжан, склонный к задумчивости, любил ночные прогулки и часто
возвращался довольно поздно.
- Тусен! - продолжала Козетта. - Хорошо ли вы запираете ставни на
болты, хотя бы в сад? Закладываете ли вы в петли железные клинышки?
- О, будьте спокойны, барышня!
Тусен делала все добросовестно, и хотя Козетта хорошо это знала, все же
не могла не прибавить:
- Ведь здесь так пустынно вокруг!
- Вот уж правда, барышня, - подхватила Тусен. - Убьют, и пикнуть не
успеешь! А наш хозяин еще и дома не ночует. Но вы не бойтесь, барышня, я
запираю окна все равно как в крепости. Одни женщины в доме! Ну как тут не
дрожать от страха! Подумать только! Вдруг ночью к тебе в комнату ввалятся
мужчины, прикажут: "Молчи!" - и начнут полосовать тебе горло. И не так
боишься смерти, все умирают, тут уж ничего не поделаешь, все равно
когда-нибудь помрешь, но, поди, противно чувствовать, как эти люди хватают
тебя. А потом, наверно, и ножи у них тупые! О господи!
- Полно! - сказала Козетта. - Заприте все хорошенько.
Козетта, испуганная мелодрамой, выдуманной Тусен, а быть может, и
ожившим в ней воспоминанием о привидении на прошлой неделе, даже не посмела
сказать: "Ступайте, посмотрите, там кто-то положил камень на скамью!" Она
боялась открыть двери в сад из страха перед тем, как бы "мужчины" не вошли в
дом. Она приказала тщательно запереть двери и окна, заставила Тусен обойти
весь дом от погреба до чердака, заперла дверь в своей комнате, посмотрела
под кроватью и легла спать, но спала плохо. Всю ночь ей мерещился камень,
похожий на огромную пещеристую гору.
Утром, когда взошло солнце, - а стоит солнцу взойти, как рассеиваются
все ночные страхи и нам остается только посмеяться над ними, и чем сильнее
страхи, тем радостней смех, - и Козетта проснулась, все ее ужасы показались
ей кошмарным сном. "Что это мне привиделось? - сказала она себе. - Вот и на
прошлой неделе померещились мне ночью шаги в саду! А потом я испугалась тени
печной трубы! Неужели я стала трусихой?" Яркое солнце, пробившееся сквозь
щели ставен и окрасившее пурпуром шелковые занавеси, настолько ободрило ее,
что все эти ужасы померкли в ее воображении, даже камень.
"Никакого камня нет на скамейке, как не было и человека в круглой шляпе
в саду, - решила она. - Мне приснился этот камень, как и все остальное"
Она оделась, спустилась в сад, подбежала к скамье и вся покрылась
холодным потом. Камень был там.
Но это длилось одно мгновение. То, что пугает ночью, днем возбуждает
любопытство.
"Какой вздор! - сказала она себе. - Ну-ка посмотрим, что тут такое!"
Она приподняла камень, оказавшийся довольно тяжелым. Под ним лежало
что-то похожее на письмо.
Это был конверт из белой бумаги. Козетта схватила его. На нем не было
ни адреса, ни печати на обратной стороне. Тем не менее конверт, хотя и не
заклеенный, не был пуст. Внутри лежали какие-то бумаги.
Козетта вскрыла его. Теперь ею уже владели не страх и не любопытство, а
тревога.
Она вынула из конверта тетрадку, где каждая страница была пронумерована
и заключала несколько строк, написанных довольно красивым, как показалось
Козетте, и очень мелким почерком.
Козетта стала искать имя - его не было; подпись - ее не было. Кому это
адресовано? Вероятно, ей, так как чья-то рука положила пакет на ее скамью.
От кого бы это? Она почувствовала себя во власти непреодолимых чар; она
попыталась отвести глаза от этих листков, трепетавших в ее руке, взглянула
на небо, на улицу, на акации, залитые светит, на голубей, летавших над
соседней кровлей, потом вдруг взор ее упал на рукопись, и она подумала, что
должна узнать, что здесь написано. Вот что она прочла:
Глава четвертая. СЕРДЦЕ ПОД КАМНЕМ
Сосредоточение вселенной в одном существе, претворение одного существа
в божество - это и есть любовь.
Любовь - это приветствие, которое ангелы шлют звездам.
Как печальна душа, когда она опечалена любовью!
Как пусто вокруг, когда нет рядом существа, которое заполняет собою
весь мир! Как это верно, что любимое существо становится богом! Как понятно,
что бог возревновал бы, если бы он, отец всего сущего, не создал, - а ведь
это очевидно, - вселенную для души, а душу для любви.
Достаточно одной улыбки из-под белой креповой шляпки с лиловым бантом,
чтобы душа вступила в чертог мечты.
Бог за всем, но все скрывает бога. Вещи темны, живые творения
непроницаемы. Любить живое существо, значит проникнуть в его душу.
Иные мысли - те же молитвы. Есть мгновения, когда душа, независимо от
положения тела, - на коленях.
Разлученные возлюбленные обманывают разлуку множеством химер, которые,
однако, по-своему реальны. Им не дают видеться, они не могут переписываться;
тогда они изобретают таинственные средства общения. Они посылают друг другу
пение птиц, аромат цветов, детский смех, солнечный свет, вздохи ветра,
звездные лучи, весь мир. Что же тут такого? Все творения божий созданы для
того, чтобы служить любви. Любовь достаточно могущественна, чтобы обязать
всю природу передавать свои послания.
О весна! Ты - письмо, которое я ей пишу.
Будущее в гораздо большей степени принадлежит сердцу, нежели уму.
Любить - вот то единственное, что может завладеть вечностью и наполнить ее.
Бесконечное требует неисчерпаемого.
В любви есть что-то от самой души. Она той же природы. Подобно душе,
она - божественная искра, подобнодуше,онанеуязвима,неделима,
неистребима. Это огненное средоточие, бессмертное и бесконечное, которое
ничто не может ограничить и ничто не может в нас погасить. Чувствуешь его
жар, пронизывающий до мозга костей, и видишь его сияние, достигающее глубины
небес.
О любовь! Обожание! Наслаждение двух душ, понимающих друг друга, двух
сердец, отдающихся друг другу, двух взглядов, проникающих друг в друга! Ведь
ты придешь, не правда ли, о счастье? Одинокие прогулки вдвоем! Дни
благословенные и лучезарные! Иногда мне грезилось, что время от времени от
жизни ангелов отделяются мгновения и спускаются на землю, чтобы пронестись
сквозь человеческую судьбу.
Бог ничего не может прибавить к счастью тех, кто любит друг друга,
кроме бесконечной длительности этого счастья. После жизни, полной любви, -
вечность, полная любви; это действительно продление ее; но увеличить самую
силу невыразимого счастья, которое любовь дает душе в этом мире, невозможно
даже для бога. Бог - это полнота неба; любовь - это полнота человеческого
существа.
Мы смотрим на звезду по двум причинам: потому, что она излучает свет, и
потому, что она непостижима. Но возле нас есть еще более нежное сияние и еще
более великая тайна - женщина!
У всех нас, кто бы мы ни были, есть существо, которым мы дышим.
Лишенные его, мы лишены воздуха, мы задыхаемся. И тогда - смерть. Умереть
из-за отсутствия любви - ужасно. Это смерть от удушья.
Когда любовь соединила и слила два существа в небесное и священное
единство, тайна жизни найдена ими; теперь они лишь две грани единой судьбы;
теперь они лишь два крыла единого духа. Любите, парите!
В тот день, когда вам покажется, что от проходящей мимо вас женщины
исходит свет, вы погибли, вы любите. Тогда вам остается одно: думать о ней
так неотступно, что она будет принуждена думать о вас.
То, что начинает любовь, может быть завершено только богом.
Истинная любовь приходит в отчаяние или в восхищение из-за потерянной
перчатки или найденного носового платка и нуждается в вечности для своего
самоотвержения и своих надежд. Любовь слагается одновременно из бесконечно
великого и из бесконечно малого.
Если вы камень - будьте магнитом; если вы растение - будьте мимозой;
если вы человек - будьте любовью.
Любовь ничем не удовлетворяется. Человек обрел счастье, - он хочет рая;
он обрел рай, - он хочет неба.
О любящие друг друга, все это заключает в себе любовь. Умейте лишь
найти это в ней. Любовь обладает тем же, что и небо, - созерцанием, и
большим, чем небо, - наслаждением.
- Бывает ли она еще в Люксембургском саду? - Нет, сударь. - Она ходит в
эту церковь, не правда ли? - Она больше туда не ходит. - Она по-прежнему
живет в этом доме? - Она переехала. - Где же она теперь живет? - Она не
сказала.
Как безотрадно не знать адреса своей души!
Любви свойственна ребячливость, другим страстям - мелочность. Позор
страстям, делающим человека мелким! Честь той, которая превращает его в
ребенка!
Как странно! Знаете? Я - во тьме. Одно существо, уходя, унесло с собою
небо.
О, лежать рядом, бок о бок, в одной гробнице и время от времени во
мраке тихонько касаться ее пальцев - этого мне было бы достаточно на целую
вечность!
Вы, страдающие, потому что любите, любите еще сильней. Умирать от любви
- значит жить ею.
Любите. Непостижимое мерцающее звездами преображение соединено с этой
мукой. В агонии есть упоение.
О радость птиц! У них есть песни, потому что у них есть гнезда.
Любовь - божественное вдыхание воздуха рая.
Чуткие сердца, мудрые умы, берите жизнь такой, какой ее создал бог; это
длительное испытание, непонятное приуготовление к неведомой судьбе. Эта
судьба - истинная судьба - открывается перед человеком на первой ступени,
ведущей внутрь гробницы. Тогда нечто предстает ему, и он начинает различать
конечное. Конечное! Вдумайтесь в это слово. Живые видят бесконечное;
конечное зримо только мертвым. В ожидании любите и страдайте, надейтесь и
созерцайте. Горе тому, кто любил только тела, формы, видимость! Смерть
отнимет у него все. Старайтесь любить души, и вы найдете их вновь.
Я встретил на улице молодого человека, очень бедного и влюбленного. Он
был в поношенной шляпе, в потертой одежде; у него были дыры на локтях; вода
проникала в его башмаки, а звездные лучи - в его душу.
Как хорошо быть любимым! И еще лучше - любить! Силою страсти сердце
становится героическим. Оно хранит в себе лишь то, что чисто; оно опирается
лишь на то, что возвышенно и велико. Недостойная мысль уже не может в нем
пустить росток, как не может прорасти крапива на льду. Душа, высокая и
ясная, недоступна для грубых чувств и страстей; вознесясь над облаками и
тенями земного мира, над безумствами, ложью, ненавистью, тщеславием, суетой,
она живет в небесной синеве и ощущает лишь глубинные, скрытые колебания
судьбы; так горные вершины ощущают подземные толчки.
Не найдись на свете хоть один любящий, солнце погасло бы.
Глава пятая. КОЗЕТТА ПОСЛЕ ПИСЬМА
Читая, Козетта мало-помалу погружалась в мечтательную задумчивость. Как
раз в ту минуту, когда она подняла глаза от последней строки, красивый
офицер, - это было время его обычного появления, - победоносно прошествовал
мимо решетки. Козетта нашла, что он отвратителен.
Она снова углубилась в чтение. Почерк показался Козетте восхитительным;
записи были сделаны одной и той же рукой, но разными чернилами, иногда
бледноватыми, иногда густо-черными, как бывает, когдавчернильницу
подливают чернил, - следовательно, они сделаны были в разные дни. Значит,
это была мысль, изливавшаяся вздох за вздохом, беспорядочно, неровно, без
отбора, без цели, случайно. Козетта никогда не читала ничего подобного. Эта
рукопись, в которой для нее было больше сияния, чем тьмы, действовала на
нее, как приоткрывшееся перед ней святилище. Ей казалось, что каждая из этих
таинственных строк сверкает, заливая ее сердце странным светом. Полученное
ею воспитание всегда твердило ей о душе и никогда - о любви; так можно
говорить о костре, не упоминая о пламени. Рукопись в пятнадцать страниц
внезапно и ласково открыла ей всю любовь, скорбь, судьбу, жизнь, вечность,
начало, конец. Словно чья-то рука разжалась и бросила ей пригоршню лучей.
Она почувствовала в этих строках страстную, пылкую, великодушную, честную
натуру, твердую волю, бесконечную скорбь и бесконечную надежду, страдающее
сердце, пылкий восторг. Что собой представляла эта рукопись? Письмо. Письмо
без адреса, без имени, без числа, без подписи, настойчивое и ничего не
требующее, загадка, составленная из истин, весть любви, достойная быть
принесенной ангелом и прочитанной девственницей, свидание, состоявшееся вне
земных пределов, любовная записка от призрака к тени. Это был некто
отсутствующий, изнемогший и смиренный. Казалось, готовый скрыться в обитель
смерти и посылавший той, которая ушла, тайну судьбы, ключ к жизни, любовь.
Это было написано на краю могилы, со взором, поднятым к небу. Эти строки,
оброненные одна за другой на бумагу, могли быть названы каплями души.
Но от кого могли быть эти страницы? Кто мог их написать?
Козетта не колебалась ни одного мгновения. Только один человек.
Он!
Душа ее вновь озарилась светом. Все ожило в ней. Она испытывала
небывалую радость и глубокую тревогу. То был он! Он писал ей! Он был здесь!
Его рука проникла сквозь решетку! Она уже стала забывать о нем, а он снова
разыскал ее! Но разве она его забыла? Нет! Она сошла с ума, если могла на
мгновение этому поверить. Она всегда любила его, всегда обожала. Огонь в ней
подернулся пеплом и некоторое время тлел внутри, но - она ясно это видела -
он успел пробраться еще глубже и теперь, вспыхнув снова, охватил ее всю
целиком. Эта тетрадь была как бы искрой, упавшей из другой души в ее душу.
Она чувствовала, как разгорается пожар. Она впитывала в себя каждое слово
рукописи. "О да! - говорила она. - Как мне знакомо все это! Я уже раньше все
прочитала в его глазах".
Когда она в третий раз кончала чтение тетради, лейтенант Теодюль снова
возник перед решеткой, позванивая шпорами по мостовой. Это заставило Козетту
взглянуть на него. Она нашла его бесцветным, нелепым, глупым, никчемным,
пошлым, отталкивающим, наглым и безобразным. Офицер счел долгом улыбнуться.
Она отвернулась, устыженная и негодующая. С удовольствием швырнула бы она
ему чем-нибудь в голову.
Она убежала и, войдя в дом, заперлась в своей комнате, чтобы еще раз
прочитать рукопись, выучить ее наизусть и помечтать. Перечитав тетрадь, она
поцеловала ее и спрятала у себя на груди.
Итак, свершилось. Козетта снова предалась глубокой ангельски-чистой
любви. Райская бездна снова открылась перед ней.
Весь день Козетта провела в каком-то чаду. Она почти не в состоянии
была думать, ее мысли походили на спутанный клубок, она терялась в догадках;
объятая трепетом, она таила надежду. На что? На что-то неясное. Она не
осмеливалась ничего обещать себе и не хотела ни от чего отказываться. От ее
лица то и дело отливала краска, по телу пробегала дрожь. Временами ей
казалось, что она бредит; она спрашивала себя: "Неужели это правда?" И тогда
она дотрагивалась до скрытой под платьем драгоценной тетради, прижимала ее к
сердцу, чувствовала ее прикосновение к телу, и если бы Жан Вальжан видел ее
сейчас, он содрогнулся бы, глядя на непостижимую лучезарную радость,
изливавшуюся из ее глаз. "О да, - думала она, - это наверное он! Это он
написал для меня".
И она твердила себе, что он возвращен ей благодаря вмешательству
ангелов, благодаря божественной случайности.
О превращения любви! О мечты! Этой божественной случайностью, этим
вмешательством ангелов был хлебный шарик, переброшенный одним вором другому
со двора Шарлемань во Львиный ров через крыши тюрьмы Форс.
Глава шестая. СТАРИКИ СУЩЕСТВУЮТ, ЧТОБЫ ВОВРЕМЯ УХОДИТЬ ИЗ ДОМУ
Вечером, когда Жан Вальжан ушел, Козетта нарядилась. Она причесалась к
лицу и надела платье с вырезанным несколько ниже обычного корсажем,
приоткрывавшим шею и плечи, и поэтому, как говорили молодые девушки,
"немножко неприличным". Это было ничуть не неприлично и в то же время очень
красиво. Она сама не знала, для чего так принарядилась.
Собиралась ли она выйти из дому? Нет.
Ожидала ли чьего-нибудь посещения? Нет.
В сумерки она спустилась в сад. Тусен была занята в кухне, выходившей
окнами на дворик.
Она бродила по аллеям, время от времени отстраняя рукой низко свисавшие
ветви деревьев.
Так она дошла до скамьи.
Камень по-прежнему лежал на ней.
Она села и положила нежную белую руку на камень, точно желая его
приласкать и поблагодарить.
Вдруг ею овладело то непреодолимое чувство., котороеиспытывает
человек, когда кто-нибудь, пусть даже не видимый им, стоит позади.
Она повернула голову и встала.
Это был он.
Он стоял с непокрытой головой. Он был бледен и худ. В темноте едва
можно было различить его черную одежду. В сумерках белел его прекрасный лоб,
тонули в тени глаза. Под дымкой необычайного умиротворения в нем было что-то
от смерти и ночи. Свет угасавшего дня и мысль отлетавшей души озаряли его
лицо.
Казалось, то был еще не призрак, но уже не человек.
Его шляпа лежала неподалеку на траве.
Козетта, - близкая к обмороку, не вскрикнула. Она медленно отступала,
потому что чувствовала, как ее влечет к нему. Он не шевельнулся. От него
веяло чем-то неизреченным и печальным, и она чувствовала его взгляд, хотя
глаз его не видела.
Отступая, Козетта почувствовала за собой дерево и прислонилась к нему.
Не будь этого дерева, она бы упала.
И тут она услышала его голос, каким он никогда ни с кем не говорил,
чуть различимый в шелесте листьев и шептавший ей:
- Простите меня, я здесь. Сердце мое истосковалось, я не мог больше так
жить, и вот я пришел сюда. Вы прочли то, что я положил на скамью? Вы узнаете
меня? Не бойтесь. Помните тот день, когда вы на меня взглянули? С тех пор
прошло так много времени! Это было в Люксембургском саду, возле статуи
Гладиатора. А день, когда вы прошли мимо? Это было шестнадцатого июня и
второго июля. Почти год тому назад. Я не видел вас очень давно. Я спрашивал
у женщины, сдающей стулья, и она мне сказала. что больше не видела вас. Вы
жили в новом доме на Западной улице на третьем этаже, окнами на улицу, -
видите, я знаю и это. Я провожал вас. Что же мне оставалось делать? А потом
вы исчезли. Однажды, когда я читал газеты под аркадой Одеона,мне
показалось, что вы прошли. Я побежал. Но нет. То была какая-то женщина в
такой же шляпке, как у вас. Ночью я прихожу сюда. Не бойтесь, никто меня не
видит. Я прихожу посмотреть на ваши окна вблизи. Я ступаю очень тихо, чтобы
вы не услышали, потому что вы, может быть, испугались бы. Недавно вечером я
стоял позади вас, но вы обернулись, и я убежал. Один раз я слышал, как вы
пели. Я был счастлив. Ведь правда, вам не могло помешать то, что я слушал,
когда вы пели в комнате? В этом нет ничего дурного. Правда, нет? Видите ли,
вы - мой ангел. Позвольте мне изредка приходить; мне кажется, что я скоро
умру. О, если бы вы знали? Я обожаю вас! Простите меня, я не знаю, что
говорю вам. Выть может, вы сердитесь на меня? Скажите, вы рассердились?
- Матушка! - промолвила она и, словно умирая, началамедленно
склоняться долу.
Он ее подхватил, она не держалась на ногах, он обнял ее, он сжал ее в
объятиях, не сознавая, что делает. Он поддерживал ее, хотя сам шатался.
Голова у него была, как в чаду; перед глазами вспыхивали молнии, мысли
исчезали куда-то; ему казалось, что он выполняет церковный обряд и что он
совершает святотатство. И все же он не испытывал вожделения к пленительной
женщине, которую он прижимал к груди. Он обезумел от любви.
Она взяла его руку и приложила к своему сердцу. Он почувствовал бумагу,
спрятанную под платьем, и пролепетал:
- Так вы меня любите?
Она ответила так тихо, словно то был чуть слышный вздох:
- Молчи! Ты сам знаешь!
И спрятала раскрасневшееся лицо на груди у гордого, упоенного счастьем
юноши.
Он опустился на скамью, она села возле него. Слов больше не было. В
небе зажигались звезды.
Как случилось, что их уста встретились? Как случается, что птица поет,
что снег тает, что роза распускается, что май расцветает, что за черными
деревьями на зябкой вершине холма загорается заря?
Один поцелуй - это было все.
Оба вздрогнули и посмотрели друг на друга сиявшими в темноте глазами.
Они не чувствовали ни свежести ночи, ни холодного камня, ни влажной
земли, ни мокрой травы, они глядели друг на друга, и сердца их были полны
воспоминаний. Они сами не заметили, как их руки сплелись.
Она его не спрашивала, она даже не думала о том, как он вошел сюда, как
проник в сад. Ей казалось таким естественным, что он здесь!
Иногда колено Мариуса касалось колена Козетты, и они оба вздрагивали.
Время от времени Козетта что-то невнятно шептала. Казалось, на устах ее
трепещет душа, подобно капле росы на цветке.
Мало-помалу они разговорились. За молчанием, которое означает полноту
чувств, последовали излияния. Над ними простиралась ясная, блистающая
звездами ночь. Эти два существа, чистые, как духи, поведали все свои сны,
свои восторги, свои упоения, мечты, тоску, поведали о том, как они обожали
друг друга издали, как они стремились друг к другу, как отчаивались, когда
перестали видеться. Ощущая ту идеальную близость, которую ничто уже не могло
сделать полнее, они поделились всем, что было у них самого тайного, самого
сокровенного. Они рассказали с чистосердечной верой в свои иллюзии все, что
любовь, юность и еще не изжитое детство вложили в их мысль. Эти два сердца
излились друг в друга так, что через час юноша обладал душой девушки, а
девушка - душой юноши. Они постигли, очаровали, ослепили друг друга.
Когда они сказали все, она положила голову ему на плечо и спросила:
- Как вас зовут?
- Мариус. А вас?
- Козетта.
* Книга шестая. МАЛЕНЬКИЙ ГАВРОШ *
Глава первая. ЗЛАЯ ШАЛОСТЬ ВЕТРА
С 1823 года, пока монфермейльская харчевня приходила в упадок и
погружалась мало-помалу не столько в пучину разорения, сколько в помойную
яму мелких долгов, супруги Тенардье обзавелись еще двумя детьми, двумя
мальчиками. Всего их теперь было пятеро: две девочки и три мальчика. Это
было много.
Тетка Тенардье отделалась от двух последних, совсем еще младенцев, с
особым удовольствием.
Отделалась - подходящее слово. В этой женщине осталась лишь частица
человеческой природы. Подобный феномен, впрочем, встречается не так редко.
Как жена маршала де ла Мот-Гуданкур, Тенардье была матерью только для
дочерей. Ее материнского чувства хватало лишь на них. С мальчиков же
начиналась ее ненависть к человеческому роду. По отношению к сыновьям ее
злоба достигала предела, ее сердце вставало перед ними зловещей крутизной.
Как мы уже видели, она питала отвращение к старшему и ненависть к обоим
младшим. Почему? Потому. Самый страшный повод и самый неоспоримый ответ -
"потому". "Мне не нужна такая куча пискунов", - говорила мамаша.
Объясним, каким образом супругам Тенардье удалось избавиться от двух
младших детей и даже извлечь из этого пользу.
Маньон - о ней речь шла выше - была та самая девица, которой удалось
предоставить попечению добряка Жильнормана своих двух детей. Она жила на
набережной Целестинцев, на углу старинной улицы Малая Кабарга, которая
сделала все возможное, чтобы доброй славой перебить исходивший от нее дурной
запах. Все помнят сильную эпидемию крупа, опустошившую тридцать пять лет
назад прибрежные кварталы Парижа; наука широко воспользовалась ею, чтобы
проверить полезность вдувания квасцов, столь целесообразно замененного
теперь наружным смазыванием йодом. Во время этой эпидемии Маньон потеряла в
один день - одного утром, другого вечером - своих двух мальчиков, еще совсем
малюток. То был удар. Дети были очень дороги своей матери; они представляли
собой восемьдесят франков ежемесячного дохода. Эти восемьдесят франков
аккуратно выплачивались от имени "г-на Жильнормана его управляющим г-ном
Баржем, отставным судебным приставом, проживавшим на улице Сицилийского
короля. Со смертью детей на доходе надо было поставить крест. Маньон искала
выхода из положения. В том темном братстве зла, членом которого она
состояла, все знают обо всем, взаимно хранят тайны и помогают друг другу.
Маньон нужно было найти двух детей. У Тенардье они оказались, - того же
пола, того же возраста. Выгодное дело для одной, выгодное помещение капитала
для другой. Маленькие Тенардье стали маленькими Маньон. Маньон покинула
набережную Целестинцев и переехала на улицу Клошперс. В Париже, при переезде
с одной улицы на другую, тождественность личности самой себе исчезает.
Гражданская власть, не будучи ни о чем извещена, не возражала, и подмен
детей был произведен легче легкого. Но Тенардье потребовал за своих детей,
отданных на подержание, десять франков в месяц, которые Маньон обещала
платить и даже выплачивала. Само собой разумеется, г-н Жильнорман продолжал
выполнять свои обязательства. Каждые полгода он навещал малышей. Он не
заметил никакой перемены. "Как они похожи на вас, сударь!" - твердила ему
Маньон.
Тенардье,длякоторогоперевоплощениябылиделомпривычным,
воспользовался этим случаем, чтобы стать Жондретом. Обе его дочери и Гаврош
едва успели заметить, что у них два маленьких братца. На известной ступени
нищеты человеком овладевает равнодушие призрака, и он смотрит на живые
существа, как на выходцев с того света. Самые близкие люди часто оказываются
формами мрака, едва различимыми на туманном фоне жизни, и легко сливаются с
невидимым.
Вечером того дня, когда тетка Тенардье доставила Маньон двух своих
малюток, с нескрываемым желанием отказаться от них навсегда, она испытала
или притворилась, что испытывает угрызения совести. Она сказала мужу: "Но
ведь это значит покинуть своихдетей!"Тенардье,самоуверенныйи
бесстрастный, излечил эту недомогающую совесть словами: "Жан-Жак Руссо
делал еще почище!" От угрызений совести мать перешла к беспокойству. "А что
если полиция возьмется за нас? Скажи, Тенардье: то, что мы сделали, это
разрешается?" Тенардье ответил: "Все разрешается. Никто ни черта не узнает.
А кроме того, кому охота интересоваться ребятами, у которых нет ни гроша?"
Маньон была модницей в преступном мире. Она любила наряжаться. У нее на
квартире, обставленной убого, но с претензиями на роскошь, проживала опытная
воровка - офранцузившаяся англичанка. Эта англичанка, ставшая парижанкой и
пользовавшаяся доверием благодаря обширным связям, имела близкое отношение к
краже медалей библиотеки и бриллиантов м-ль Марс и впоследствии стала
знаменитостью в судейских летописях. Ее называли "мамзель Мисс".
Двум детям, попавшим к Маньон, не на что было жаловаться. Препорученные
ей восемьюдесятью франками, они были ухожены, как все, что приносит выгоду,
недурно одеты, неплохо накормлены, они находились почти на положении
"барчуков"; им было лучше с подставной матерью, чем с настоящей. Маньон
разыгрывала "даму" и не говорила на арго в их присутствии.
Так прошло несколько лет. Тетка Тенардье увидела в этом хорошее
предзнаменование. Как-то раз она даже сказала Маньон,вручавшейей
ежемесячную мзду в десять франков: "Хорошо, если б отец дал им образование".
И вдруг эти дети, до сих пор опекаемые даже своей злой судьбой, были
грубо брошены в жизнь и принуждены начинать ее самостоятельно.
Арест целой шайки злодеев, что имело место в притоне Жондрета, и
неизбежно следующие за этим обыски и тюремное заключение - настоящее
бедствие для этих отвратительных противообщественных тайных сил, гнездящихся
под узаконенной общественной формацией; событие подобного рода влечет за
собой всяческие крушения в этом темном мире. Катастрофа с Тенардье вызвала
катастрофу с Маньон.
Однажды, вскоре после того как Маньон передала Эпонинезаписку
относительно улицы Плюме, полиция произвела облаву на улице Клошперс; Маньон
была схвачена, мамзель Мисс также, и все подозрительное население дома
попало в расставленные сети. Оба мальчика играли на заднем дворе и не видели
полицейского налета. Когда им захотелось вернуться домой, дверь оказалась
запертой, а дом пустым. Башмачник, державший мастерскую напротив, позвал их
и сунул им бумажку, оставленную для них "матерью". На бумажке был адрес:
"Г-н Барж, управляющий, улица Сицилийского короля, N 8". "Вы больше здесь не
живете, - сказал им башмачник. - Идите туда. Это совсем близко. Первая улица
налево. Спрашивайте дорогу по этой бумажке".
Дети двинулись в путь; старший вел младшего, держа в руке бумажку,
которая должна была указывать им дорогу. Было холодно, плохо сгибавшиеся
окоченевшие пальчики едва удерживали бумажку. На повороте улицы Клошперс
порыв ветра вырвал ее, а так как время близилось к ночи, ребенок не мог ее
найти.
Они пустились блуждать по улицам наугад.
Глава вторая, В КОТОРОЙ МАЛЕНЬКИЙ ГАВРОШ ИЗВЛЕКАЕТ ВЫГОДУ ИЗ ВЕЛИКОГО НАПОЛЕОНА
Весною в Париже довольно часто дуют пронизывающие насквозь резкие
северные ветры, от которых если и не леденеешь в буквальном смысле слова, то
сильно зябнешь; эти ветры, омрачающие самые погожие дни,производят
совершенно такое же действие, как холодные дуновения, которые проникают в
теплую комнату через щели окна или плохо притворенную дверь. Кажется, что
мрачные ворота зимы остались приоткрытыми и оттуда вырывается ветер. Весной
1832 года - время, когда в Европе вспыхнула первая в нынешнем столетии
страшная эпидемия, - ветры были жестокими и пронизывающими как никогда.
Приоткрылись ворота еще более леденящие, чем ворота зимы. То были ворота
гробницы. В этих северных ветрах чувствовалось дыхание холеры.
С точки зрения метеорологической, особенностью этих холодных ветров
было то, что они вовсе не исключали сильного скопления электричества в
воздухе. И той весной разражались частые грозы с громом и молнией.
Однажды вечером, когда ветер дул с такой силой, как будто возвратился
январь, и когда горожане снова надели теплые плащи, маленький Гаврош,
веселый, как всегда, хотя и дрожащий от холода в своих лохмотьях, замирая от
восхищения, стоял перед парикмахерской близ Орм-Сен-Жерве. Он был наряжен
в женскую шерстяную, неизвестно где подобранную шаль, из которой сам
соорудил себе шарф на шею. Маленький Гаврош, казалось, был очарован восковой
невестой в платье с открытым лифом, с венком из флер-д'оранжа, которая
вращалась в окне между двух кенкетов, улыбаясь прохожим. На самом деле он
наблюдал за парикмахерской, соображая, не удастся ли ему "слямзить" с
витрины кусок мыла, чтобы потом продать его за одно су парикмахеру из
предместья. Ему нередко случалось позавтракать с помощью такого вот кусочка.
Он называл этот род работы, к которому имел призвание, "брить брадобреев".
Созерцая невесту и посматривая на кусок мыла, он бормотал:
- Во вторник... Нет, не во вторник... Разве во вторник?.. А может, и во
вторник... Да, во вторник.
К чему относился этот монолог, так и осталось невыясненным.
Если он имел отношение к последнему обеду Гавроша, то с тех пор прошло
уже три дня, так как сегодня была пятница.
Цирюльник, бривший постоянного клиента в своей хорошо натопленной
цирюльне, время от времени искоса поглядывал на этого врага, на этого
наглого озябшего мальчишку, руки которого были засунуты в карманы, а мысли,
по-видимому, бродили бог весть где.
Покамест Гаврош изучал невесту, витрину и виндзорское мыло, двое ребят,
один меньше другого и оба меньше его, довольно чисто одетые, один лет семи,
другой лет пяти, робко повернули дверную ручку и, войдя в цирюльню,
попросили чего-то, может быть, милостыни, жалобным шепотом, больше похожим
на стону чем на мольбу. Они говорили оба одновременно, в разобрать их слова
было невозможно, потому что голос младшего прерывали рыдания, а старший
стучал зубами от холода. Рассвирепевший цирюльник, не выпуская бритвы,
обернулся к ним и, подталкивая старшего правой рукой, а младшего коленом,
выпроводил их да улицу и запер дверь.
- Только холоду зря напустили! - проворчал он.
Дети, плача, пошли дальше. Тем временем надвинулась туча, заморосил
дождь. Гаврош догнал их и спросил:
- Что с вами стряслось, птенцы?
- Мы не знаем, где нам спать, - ответил старший.
- Только-то? - удивился Гаврош. - Подумаешь, большое дело! Стоит из-за
этого реветь. Глупыши!
Сохраняявидслегканасмешливогопревосходства, он принял
снисходительно мягкий тон растроганного начальника:
- Пошли за мной, малявки.
- Хорошо, сударь, - сказал старший.
Двое детей послушно последовали за ним, как последовали быза
архиепископом. Они даже перестали плакать.
Гаврош пошел по улице Сент-Антуан, по направлению к Бастилии.
На ходу он обернулся и бросил негодующий взгляд на цирюльню.
- Экий бесчувственный! Настоящая вобла! - бросил он.-Верно,
англичанишка какой-нибудь.
Гулящая девица, увидев трех мальчишек, идущих гуськом, с Гаврошем во
главе, разразилась громким смехом, из чего явствовало, что она относится к
этой компании неуважительно.
- Здравствуйте, мамзель Для-всех! - приветствовал ее Гаврош.
Минуту спустя, вспомнив опять парикмахера, он прибавил:
- Я ошибся насчет той скотины: это не вобла, а кобра. Эй, брадобрей, я
найду слесарей, мы приладим тебе погремушку на хвост!
Парикмахер пробудил в нем воинственность. Перепрыгивая через ручей, он
обратился к бородатой привратнице, стоявшей с метлой в руках и достойной
встретить Фауста на Брокене:
- Сударыня! Вы всегда выезжаете на собственной лошади?
И тут же забрызгал грязью лакированные сапоги какого-то прохожего.
- Шалопай! - крикнул взбешенный прохожий.
Гаврош высунул нос из своей шали.
- На кого изволите жаловаться?
- На тебя, - ответил прохожий.
- Контора закрыта, - выпалил Гаврош. - Я больше не принимаю жалоб.
Идя дальше, он заметил под воротамизакоченевшуюнищенкулет
тринадцати-четырнадцати в такой короткой одежонке, что видны были ее колени.
Она выросла из своих нарядов. Рост может сыграть злую шутку. Юбка становится
короткой к тому времени, когда нагота становится неприличной.
- Бедняжка! - сказал Гаврош. - У ихней братии и штанов-то нету.
Замерзла небось. На, держи!
Размотав на шее теплую шерстяную ткань, он накинул ее на худые,
посиневшие плечики нищенки, и шарф снова превратился в шаль.
Девочка изумленно посмотрела на него и приняла шаль молча. На известной
ступени нужды бедняк, отупев, не жалуется больше на зло и не благодарит за
добро.
- Бр-р-р! - застучал зубами Гаврош, дрожа сильнее, чем святой Мартин,
который сохранил по крайней мере половину своего плаща.
При этом "бр-р-р" дождь, словно еще сильней обозлившись, полил как из
ведра. Так злые небеса наказуют за добрые деяния.
- Ах так? - воскликнул Гаврош. - Это еще что такое? Опять полил?
Господи боже! Если так будет продолжаться, я отказываюсь платить за воду!
И он опять зашагал.
- Ну ничего, - прибавил он, взглянув на нищенку, съежившуюся под шалью,
- у нее надежная шкурка. - И, взглянув на тучу, крикнул:
- Вот тебя и провели!
Дети старались поспевать за ним.
Когда они проходили мимо одной из витрин, забранных частой решеткой, -
это была булочная, ибо хлеб, подобно золоту, держат за железной решеткой, -
Гаврош обернулся:
- Да, вот что, малыши, вы обедали?
- Мы с утра ничего не ели, сударь, - ответил старший.
- Значит, у вас нет ни отца, ни матери? - с величественным видом
спросил Гаврош.
- Извините, сударь, у нас есть и папа и мама, только мы не знаем, где
они.
- Иной раз это лучше, чем знать, - заметил Гаврош - он был мыслителем.
- Вот уже два часа как мы идем, - продолжал старший, - мы искали
чего-нибудь около тумб, но ничего не нашли.
- Знаю, - сказал Гаврош. - Собаки подобрали, они все пожирают.
И, помолчав, прибавил:
- Так, значит, мы потеряли родителей. И мы не знаем, что нам делать.
Это никуда не годится, ребята. Заблудиться, когда ты уже в летах! Нужно,
однако, пожевать чего-нибудь.
Больше вопросов он им не задавал. Остаться без жилья - что может быть
проще?
Старший мальчуган, к которому почти вернулась свойственная детству
беззаботность, воскликнул:
- Смешно! Ведь мама-то говорила, что в вербное воскресенье поведет нас
за освященной вербой...
- Для порки, - закончил Гаврош.
- Моя мама, - начал снова старший, - настоящая дама, она живет с
мамзель Мисс...
- Фу-ты-ну-ты - ножки-гнуты, - подхватил Гаврош.
Тут он остановился и стал рыться и шарить во всех тайниках своих
лохмотьев.
Наконец он поднял голову с видом, долженствовавшим выражать лишь
удовлетворение, но на самом деле торжествующим.
- Спокойствие, младенцы! Хватит на ужин всем троим.
Не дав малюткам времени изумиться, он втолкнул их обоих в булочную,
швырнул свое су на прилавок и крикнул:
- Продавец, на пять сантимов хлеба!
"Продавец", оказавшийся самим хозяином, взялся за нож и хлеб.
- Три куска, продавец! - крикнул Гаврош.
И прибавил с достоинством:
- Нас трое.
Заметив, что булочник, внимательно оглядев трех покупателей, взял
пеклеванный хлеб, он глубоко засунул палец в нос и, втянув воздух с таким
надменным видом, будто угостился понюшкой из табакерки Фридриха Великого,
негодующе крикнул булочнику прямо в лицо:
- Этшкое?
Тех из наших читателей, которые вообразили бы, что это русское или
польское слово, или же воинственный клич, каким перебрасываются через
пустынные пространства, от реки до реки,иоваииботокудосы,мы
предупреждаем, что слово это они (наши читатели) употребляют ежедневно и что
оно заменяет фразу: "Это что такое?" Булочник это прекрасно понял в ответил:
- Как что? Это хлеб, очень даже хороший, хлеб второго сорта.
- Вы хотите сказать - железняк? - возразил Гаврош спокойно и холодно-
негодующе. - Белого хлеба, продавец! Чистяка! Я угощаю.
Булочник не мог не улыбнуться и, нарезая белого хлеба, жалостливо
посматривал на них, что оскорбило Гавроша.
- Эй вы, хлебопек! - сказал он. - Что это вы вздумали снимать с нас
мерку?
Если бы их всех троих поставить друг на друга, то они вряд ли составили
бы сажень.
Когда хлеб был нарезан и булочник бросил в ящик су, Гаврош обратился к
детям:
- Лопайте.
Мальчики с недоумением посмотрели на него.
Гаврош рассмеялся:
- А, вот что! Верно, они этого еще не понимают, не выросли. - И,
прибавив: - Ешьте, - он протянул каждому из них по куску хлеба.
Решив, что старший более достоин беседовать с ним, а потому заслуживает
особого поощрения и должен быть избавлен от всякого беспокойства при
удовлетворении своего аппетита, он сказал, сунув ему самый большой кусок:
- Залепи-ка это себе в дуло.
Один кусок был меньше других; он взял его себе.
Бедные дети изголодались, да и Гаврош тоже. Усердно уписывая хлеб, они
толклись в лавочке, и булочник, которому было уплачено, теперь уже смотрел
на них недружелюбно.
- Выйдем на улицу, - сказал Гаврош.
Они снова пошли по направлению к Бастилии.
Время от времени, если им случалось проходить мимо освещенных лавочных
витрин, младший останавливался и смотрел на оловянные часики, висевшие у
него на шее на шнурочке.
- Ну не глупыши? - говорил Гаврош.
Потом задумчиво бормотал:
- Будь у меня малыши, я бы за ними получше смотрел.
Когда они доедали хлеб и дошли уже до угла мрачной Балетной улицы, в
глубине которой виднеется низенькая, зловещая калитка тюрьмы Форс, кто-то
сказал:
- А, это ты, Гаврош?
- А, это ты, Монпарнас? - ответил Гаврош.
К нему подошел какой-то человек, и человек этот был не кто иной, как
Монпарнас; хоть он и переоделся и нацепил синие окуляры, тем не менее Гаврош
узнал его.
- Вот так штука! - продолжал Гаврош. - Твоя хламида такого же цвета,
как припарки из льняного семени, а синие очки - точь-в-точь докторские. Все
как следует, одно к одному, верь старику!
- Тише! - одернул его Монпарнас. - Не ори так громко!
И оттащил Гавроша от освещенной витрины.
Двое малышей, держась за руки, машинально пошли за ними.
Когда они оказались под черным сводом ворот, укрытые от взглядов
прохожих и от дождя, Монпарнас спросил:
- Знаешь, куда я иду?
- В монастырь Вознесение-Поневоле {Эшафот. (Прим авт.)}, - ответил
Гаврош.
- Шутник! Я хочу разыскать Бабета, - продолжал Монпарнас.
- Ах, ее зовут Бабетой! - ухмыльнулся Гаврош.
Монпарнас понизил голос:
- Не она, а он.
- Ах, так это ты насчет Бабета?
- Да, насчет Бабета.
- Я думал, он попал в конверт.
- Он его распечатал, - ответил Монпарнас и поспешил рассказать
мальчику, что утром Бабет, которого перевели в Консьержери, бежал, взяв
налево, вместо того чтобы пойти направо, в "коридор допроса".
Гаврош подивился его ловкости.
- Ну и мастак! - сказал он.
Монпарнас сообщил подробности побега, а в заключение сказал:
- Ты не думай, это еще не все!
Гаврош, слушая Монпарнаса, взялся за трость, которую тот держал в руке,
машинально потянул за набалдашник, и наружу вышло лезвие кинжала.
- Ого! - сказал он, быстро вдвинув кинжал обратно. - Ты захватил с
собой телохранителя, одетого в штатское.
Монпарнас подмигнул.
- Черт возьми! - воскликнул Гаврош. - Уж не собираешься ли ты
схватиться с фараонами?
- Как знать, - с равнодушным видом ответил Монпарнас, - булавка никогда
не помешает.
- Что же ты думаешь делать сегодня ночью?
Монпарнас снова напустил на себя важность и процедил сквозь зубы:
- Так, кое-что.
Затем, переменив разговор, воскликнул:
- Да, кстати!
- Ну?
- На днях случилась история. Вообрази только. Встречаю я одного буржуа.
Он преподносит мне в подарок проповедь и свой кошелек. Я кладу все это в
карман. Минуту спустя шарю рукой в кармане, а там - ничего.
- Кроме проповеди, - добавил Гаврош.
- Ну, а ты, - продолжал Монпарнас, - куда идешь?
Гаврош показал ему на своих подопечных и ответил:
- Иду укладывать спать этих ребят.
- Где же ты их уложишь?
- У себя.
- Где это у тебя?
- У себя.
- Значит, у тебя есть квартира?
- Есть.
- Где же это?
- В слоне, - ответил Гаврош.
Монпарнаса трудно было чем-нибудь удивить, но тутонневольно
воскликнул:
- В слоне?
- Ну да, в слоне! - подтвердил Гаврош. - Штотуткоо?
Вот еще одно слово из того языка, на котором никто не пишет, но все
говорят. "Штотуткоо" означает: "Что ж тут такого?"
Глубокомысленное замечание гамена вернуло Монпарнасу спокойствие и
здравый смысл. По-видимому, он проникся наилучшими чувствами к квартире
Гавроша.
- А в самом деле! - сказал он. - Слон так слон. А что, там удобно?
- Очень удобно, - ответил Гаврош. - Там, правда, отлично. И нет таких
сквозняков, как под мостами.
- Как же ты туда входишь?
- Так и вхожу.
- Значит, там есть лазейка? - спросил Монпарнас.
- Черт возьми! Об этом помалкивай. Между передними ногами. Шпики ее не
заметили.
- И ты взбираешься наверх? Так, понимаю.
- Простой фокус. Раз, два - и готово, тебя уже нет.
Помолчав, Гаврош добавил:
- Для этих малышей у меня найдется лестница.
Монпарнас расхохотался:
- Где, черт тебя побери, ты раздобыл этих мальчат?
- Это мне один цирюльник подарил на память, - не задумываясь, ответил
Гаврош. Вдруг Монпарнас задумался.
- Ты узнал меня слишком легко, - пробормотал он.
Вынув из кармана две маленькие штучки, попросту - две трубочки от
перьев, обмотанные ватой, он всунул их по одной в каждую ноздрю. Нос сразу
изменялся.
- Это тебе к лицу, - сказал Гаврош, - сейчас ты уже не кажешься таким
уродливым. Ходи так всегда.
Монпарнас был красивый малый, но Гаврош был насмешник.
- Без шуток, - сказал Монпарнас, - как ты меня находишь?
Голос тоже у него был теперь совсем другой. В мгновение ока Монпарнас
стал неузнаваем.
- Покажи-ка нам Пет-р-рушку! - воскликнул Гаврош.
Малютки, которые до сих пор ничего не слушали и были заняты делом,
ковыряя у себя в носу, приблизились, услышав это имя, и с радостным
восхищением воззрились на Монпарнаса.
К сожалению, Монпарнас был озабочен.
Он положил руку на плечо Гавроша и произнес, подчеркивая каждое слово:
- Слушай, парень, следи глазом: ежели бы я на площади гулял с моим
догом, моим дагом и моим дигом, да если бы вы мне подыграли десять двойных
су, а я не прочь ведь игрануть, - так и быть, гляди, глупыши! Но ведь сейчас
не масленица.
Эта странная фраза произвела на мальчика должное впечатление. Он живо
обернулся, внимательно оглядел все вокруг своими маленькими блестящими
глазами и заметил в нескольких шагах полицейского, стоявшего к ним спиной. У
Гавроша вырвалось:
- Вон оно что!
Но он сдержался и, пожав руку Монпарнасу, сказал:
- Ну, прощай, я пойду с моими малышами к слону. В случае, если я тебе
понадоблюсь ночью, можешь меня там найти. Я живу на антресолях. Привратника
у меня нет. Спросишь господина Гавроша.
- Ладно, - молвил Монпарнас.
Они расстались. Монпарнас направился к Гревской площади, Гаврош - к
Бастилии. Пятилетний мальчуган, тащившийся за своим братом, которого в свою
очередь тащил Гаврош, несколько раз обернулся, чтобы поглядеть на уходившего
"Петр-р-рушку".
Непонятная фраза, которою Монпарнас предупредил Гавроша о присутствии
полицейского, содержала только один секрет: звукосочетание диг, повторенное
раз пять или шесть различным способом. Слог диг не произносится отдельно,
но, искусно вставленный в слова какой-нибудь фразы, обозначает: "Будем
осторожны, нельзя говорить свободно". Кроме того, в фразе Монпарнаса были
еще литературные красоты, ускользнувшие от Гавроша: мой дог, мой даг и мой
диг - выражение на арго тюрьмы Тампль, обозначавшее: "моя собака, мой нож и
моя жена", весьма употребительное среди шутов и скоморохов того великого
века, когда писал Мольер и рисовал Калло.
Лет двадцать тому назад, в юго-восточном углу площади Бастилия, близ
пристани, у канала, прорытого на месте старого рва крепости-тюрьмы, виднелся
причудливый монумент, исчезнувший из памяти парижан, но достойный оставить в
ней какой-нибудь след, потому что он был воплощением мысли "члена Института,
главнокомандующего египетской армией".
Мы говорим "монумент", хотя это был только его макет. Но этот самый
макет, этот великолепный черновойнабросок,этотграндиозныйтруп
наполеоновской идеи, развеянной двумя-тремя порывами ветра событийи
отбрасываемой ими все дальше от нас, стал историческим и приобрел нечто
завершенное, противоречащее его временному назначению. Это был слон вышиной
в сорок футов, сделанный из досок и камня, с башней на спине, наподобие
дома; когда-то маляр выкрасил его в зеленый цвет, а небо, дождь и время
перекрасили его в черный. В этом пустынном открытом углу площади широкий лоб
колосса, его хобот, клыки, башня, необъятный круп, черные,подобные
колоннам, ноги вырисовывались ночью на звездном фоне небастрашным,
фантастическим силуэтом. Что он обозначал - неизвестно. Это было нечто вроде
символического изображения народной мощи. Это было мрачно, загадочно и
огромно. Это было исполинское привидение, вздымавшееся у вас на глазах рядом
с невидимым призраком Бастилии.
Иностранцы редко осматривали это сооружение, прохожие вовсе не смотрели
на него. Слон разрушался с каждым годом; отвалившиеся куски штукатурки
оставляли на его боках после себя отвратительные язвины. "Эдилы", как
выражаются на изящном арго салонов, забыли о нем с 1814 года. Он стоял
здесь, в своем углу, угрюмый, больной, разрушающийся, окруженный сгнившей
изгородью, загаженный пьяными кучерами; трещины бороздили его брюхо, из
хвоста выпирал прут от каркаса, высокая трава росла между ногами. Так как
уровень площади в течение тридцати лет становился вокруг него все выше
благодаря медленному и непрерывному наслоению земли, которое незаметно
поднимает почву больших городов, то он очутился во впадине, как будто земля
осела под ним. Он стоял загрязненный, непризнанный, отталкивающийи
надменный - безобразный на взгляд мещан, грустный на взгляд мыслителя. Он
чем-то напоминал груду мусора, который скоро выметут, и одновременно нечто
исполненное величия, что будет вскоре развенчано.
Как мы уже сказали, ночью его облик менялся. Ночь - это стихия всего,
что сродни мраку. Как только спускались сумерки, старый слон преображался;
он приобретал спокойный и страшный облик в грозной невозмутимости тьмы.
Принадлежа прошлому, он принадлежал ночи; мрак был к лицу исполину.
Этот памятник, грубый, шершавый, коренастый, тяжелый, суровый, почти
бесформенный, но несомненно величественный и отмеченный печатью великолепной
и дикой важности, исчез, и теперь там безмятежно царствует что-то вроде
гигантской печи, украшеннойтрубойизаступившейместосумрачной
девятибашенной Бастилии, почти так же, как буржуазный строй заступает место
феодального. Совершенно естественно для печи быть символом эпохи, могущество
которой таится в паровом котле. Эта эпоха пройдет, она уже прошла; люди
начинают понимать, что если сила и может заключаться в котле, то могущество
заключается лишь в мозгу; другими словами, ведут вперед и влекут за собой
мир не локомотивы, а идеи. Прицепляйте локомотивы к идеям, это хорошо, но не
принимайте коня за всадника.
Как бы там ни было, возвращаясь к площади Бастилии, мы можем сказать
одно: творец слона и при помощи гипса достиг великого; творец печной трубы и
из бронзы создал ничтожное.
Печная труба, которую окрестили звучным именем, назвав ее Июльской
колонной, этот неудавшийся памятник революции-недоноска, был в 1832 году еще
закрыт огромной деревянной рубашкой, об исчезновении которой мы лично
сожалеем, и длинным дощатым забором, окончательно отгородившим слона.
К этому-то углу площади, едва освещенному отблеском далекого фонаря,
Гаврош и направился со своими двумя "малышами".
Да будет нам дозволено прервать здесь наш рассказ и напомнить, что мы
не извращаем действительности и что двадцатьлеттомуназадсуд
исправительной полиции осудил ребенка, застигнутого спящим внутри того же
бастильского слона, за бродяжничество и повреждение памятника.
Отметив этот факт, продолжаем.
Подойдя к колоссу, Гаврош понял, какое действиеможетоказать
бесконечно большое на бесконечно малое, и сказал:
- Птенцы, не бойтесь!
Затем он пролез через щель между досок забора, очутился внутри ограды,
окружавшей слона, и помог малышам пробраться сквозь отверстие. Дети, слегка
испуганные, молча следовали за Гаврошем, доверяясьэтомумаленькому
привидению в лохмотьях, которое дало им хлеба и обещало ночлег.
У забора лежала лестница, которою днем пользовались рабочие соседнего
дровяного склада. Гаврош с неожиданной силой поднял ее и прислонил к одной
из передних ног слона. Там, куда упиралась лестница, можно было заметить в
брюхе колосса черную дыру. Гаврош указал своим гостям на лестницу и дыру.
- Взбирайтесь и входите, - сказал он.
Мальчики испуганно переглянулись.
- Вы боитесь, малыши! - вскричал Гаврош и прибавил: - Сейчас увидите.
Он обхватил шершавую ногу слона и в мгновение ока, не удостоив лестницу
внимания, очутился у трещины. Он проник в нее наподобие ужа, скользнувшего в
щель, и провалился внутрь, а мгновение спустя дети неясно различили его
бледное лицо, появившееся, подобно беловатому, тусклому пятну, на краю дыры,
затопленной мраком.
- Ну вот, - крикнул он, - лезьте же, младенцы! Увидите, как тут хорошо!
Лезь ты! - крикнул он старшему. - Я подам тебе руку.
Дети подталкивали друг друга. Гаврош внушал им не только страх, но и
доверие, а кроме того, шел сильный дождь. Старший осмелел. Младший, увидев,
что его брат поднимается, оставив его одного между лап огромного зверя,
хотел разреветься, но не посмел.
Старший, пошатываясь, карабкался по перекладинам лестницы; Гаврош
подбадривал его восклицаниями, словно учитель фехтования - ученика или
погонщик - мула:
- Не трусь!
- Так, правильно!
- Лезь же, лезь!
- Ставь ногу сюда!
- Руку туда!
- Смелей!
Когда уже можно было дотянуться до мальчика, он вдруг крепко схватил
его за руку и подтянул к себе.
- Попался! - сказал Гаврош.
Малыш проскочил в трещину.
- Теперь, - сказал Гаврош, - подожди меня. Сударь!Потрудитесь
присесть.
Выйдя из трещины таким же образом, каким вошел в нее, он с проворством
обезьяны скользнул вдоль ноги слона, спрыгнул в траву, схватил пятилетнего
мальчугана в охапку, поставил его на самую середину лестницы, потом начал
подниматься позади него, крича старшему:
- Я его буду подталкивать, а ты тащи к себе! В одно мгновение малютка
был поднят, втащен, втянут, втолкнут, засунут в дыру, так, что не успел
опомниться, а Гаврош, вскочив вслед за ним, пинком ноги сбросил лестницу в
траву, захлопал в ладоши и закричал:
- Вот мы и приехали! Да здравствует генерал Лафайет!
После этого взрыва веселья он прибавил:
- Ну, карапузы, вы у меня дома!
Гаврош на самом деле был у себя дома.
О, неожиданная полезность бесполезного! Благостыня великих творений!
Доброта исполинов! Этот необъятный памятник, заключавший мысль императора,
стал гнездышком гамена. Ребенок был принят под защиту великаном. Разряженные
буржуа, проходившие мимо слона на площади Бастилии, презрительно меряя его
выпученными глазами, самодовольно повторяли: "Для чего это нужно?" Это нужно
было для того, чтобы спасти от холода, инея, града, дождя, чтобы защитить от
зимнего ветра, чтобы избавить от ночлега в грязи, кончающегося лихорадкой, и
от ночлега в снегу, кончающегося смертью, маленькое существо, не имевшее ни
отца, ни матери, ни хлеба, ни одежды, ни пристанища. Это нужно было для
того, чтобы приютить невинного, которого общество оттолкнуло от себя. Это
нужно было для того, чтобы уменьшить общественную вину. Это была берлога,
открытая для того, перед кем все двери были закрыты. Казалось, жалкий,
дряхлый, заброшенный мастодонт, покрытый грязью, наростами, плесенью и
язвами, шатающийся, весь в червоточине, покинутый, осужденный, похожий на
огромногонищего, который тщетно выпрашивал, как милостыню,
доброжелательного взгляда на перекрестках, сжалился над другим нищим - над
жалким пигмеем, который разгуливал без башмаков, не имел крыши над головой,
согревал руки дыханием, был одет в лохмотья, питался отбросами. Вот для чего
нужен был бастильский слон. Мысль Наполеона, презренная людьми, была
подхвачена богом. То, что могло стать только славным, стало величественным.
Императору, для того чтобы осуществить задуманное, нужны были порфир,
бронза, железо, золото, мрамор; богу было достаточно старых досок, балок и
гипса. У императора был замысел гения: вэтомисполинскомслоне,
вооруженном, необыкновенном, с поднятым хоботом, с башней на спине, с
брызжущими вокруг него веселыми живительными струями воды, онхотел
воплотить народ. Бог сделал нечто более великое: он дал в нем пристанище
ребенку.
Дыра, через которую проник Гаврош, была, как мы упомянули, едва видимой
снаружи, скрытой под брюхом слона трещиной, столь узкой, что сквозь нее
могли пролезть только кошки и дети.
- Начнем вот с чего, - сказал Гаврош, - скажем привратнику, что нас нет
дома.
Нырнув во тьму с уверенностью человека, знающего свое жилье, он взял
доску и закрыл ею дыру.
Затем Гаврош снова нырнул во тьму. Дети услышали потрескивание спички,
погружаемой в бутылочку с фосфорным составом. Химических спичек тогда еще не
существовало; огниво Фюмада олицетворяло в ту эпоху прогресс.
Внезапный свет заставил их зажмурить глаза; Гаврош зажег конец фитиля,
пропитанного смолой, так называемую "погребную крысу". "Погребная крыса"
больше дымила, чем освещала, и едва позволяла разглядеть внутренность слона.
Гости Гавроша, оглянувшись вокруг, испытали нечто подобное тому, что
испытал бы человек, запертый в большую гейдельбергскую бочку или еще точнее,
что должен был испытать Иона в чреве библейского кита. Огромный скелет вдруг
предстал пред ними и словно обхватил их. Длинная потемневшая верхняя балка,
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145
146
147
148
149
150
151
152
153
154
155
156
157
158
159
160
161
162
163
164
165
166
167
168
169
170
171
172
173
174
175
176
177
178
179
180
181
182
183
184
185
186
187
188
189
190
191
192
193
194
195
196
197
198
199
200
201
202
203
204
205
206
207
208
209
210
211
212
213
214
215
216
217
218
219
220
221
222
223
224
225
226
227
228
229
230
231
232
233
234
235
236
237
238
239
240
241
242
243
244
245
246
247
248
249
250
251
252
253
254
255
256
257
258
259
260
261
262
263
264
265
266
267
268
269
270
271
272
273
274
275
276
277
278
279
280
281
282
283
284
285
286
287
288
289
290
291
292
293
294
295
296
297
298
299
300
301
302
303
304
305
306
307
308
309
310
311
312
313
314
315
316
317
318
319
320
321
322
323
324
325
326
327
328
329
330
331
332
333
334
335
336
337
338
339
340
341
342
343
344
345
346
347
348
349
350
351
352
353
354
355
356
357
358
359
360
361
362
363
364
365
366
367
368
369
370
371
372
373
374
375
376
377
378
379
380
381
382
383
384
385
386
387
388
389
390
391
392
393
394
395
396
397
398
399
400
401
402
403
404
405
406
407
408
409
410
411
412
413
414
415
416
417
418
419
420
421
422
423
424
425
426
427
428
429
430
431
432
433
434
435
436
437
438
439
440
441
442
443
444
445
446
447
448
449
450
451
452
453
454
455
456
457
458
459
460
461
462
463
464
465
466
467
468
469
470
471
472
473
474
475
476
477
478
479
480
481
482
483
484
485
486
487
488
489
490
491
492
493
494
495
496
497
498
499
500
501
502
503
504
505
506
507
508
509
510
511
512
513
514
515
516
517
518
519
520
521
522
523
524
525
526
527
528
529
530
531
532
533
534
535
536
537
538
539
540
541
542
543
544
545
546
547
548
549
550
551
552
553
554
555
556
557
558
559
560
561
562
563
564
565
566
567
568
569
570
571
572
573
574
575
576
577
578
579
580
581
582
583
584
585
586
587
588
589
590
591
592
593
594
595
596
597
598
599
600
601
602
603
604
605
606
607
608
609
610
611
612
613
614
615
616
617
618
619
620
621
622
623
624
625
626
627
628
629
630
631
632
633
634
635
636
637
638
639
640
641
642
643
644
645
646
647
648
649
650
651
652
653
654
655
656
657
658
659
660
661
662
663
664
665
666
667
668
669
670
671
672
673
674
675
676
677
678
679
680
681
682
683
684
685
686
687
688
689
690
691
692
693
694
695
696
697
698
699
700
701
702
703
704
705
706
707
708
709
710
711
712
713
714
715
716
717
718
719
720
721
722
723
724
725
726
727
728
729
730
731
732
733
734
735
736
737
738
739
740
741
742
743
744
745
746
747
748
749
750
751
752
753
754
755
756
757
758
759
760
761
762
763
764
765
766
767
768
769
770
771
772
773
774
775
776
777
778
779
780
781
782
783
784
785
786
787
788
789
790
791
792
793
794
795
796
797
798
799
800
801
802
803
804
805
806
807
808
809
810
811
812
813
814
815
816
817
818
819
820
821
822
823
824
825
826
827
828
829
830
831
832
833
834
835
836
837
838
839
840
841
842
843
844
845
846
847
848
849
850
851
852
853
854
855
856
857
858
859
860
861
862
863
864
865
866
867
868
869
870
871
872
873
874
875
876
877
878
879
880
881
882
883
884
885
886
887
888
889
890
891
892
893
894
895
896
897
898
899
900
901
902
903
904
905
906
907
908
909
910
911
912
913
914
915
916
917
918
919
920
921
922
923
924
925
926
927
928
929
930
931
932
933
934
935
936
937
938
939
940
941
942
943
944
945
946
947
948
949
950
951
952
953
954
955
956
957
958
959
960
961
962
963
964
965
966
967
968
969
970
971
972
973
974
975
976
977
978
979
980
981
982
983
984
985
986
987
988
989
990
991
992
993
994
995
996
997
998
999
1000