то, что сейчас является его страданием, станет позднее спасением. Во всяком
случае, порицать борющихся не следует: однаиздвухсторонявно
заблуждается; право не стоит, подобно колоссу Родосскому, сразу на двух
берегах - одной ногой опираясь на республику, другою - на монархию; оно
неделимо и целиком находится наоднойстороне;нозаблуждающиеся
заблуждаются искренне; слепой - не преступник, вандеец - не разбойник.
Припишем же эти страшные столкновения роковому стечению обстоятельств.
Каковы бы ни были эти бури, люди за них не отвечают.
Закончим наше изложение событий.
Правительству 1830 года тотчас же пришлось туго. Вчера родившись, оно
должно было сегодня сражаться.
Едва успев утвердиться, оно сразу почувствовало смутное воздействие
сил, направленных отовсюду на июльскую систему правления, недавно созданную
и непрочную.
Сопротивление возникло на следующий же день; быть может даже, оно
родилось накануне.
С каждым месяцем возмущение росло и из тайного стало явным.
Июльская революция, как мы отмечали, плохо встреченная королями вне
Франции, была в самой Франции истолкована по-разному.
Бог открывает людям свою волю в событиях - это темный текст, написанный
на таинственном языке. Люди тотчас же делают переводы - переводы поспешные,
неправильные, полные промахов, пропусков и искажений. Оченьнемногие
понимают язык божества. Наиболее прозорливые, спокойные, проницательные
расшифровывают его медленно, и когда они приходят со своим текстом,
оказывается, что работа эта давно уже сделана - на площади выставлено
двадцать переводов. Из каждого перевода рождается партия, из каждого
искажения - фракция; каждая партия полагает, что только у нее правильный
текст, каждая фракция полагает, что истина - лишь ее достояние.
Нередко и сама власть является фракцией.
Во всех революциях встречаются пловцы, которые плывут против течения, -
это старые партии.
По мнению старых партий, признающих лишь наследственную власть божией
милостью, если революции возникают по праву на восстание, то по этому же
праву можно восставать и против них. Заблуждение! Ибо во время революции
бунтовщиком является не народ, а король. Именно революция и является
противоположностью бунта. Каждая революция, будучи естественным свершением,
заключает в самой себе свою законность, которую иногда бесчестят мнимые
революционеры; но даже запятнанная ими, она держится стойко, и даже
обагренная кровью, онавыживает.Революция-неслучайность,а
необходимость.Революция-этовозвращениеотискусственногок
естественному. Она происходит потому, что должна произойти.
Тем не менее старые легитимистские партии нападали на революцию 1830
года со всей яростью, порожденной их ложными взглядами. Заблуждения -
отличные метательные снаряды. Они умело поражали революцию там, где она была
уязвима за отсутствием брони, - за недостатком логики; они нападали на
революцию в ее королевском обличий. Они ей кричали: "Революция! А зачем же у
тебя король?" Старые партии - это слепцы, которые хорошо целятся.
Республиканцы кричали о том же. Носихстороныэтобыло
последовательно. То,чтоявлялосьслепотойулегитимистов,было
прозорливостью у демократов. 1830 год обанкротился в глазахнарода.
Негодующая демократия упрекала его в этом.
Июльское установление отражало атаки прошлого и будущего. В нем как бы
воплощалась минута, вступившая в бой и с монархическими веками и с вечным
правом.
Кроме того, перестав быть революцией и превратившись в монархию, 1830
год был обязан за пределами Франции идти в ногу с Европой. Сохранять мир -
значило еще больше усложнить положение. Гармония, которой добиваются вопреки
здравому смыслу, нередко более обременительна, чем война. Из этого глухого
столкновения, всегда сдерживаемого намордником,новсегдарычащего,
рождается вооруженный мир - разорительная политика цивилизации, самой себе
внушающей недоверие. Какова бы ни была Июльская монархия, но она вставала на
дыбы в запряжке европейских кабинетов. Меттерних охотно взял бы ее в повода.
Подгоняемая во Франции прогрессом, она в свою очередь подгоняла европейские
монархии, этих тихоходов. Взятая на буксир, она сама тащила на буксире.
А в то же время внутри страны обнищание, пролетариат, заработная плата,
воспитание, карательная система, проституция, положение женщины, богатство,
бедность, производство, потребление, распределение, обмен, валюта, кредит,
права капитала, права труда - все эти вопросы множились, нависая над
обществом черной тучей.
Вне политических партий в собственном смысле сотого слова обнаружилось
и другое движение. Демократическому брожению соответствовалоброжение
философское. Избранные умы чувствовали себя встревоженными, как и толпа;
по-другому, но в такой же степени.
Мыслители размышляли, в то время как почва - то есть народ, - изрытая
революционными течениями, дрожала под ними, словно в неярко выраженном
эпилептическом припадке. Эти мечтатели, некоторые - в одиночестве, другие -
объединившись в дружные семьи, почти в сообщества, исследовали социальные
вопросы мирно, но глубоко; бесстрастные рудокопы, они тихонько прокладывали
ходы в глубинах вулкана, мало обеспокоенные отдаленными толчками и вспышками
пламени.
Это спокойствие занимало не последнее место в ряду прекрасных зрелищ
той бурной эпохи.
Люди эти предоставили политическим партиям вопросы права, сами же
занялись вопросом человеческого счастья.
Человеческое благополучие - вот что хотели они добыть из недр общества.
Они подняли вопросы материальные, вопросы земледелия, промышленности,
торговли почти на высоту религии. В цивилизации, такой, какою она создается,
- отчасти богом и, гораздо больше, людьми, - интересы переплетаются,
соединяются и сплавляются так, что образуют настоящую скалу, по закону
движения, терпеливо изучаемому экономистами, этими геологами политики.
Люди эти, объединившиеся под разными названиями, но которых можно в
целом определить их родовым наименованием - социалисты, пытались просверлить
скалу, чтобы из нее забил живой родник человеческого счастья.
Их труды охватывали все, от смертной казни до вопроса о войне. К правам
человека, провозглашенным французской революцией, они прибавилиправа
женщины и права ребенка.
Пусть не удивляются, что мы, по разным соображениям, не исчерпываем
здесь, с точки зрения теоретической, вопросы, затронутые социалистами. Мы
ограничиваемся тем, что указываем на них.
Все проблемы, выдвинутые социалистами, за исключением космогонических
бредней, грез и мистицизма, могут быть сведены к двум основным проблемам.
Первая проблема создать материальные богатства.
Вторая проблема распределить их.
Первая проблема включает вопрос о труде.
Вторая - вопрос о плате за труд.
В первой проблеме речь идет о применении производительных сил.
Во второй - о распределении жизненных благ.
Следствием правильного применения производительных сил является мощь
общества.
Следствием правильного распределения жизненных благ является счастье
личности.
Под правильным распределением следует понимать не равное распределение,
а распределение справедливое. Основа равенства - справедливость.
Из соединения этих двух начал - мощи общества вовне и личного
благоденствия внутри - рождается социальное процветание.
Социальное процветаниеозначает - счастливый человек,свободный
гражданин, великая нация.
Англия разрешила первую из этих двух проблем. Она превосходно создает
материальные богатства, но плохо распределяет их. Такое однобокое решение
роковым образом приводит ее к двум крайностям чудовищному богатству и
чудовищной нужде. Все жизненные блага - одним, все лишения - другим, то есть
народу, причем привилегии, льготы, монополии, власть феодалов являются
порождением самого труда. Положение ложное и опасное, ибо могущество
общества зиждется тут на нищете частных лиц, а величие государства - на
страданиях отдельной личности. Это - дурно созданное величие, где сочетаются
все материальные его основы и куда не вошло ни одно нравственное начало.
Коммунизм и аграрный закон предполагают разрешить вторую проблему. Они
заблуждаются. Такое распределение убивает производство.Равныйдележ
уничтожает соревнование и, следовательно, труд. Так мясник убивает то, что
он делит на части. Стало быть, невозможно остановиться на этих притязающих
на правильности решениях. Уничтожить богатство - не значит его распределить.
Чтобы хорошо разрешить обе проблемы, их нужно рассматривать совместно.
Оба решения следует соединить, образовав из них одно.
Решите только первую из этих двух проблем, и вы станете Венецией, вы
станете Англией. Как Венеция, вы будетеобладатьмощью,созданной
искусственно, или как Англия, - материальным могуществом; выбудете
неправедным богачом. Вы погибнете или насильственным путем, как умерла
Венеция, или обанкротившись, как падет Англия. И мир предоставит вам
возможность погибнуть и пасть, потому что мир предоставляет возможность
падать и погибать всякому себялюбию, всему, что не являет собой для
человеческого рода какой-либо добродетели или идеи.
Само собой разумеется, что под Венецией, Англией мы подразумеваем не
народ, а определенный общественный строй - олигархии, стоящие над нациями, а
не самые нации. Народы всегда пользуются нашим уважением и сочувствием.
Венеция как народ возродится; Англия как аристократия падет, но Англия как
народ - бессмертна. Отметив это, пойдем дальше.
Разрешите обе проблемы: поощряйте богатогоипокровительствуйте
бедному, уничтожьте нищету, положите конец несправедливой эксплуатации
слабого сильным, наложите узду на неправую зависть того, кто находится в
пути, к тому, кто достиг цели, по-братски и точно установите оплату за труд
соответственно работе, подаритебесплатноеиобязательноеобучение
подрастающим детям, сделайте из знания основу зрелости; давая работу рукам,
развивайте и ум, будьте одновременно могущественным народом и семьей
счастливых людей, демократизируйте собственность, не отменив ее, но сделав
общедоступной, чтобы каждый гражданин без исключения был собственником, а
это легче, чем кажется, короче говоря, умейте создавать богатство и умейте
его распределять; тогда вы будете обладать материальным величием и величием
нравственным; тогда вы будете достойны называть себя Францией.
Вот что, пренебрегая некоторыми заблуждающимися сектами и возвышаясь
над ними, утверждал социализм; вот чего он искал в фактах, вот что он
подготовлял в умах.
Усилия, достойные восхищения! Святые порывы!
Эти учения,этитеории,этосопротивление,неожиданнаядля
государственного деятеля необходимость считаться с философами, только еще
намечавшиеся новые истины, попытки создать новую политику, согласованную со
старым строем и не слишком резко противоречащую революционным идеалам,
положение вещей, при котором приходилось пользоваться услугами Лафайета для
защиты Полиньяка, ощущение просвечивающего сквозь мятеж прогресса, палата
депутатов и улица, необходимость уравновешивать разгоревшиеся вокруг него
страсти, вера в революцию, быть может, некое предвидение отречения в
будущем, рожденное неосознанной покорностью высшему, неоспоримому праву,
личная честность, желание остаться верным своему роду, дух семейственности,
искреннее уважение к народу - все это поглощало Луи-Филиппа почти мучительно
и порой, при всей его стойкости и мужестве, угнетало его, давая чувствовать,
как трудно быть королем.
У него было тревожное ощущение, что почва под ним колышется, однако она
еще была твердой, так как Франция оставалась Францией более чем когда-либо.
Темные,сгрудившиесятучиоблегалигоризонт.Страннаятень,
надвигавшаяся все ближе и ближе, мало-помалу распростерлась над людьми, над
вещами, над идеями, - тень, отбрасываемая распрями и системами. Все, что
было придушено, вновь оживало и начинало бродить. Иногда совесть честного
человека задерживала дыхание - столько было нездорового в воздухе, где
софизмы перемешивались с истинами. Ватмосферетревоги,овладевшей
обществом, умы трепетали, как листья перед близящейся бурей. Вокруг было
такое скопление электричества, что в иные мгновения первый встречный, никому
дотоле неведомый, мог вызвать вспышку света. Затем снова спускалась тьма.
Время от времени глухие отдаленные раскаты грома свидетельствовали о том,
какой грозой чреваты облака.
Едва прошло двадцать месяцев после Июльской революции, как в роковом и
мрачном обличье явил себя 1832 год. Народ в нищете, труженики без хлеба,
последний принц Конде, исчезнувший во мраке, Брюссель, изгнавший династию
Нассау, как Париж - Бурбонов, Бельгия, предлагавшая себя французскому принцу
и отданная английскому, ненависть русского императора Николая, позади нас
два беса полуденных - Фердинанд ИспанскийиМигельПортугальский,
землетрясение в Италии, Меттерних, протянувший руку к Болонье, Франция,
оскорбившая Австрию в Анконе, на севере зловещий стук молотка, вновь
заколачивающего в гроб Польшу, устремленные на Францию враждебные взгляды
всей Европы, Англия - эта подозрительная союзница, готовая толкнуть то, что
накренилось, и наброситься на то, что упадет, суд пэров, прикрывающийся
Беккарией, чтобы спасти четыре головы от законного приговора, лилии,
соскобленные с кареты короля, крест, сорванныйсСобораПарижской
Богоматери, униженный Лафайет, разоренный Лафит, умерший в бедности Бенжамен
Констан, потерявший все свое влияние и скончавшийся Казимир Перье; болезнь
политическая и болезнь социальная, вспыхнувшие сразу в обеих столицах
королевства - одна в городе мысли, другая в городе труда; в Париже война
гражданская, в Лионе - война рабочих; в обоих городах один и тот же отблеск
бушующего пламени, багровый свет извергающегося вулкана на челе народа,
пришедший в исступление юг, возбужденный запад, герцогиня Беррийская в
Вандее, заговоры, злоумышления, восстания, холера - все это прибавляло к
слитному гулу идей сумятицу событий.
Глава пятая. ФАКТЫ, ПОРОЖДАЮЩИЕ ИСТОРИЮ, НО ЕЮ НЕ ПРИЗНАВАЕМЫЕ
К концу апреля все усложнилось. Брожение переходило в кипение. После
1830 года тамисямвспыхивалибунты,быстроподавляемые,но
возобновлявшиеся, - признак широко разлившегося, скрытого пожара. Назревало
нечто страшное. Проступали еще недостаточно различимые и плохо освещенные
очертания возможной революции. Франция смотрела на Париж; Париж смотрел на
Сент-Антуанское предместье.
Сент-Антуанское предместье, втайне подогреваемое, начинало бурлить.
Кабачки на улице Шарон стали серьезными и грозными - как ни странно
применение двух этих эпитетов к кабачкам.
Там просто и открыто выражали недоверие правительству. Обсуждалось во
всеуслышание: драться или сохранять спокойствие. Кое-где в комнатах за
кабачком с рабочих брали клятву, что они выйдут на улицу при первой тревоге
и "будут драться, невзирая на численность врага". Как только обязательство
было принято, человек, сидевший в углу кабачка, "повышал голос" и говорил:
Ты дал согласие! Ты поклялся! Иногда поднимались на второй этаж, и там, в
запертой комнате, происходили сцены,напоминавшиемасонскиеобряды.
Посвященного приводили к присяге "служить делу так же, как дети служат
отцу". Такова была ее формула.
В общих залах читали "крамольные" брошюры. Они поносили правительство,
как сообщает секретное донесение того времени.
Там слышались такие слова: "Мне неизвестны имена вождей. Мы узнаем о
назначенном дне только за два часа. Один рабочий сказал: Нас триста человек,
дадим каждый по десять су - вот вам сто пятьдесят франков на порох и пули.
Другой сказал: Мне не нужно шести месяцев, не нужно и двух. Не пройдет и
двух недель, как мы сравняемся с правительством. Собрав двадцать пять тысяч
человек, можно вступить в бой. Третий заявил: Я почти совсем не сплю, всю
ночь делаю патроны. Время от времени появлялись люди "хорошо одетые, по виду
буржуа", "сеяли смуту" и, держась "распорядителями", пожимали руки самым
главным, потом уходили. Они никогда не оставались больше десяти минут.
Понизив голос, они обменивались многозначительными словами: Заговор созрел.
Все готово. "Об этом твердили все, кто был там", - как выразился один из
присутствовавших. Возбуждение было таково, что однажды в переполненном
кабачке кто-то из рабочих крикнул: У нас нет оружия! Его приятель,
неумышленно пародируя обращение Бонапарта к Итальянской армии, ответил:
Оружие есть у солдат! "Когда дело касалось какой-нибудь более важной тайны,
- прибавляет один из рапортов, - то там они ее не сообщали друг другу".
Непонятно, что еще они могли скрывать после того, что ими было сказано.
Нередко такие собрания принимали регулярный характер. На иных никогда
не бывало больше восьми или десяти человек, всегда одних и тех же. На другие
ходили все, кто хотел и зал бывал так переполнен, что люди принуждены были
стоять. Одни шли туда, потому что были охвачены энтузиазмом, другие - потому
что это им было по пути на работу. Как и во время революции 1789 года, эти
собрания посещали женщины-патриотки, встречавшие поцелуем вновь прибывших.
Стали известны и другие красноречивые факты.
Человек входил в кабачок, выпивал и уходил со словами: Должок мой,
дядюшка, уплатит революция.
У кабатчика, что напротив улицыЩарон,намечалиреволюционных
уполномоченных. Избирательные записки собирали в фуражки.
Рабочие сходились на улице Котт, у фехтовальщика, который учил приемам
нападения. Там был набор оружия, состоявший из деревянных эспадронов,
тростей, палок и рапир. Настал день, когда пуговки с рапир сняли. Один
рабочий сказал: Нас двадцать пять, но я не в счет, потому что меня считают
рохлей. Этим "рохлей" впоследствии оказался не кто иной, как Кениссе.
Некоторые замыслы мало-помалу становились каким-то непонятным образом
известными. Одна женщина, подметавшая у своего дома, сказала другой: Уже
давно вовсю делают патроны. На улицах открыто читали прокламации, обращенные
к национальным гвардейцам департаментов. Одна из прокламаций была подписана:
Борто, виноторговец.
Однажды на рынке Ленуар, возле лавочки, торговавшейнастойками,
какой-то бородач, взобравшись на тумбу, громко читал с итальянским акцентом
необычное рукописное послание, казалось исходившее от некой таинственной
власти. Вокруг него собрались слушатели и рукоплескали ему. Отдельные
выражения, особенно сильно возбуждавшие толпу, были записаны: "Нашему учению
ставят препятствия, наши воззвания уничтожают, наших людей выслеживают и
заточают в тюрьмы...". "Беспорядки, имевшие место на мануфактурах, привлекли
на нашу сторону умеренных людей". "...Будущее народа создается в наших
безвестных рядах". "Выбор возможен один: действие или противодействие,
революция или контрреволюция. Внашевремябольшеневерятни
бездеятельности, ни неподвижности. С народом или против народа - вот в чем
вопрос. Другого не существует". "В тот день, когда мы окажемся для вас
неподходящими, замените нас, но до тех пор помогайте нам идти вперед". Все
это говорилось среди бела дня.
Другие выступления, еще более дерзкие, были подозрительны народу именно
своей дерзостью. 4 апреля 1832 года прохожий, вскочив на тумбу на углу улицы
св. Маргариты, вскричал: Я бабувист! Но за именем Бабефа народ учуял Жиске.
Этот человек говорил:
- Долой собственность! Левая оппозиция - это трусы и предатели. Когда
ей надо доказать, что она в здравом уме, она проповедует революцию. Она
объявляет себя демократкой, чтобы не быть побитой, и роялисткой, чтобы не
драться. Республиканцы - мокрые курицы. Не доверяйтереспубликанцам,
граждане трудящиеся!
- Молчать, гражданин шпик! - крикнул ему рабочий.
Этот окрик положил конец его речи.
Бывали и таинственные случаи.
Как-то к вечеру один рабочий встретил возле канала "хорошо одетого
господина", и тот его спросил: "Куда идешь, гражданин?" "Я не имею чести вас
знать, сударь", - ответил рабочий. "Зато я тебя хорошо знаю, - сказал тот и
прибавил: - Не бойся. Я уполномоченный комитета. Подозревают, что ты не
очень надежен. Знай: если ты что-нибудь выболтаешь, то это будет известно,
за тобой следят. - Он пожал рабочему руку и, сказав: - Мы скоро увидимся", -
ушел.
Полиция, подслушивая разговоры, отмечала уже не только в кабачках, но и
на улицах странные диалоги.
- Постарайся получить поскорей, - говорил ткач краснодеревцу.
- Почему?
- Да придется пострелять.
Двое оборванцевобменялисьследующимипримечательнымисловами,
отдававшими жакерией:
- Кто нами правит?
- Господин Филипп.
- Нет, буржуазия.
Те, кто подумает, что мы употребляем слово "жакерия" в дурном смысле,
ошибутся. Жаки - это бедняки. Право на стороне тех, кто голоден.
Слышали, как один прохожий говорил другому: "У нас отличный план
наступления".
Изконфиденциальногоразговора,происходившегомеждучетырьмя
мужчинами, сидевшими во рву на круглой площади возле Тронной заставы,
удалось расслышать: "Будет сделано все возможное, чтобы он не разгуливал
больше по Парижу".
Кто это "он"? Неизвестность, исполненная угрозы.
"Вожаки", как их называли в предместье, держались в стороне. Полагали,
что они сходятся для согласования действий в кабачке возле церкви Сент-
Эсташ. Некто, по прозвищу "Ог", председатель общества взаимопомощи портных
на улице Мондетур, считался главным посредником между вожаками и Сент-
Антуанским предместьем. Тем не менее вожаки всегда были в тени и ни одна
самая неопровержимая улика не могла поколебать замечательной сдержанности
следующего ответа, данного позже одним обвиняемым на суде пэров.
- Кто ваш руководитель? - спросили его.
- Я не знал да и не разузнавал, кто он. Впрочем, пока это были только
слова, прозрачные по смыслу, но неопределенные; иногда пустые предположения,
слухи, пересуды. Но появлялись и другие признаки.
Плотник, обшивавший тесом забор вокруг строившегося дома на улице Рейи,
нашел на этом участке клочок разорванного письма, где можно было разобрать
такие строки:
"...Необходимо, чтобы комитет принял меры с целью помешать набору людей
в секции некоторых обществ..."
И в приписке:
"Мы узнали, что на улице Фобур-Пуасоньер N 5 (б) у оружейника во дворе
имеются ружья в количестве пяти или шести тысяч. У секции совсем нет ружей".
Это привело к тому, что плотник встревожился и показал свою находку
соседям, тем более что намного дальше он подобрал другую бумажку, тоже
разорванную и еще более многозначительную. Мы воспроизводим ее начертание,
имея в виду исторический интерес этого странного документа:
------------------------------------------------------------------------
|К|Ц|Д|Р|Выучите этот листок наизусть. Потом разорвите. Посвященные
пусть |
| | | | | сделают так же, после того как вы передадите им приказания.
| | | | | Привет и братство. |
| | | | | Л. |
|||||ю ог а* фе |
-----------------------------------------------------------------------
Лица, знавшие тогда об этой таинственной находке, поняли только
впоследствии скрытое значение четырех прописных букв - это были квинтурионы,
центурионы, декурионы, разведчики, а буквы ю ог а* фе означали дату: 15
апреля 1832 года. Под каждой прописной буквой были написаныимена,
сопровождавшиеся примечательными указаниями: "К - Банерель, 8 ружей, 83
патрона. Человек надежный. Ц - Бубьер. 1 пистолет, 40 патронов; Д - Роле. 1
рапира, 1 пистолет, 1 фунт пороха; Р - Тейсье. 1 сабля, 1 патронташ. Точен;
Террор, 8 ружей. Храбрец" и т. д.
Наконец тот же плотник нашел внутри той же ограды третью бумагу, на
которой карандашом, но вполне разборчиво, был начертан следующий загадочный
список:
Единство. Вланшар. Арбр-Сек, 6.
Барра. Суаз. Счетная палата.
Костюшко. Обри-Мясник?
Ж. Ж. Р.
Кай Гракх.
Право осмотра. Дюфон. Фур.
Падение жирондистов. Дербак. Мобюэ.
Вашингтон. Зяблик, 1 пиет. 86 патр.
Марсельеза.
Главенст. народа. Мишель, Кенкампуа, Сабля.
Гош.
Марсо. Платон. Арбр-Сек.
Варшава. Тилли, продавец газеты Попюлер.
Почтенный буржуа, в чьих руках осталась записка, понял ее смысл.
По-видимому, этот список был полным перечнем секций четвертого округа
общества Прав человека с именами и адресами главарей секций. В настоящее
время, когда все эти факты, оставшиеся неизвестными, принадлежат истории,
можно их обнародовать. Нужно прибавить, что основание общества Прав человека
как будто произошло после того, как эта бумага была найдена. Возможно, то
был черновой набросок.
Тем не менее за намеками, словами и письменными свидетельствами начали
обнаруживаться дела.
На улице Попенкур, при обыске у старьевщика, в ящике комода нашли семь
листов оберточной бумаги, сложенных пополам и вчетверо; под этими листами
были спрятаны двадцать шесть четвертушек такой же бумаги, свернутых для
патронов, и карточка, на которой значилось:
Селитра 12 унций
Сера 2 унции
Уголь 2 с половиной унции
Вода 2 унции
Протокол обыска гласил, что от ящика сильно пахло порохом.
Один каменщик, возвращаясь после рабочего дня, забыл небольшой сверток
на скамье возле Аустерлицкого моста. Этот сверток отнесли на караульный
пост. Его развернули и обнаружили два напечатанных диалога, подписанных
Лотьер, песню, озаглавленную Рабочие, соединяйтесь!, и жестяную коробку с
патронами.
Один рабочий, выпивая с приятелем, в доказательство того, что ему
жарко, предложил себя пощупать: тот обнаружил у него под курткой пистолет.
На бульваре, между Пер-Лашез и Тронной заставой, дети, игравшие в самом
глухом его уголке, нашли в канаве, под кучей стружек и мусора, мешок, в
котором была форма для отливки пуль, деревянная колодка для патронов,
деревянная чашка с крупинками охотничьего пороха и чугунный котелок со
следами расплавленного свинца внутри.
Полицейские агенты, неожиданно явившись в пять часов утра к некоему
Пардону, ставшему впоследствии членом секции Баррикада-Мерри и убитому во
время восстания в апреле 1834 года, застали его стоявшим у постели; в руке у
него были патроны, изготовлением которых он занимался.
Во время обеденного перерыва на заводах и фабриках заметили двух
человек, встретившихся между заставами Пикпюс и Шарантон на узкой дорожке
дозорных, между двумя стенами, возле кабачка, у входа в который обычно
играют в сиамские кегли. Один вытащил из-под блузы и передал другому
пистолет. Вручая его, он заметил, что порох отсырел на потной груди. Он
проверил пистолет и подсыпал пороху на полку. После этого они расстались.
Некто, по имени Галле, впоследствии убитый на улице Бобур во время
апрельских событий, хвастал, что у него есть семьсот патронов и двадцать
четыре ружейных кремня.
Однажды правительство было извещено, что в предместьях роздано оружие и
двести тысяч патронов. Неделю спустя были роздано еще тридцать тысяч
патронов. Замечательно, что ни один патрон не попал в руки полиции.
Перехваченное письмо сообщало. "Недалек день, когда восемьдесят тысяч
патриотов встанут под ружье, как только пробьет четыре часа утра".
Брожение происходило открыто и, можно сказать,почтиспокойно.
Назревавшее восстание готовило бурю на глазах у правительства. Все приметы
этого пока еще тайного, но уже ощутимого кризиса были налицо. Буржуа мирно
беседовали с рабочими о том, что предстояло. Осведомлялись: "Ну как
восстание?" тем же тоном, каким спросили бы: "Как поживает ваша супруга?"
Мебельщик на улице Моро спрашивал: "Ну что ж, когда начнете?"
Другой лавочник говорил: "Скоро начнется, я знаю. Месяц тому назад вас
было пятнадцать тысяч, а теперь двадцать пять". Он предлагал свое ружье, а
сосед - маленький пистолет, за который он хотел получить семь франков.
Впрочем, революционная горячка усиливалась. Ни один уголок Парижа и
Франции не составлял исключения. Всюду ощущалось биение ее пульса. Подобно
оболочкам, которые образуются в человеческом теле вокруг тканей, пораженных
воспалительным процессом, сеть тайных обществ начала распространяться по
всей стране. Из общества Друзей народа, открытого и вместе с тем тайного,
возникло общество Прав человека, датировавшее одно из своих распоряжений так
Плювиоз, год 40-й республиканской эры, - общество, которому было суждено
пережить даже постановление уголовного суда о своем роспуске и которое, не
колеблясь, давало своим секциям многозначительные названия:
Пики.
Набат.
Сигнальная пушка.
Фригийский колпак.
21 января.
Нищие.
Бродяги.
Робеспьер.
Нивелир.
Настанет день.
Общество Прав человека породило общество Действия. Его образовали
нетерпеливые, отколовшиеся от общества и забежавшие вперед. Другие союзы
пополнялись за счет единомышленников из больших основных обществ. Члены
секций жаловались, что их тянут в разные стороны. Так образовался Галльский
союз и Организационный комитет городских самоуправлений. Так образовались
союзы: Свобода печати, Свобода личности. Народное образование. Борьба с
косвенными налогами. Затем Общество рабочих -поборниковравенства,
делившееся на три фракции: поборников равенства, коммунистов и реформистов.
Затем Армия Бастилии, род когорты, организованной по-военному: каждой
четверкой командовал капрал, десятью - сержант, двадцатью -младший
лейтенант, четырьмя десятками - лейтенант; здесь знали друг друга не больше
чем пять человек. Это выдумка, в которой осторожность сочеталась со
смелостью, казалось, была отмечена гением Венеции. Стоявший во главе
центральный комитет имел две руки - Общество действия и Армию Бастилии.
Легитимистский Союз рыцарей верности ссорил эти республиканские объединения.
Он был разоблачен и изгнан.
Парижские общества разветвлялись в главных городах. В Лионе, Нанте,
Лилле и Марселе были общества Прав человека. Карбонариев, Свободного
человека. В Эксе было революционное общество под названием Кугурда. Мы уже
упоминали о нем.
В Париже предместье Сен-Марсо кипело не меньше,чемпредместье
Сент-Антуан, учебные заведения волновались не меньше, чем предместья. Кафе
на улице Сент-Иасент и кабачок "Семь бильярдов" на улице Матюрен-Сен-Жак
служили местом сборища студентов. Общество Друзей азбуки, тесно связанное с
обществами взаимопомощи в Анжере и Кугурды - в Эксе, как известно,
устраивало собрания в кафе "Мюзен". Те же молодые люди встречались, о чем мы
уже упоминали, в кабачке "Коринф", близ улицы Мондетур. Эти собрания были
тайными. Другие, насколько допускали обстоятельства, были открытыми; об их
вызывающе смелом характере можно судить по отрывка допроса в одном из
последующих процессов: "Где происходило собрание? - На улице Мира. - У кого?
- На улице. - Какие секции были там? - Одна. - Какая? - Секция Манюэль. -
Кто был ее руководителем? - Я. - Вы еще слишком молоды, чтобы самостоятельно
принять опасное решение вступить в борьбу с правительством. Откуда вы
получали указания? - Из центрального комитета".
Армия была в такой же степени взбудоражена, как и народ,что
подтвердилось позднее волнениями в Бельфоре, Люневиле и Эпинале. Мятежники
рассчитывали на пятьдесят второй полк, пятый, восьмой, тридцать седьмой и
двадцатый кавалерийский. В Бургундии и южных городах водружали дерево
Свободы, то есть шест, увенчанный красным колпаком.
Таково было положение дел.
И это положение дел, как мы уже говорили в самом начале, особенно
сильно и остро давало себя чувствовать в Сент-Антуанском предместье. Именно
там был очаг возбуждения.
Это старинное предместье, населенное, как муравейник, работящее, смелое
и сердитое, как улей, трепетало в нетерпеливом ожидании взрыва. Там все
волновалось, но работа из-за этого не останавливалась. Ничто не могло бы
дать представления о его живом и сумрачном облике. В этом предместье под
кровлями мансард таилась ужасающая нищета; там же можно было найти людей
пылкого и редкого ума. А именно нищета и ум представляют собой особенно
грозное сочетание крайностей.
У предместья Сент-Антуан были и другие причины для волнений: на нем
всегда отражаются торговые кризисы, банкротство, стачки,безработица,
неотделимые от великих политических потрясений. Во время революции нужда - и
причина и следствие. Удар ее разящей руки отзывается и на ней самой.
Население этого предместья, исполненное неустрашимого мужества, способное
таить в себе величайший душевный пыл, всегда готовое взяться за оружие,
легко воспламеняющееся, раздраженное, непроницаемое,подготовленноек
восстанию, казалось, только ожидало искры. Каждый раз, когда на горизонте
реяли эти искры, гонимые ветром событий, нельзя было не подумать о
Сент-Антуанском предместье и о грозной случайности, поместившей у ворот
Парижа эту пороховницу страдания и мысли.
Кабачки "предместья Антуан", уже не раз упомянутые в предшествующем
очерке, известны в истории. Во времена смут здесь опьянялись словом больше,
чем вином. Здесь чувствовалось воздействие некоего пророческого духа и
веяний будущего, переполнявших сердцаивозвышавшихдушу.Кабачки
Антуанского предместья походят на таверны Авентинского холма, построенные
над пещерой Сивиллы, откуда проникали в них идущие из ее глубин священные
дуновения, - на те таверны, где столы были подобны треножникам и где пили
тот напиток, который Энний называет сивиллиным вином.
Сент-Антуанскоепредместье-этозапасноехранилищенарода.
Революционное потрясение вызывает в нем трещины, сквозь которые пробивается
верховная власть народа. Эта верховная власть может поступать дурно, у нее,
как и у всякой другой, возможны ошибки; но, даже заблуждаясь, она остается
великой. О ней можно сказать, как о слепом циклопе: Ingens {Могучий (лат).}.
В 93-м году, в зависимости от того, хороша или дурна была идея,
владевшая умами, говорил ли в них в этот день фанатизм или благородный
энтузиазм, из Сент-Антуанского предместья выходили легионы дикарей или
отряды героев.
Дикарей... Поясним это выражение. Чего хотели эти озлобленные люди,
которые в дни созидающего революционного хаоса, оборванные,рычащие,
свирепые, с дубинами наготове, с поднятыми пиками бросались на старый
потрясенный Париж? Они хотели положить конец угнетению, конец тирании, конец
войнам; они хотели работы для взрослого, грамоты для ребенка, заботы
общества для женщины, свободы, равенства, братства, хлеба длявсех,
превращения всего мира в рай земной, Прогресса. И доведенные до крайности,
вне себя, страшные, полуголые, с дубинами в руках, с проклятиями на устах,
они требовали этого святого, доброго и мирного прогресса. То были дикари,
да; но дикари цивилизации.
Они с остервенением утверждали право; пусть даже путем страха и ужаса,
но они хотели принудить человеческий род жить в раю. Они казались варварами,
а были спасителями. Скрытые под маской тьмы, они требовали света.
Наряду с этими людьми, свирепыми и страшными, - мы это признаем, - но
свирепыми и страшными во имя блага, есть и другие люди, улыбающиеся, в
расшитой золотой одежде, в лентах и звездах, в шелковых чулках, белых
перьях, желтых перчатках, лакированных туфлях; облокотившись на обитый
бархатом столик возле мраморного камина, они с кротким видом высказываются
за сохранение и поддержку прошлого, средневековья, священногоправа,
фанатизма, невежества, рабства, смертной казни и войны, вполголоса и учтиво
прославляя меч, костер и эшафот. Если бы мы были вынуждены сделать выбор
между варварами, проповедующими цивилизацию, и людьми цивилизованными,
проповедующими варварство, - мы выбрали бы первых.
Но, благодарение небу, возможен другой выбор. Нетнеобходимости
низвергаться в бездну ни ради прошлого, ни ради будущего. Ни деспотизма, ни
террора. Мы хотим идти к прогрессу пологой тропой.
Господь позаботится об этом. Сглаживание неровностей пути - в этом вся
политика бога.
Глава шестая. АНЖОЛЬРАС И ЕГО ПОМОЩНИКИ
Незадолго до этого Анжольрас, предвидя возможные события, произвел
нечто вроде скрытой проверки.
Все были на тайном собрании в кафе "Мюзен".
Введя в свою речь несколько полузагадочных, но многозначительных
метафор, Анжольрас сказал:
- Не мешает знать, чем мы располагаем и на кого можем рассчитывать. Кто
хочет иметь бойцов, должен их подготовить. Должен иметь чем воевать.
Повредить это не может. Когда на дороге быки, у прохожих больше вероятности
попасть им на рога, чем тогда, когда их нет. Подсчитаем примерно, каково
наше стадо. Сколько нас? Не стоит откладывать это на завтра. Революционеры
всегда должны спешить; у прогресса мало времени. Не будемдоверять
неожиданному. Не дадим захватить себя врасплох. Нужно пройтись по всем швам,
которые мы сделали, и посмотреть, прочны ли они. Доведем дело до конца,
доведем сегодня же. Ты, Курфейрак, пойди взгляни на политехников. Сегодня
среда - у них день отдыха. Фейи! Вы взглянете на тех, что в Гласьер, не так
ли? Комбефер обещал мне побывать в Пикпюсе. Там все клокочет. Баорель
посетит Эстрападу. Прувер! Масоны охладевают. Ты принесешь нам вести о ложе
на улице Гренель-Сент-Оноре. Жоли пойдет в клинику Дюпюитрена и пощупает
пульс у Медицинской школы. Боссюэ прогуляется до судебной палаты и поговорит
с начинающими юристами. Я же займусь Кугурдой.
- Значит, все в порядке, - сказал Курфейрак.
- Нет.
- Что же еще?
- Очень важное дело.
- Какое? - спросил Курфейрак.
- Менская застава, - ответил Аижольрас.
Он помедлил, как бы раздумывая, потом заговорил снова:
- У Менской заставы живут мраморщики, художники, ученики ваятелей. Это
ребята горячие, но склонные остывать. Я не знаю, что с ними происходит с
некоторого времени. Они думают о чем-то другом. Их пыл угасает. Они тратят
время на домино. Необходимо поговорить с ними немного, но твердо. Они
собираются у Ришфе. Там их можно застать между двенадцатью и часом. Надо бы
раздуть этот уголь под пеплом. Я рассчитывал на беспамятного Мариуса,
малого, в общем, славного, но он не появляется. Мне бы нужен был кто-нибудь
для Менской заставы. Но у меня нет людей.
- А я? - сказал Грантер. - Я-то ведь здесь!
- Ты?
- Я.
- Тебе поучать республиканцев! Тебе раздувать во имя принципов огонь в
охладевших сердцах!
- Почему же нет?
- Да разве ты на что-нибудь годишься?
- Но я некоторым образом стремлюсь к этому.
- Ты ни во что не веришь.
- Я верю в тебя.
- Грантер! Хочешь оказать мне услугу?
- Какую угодно! Могу даже почистить тебе сапоги.
- Хорошо. В таком случае не вмешивайся в наши дела. Потягивай абсент.
- Анжольрас! Ты неблагодарен.
- И ты скажешь, что готов пойти к Менской заставе? Ты на это способен?
- Я способен пойти по улице Гре, пересечь площадь Сен-Мишель, пройти
улицей Принца до улицы Вожирар, потом миновать Кармелитов, свернуть на улицу
Ассас, добраться до улицы Шерш-Миди, оставить за собой Военный совет,
пробежать по Старому Тюильри, проскочить бульвар, наконец, идя по Менскому
шоссе, пройти заставу и попасть прямо к Ришфе. Я на это способен. И мои
сапоги тоже способны.
- Знаешь ли ты хоть немного товарищей у Ришфе?
- Не так чтобы очень. Однако я с ними на "ты".
- Что же ты им скажешь?
- Я поговорю с ними о Робеспьере, черт возьми! О Дантоне. О принципах.
- Ты?!
- Я. Меня не ценят. Но когда я берусь за дело, берегись! Я читал
Прюдома, мне известен Общественный договор, я знаю назубок конституцию
Второго года! "Свобода одного гражданина кончается там, где начинается
свобода другого". И, по-твоему, я невежда? У меня в письменном столе
хранится старая ассигнация. Права человека, верховная власть народа, черт
меня побери! Я даже немного эбертист. Я могу с часами в руках толковать о
самых изумительных вещах шесть часов подряд.
- Будь посерьезнее, - сказал Анжольрас.
- Уж куда серьезнее! - ответил Грантер.
Анжольрас подумал немного и вскинул голову с видом человека, который
принял решение:
- Грантер! - сказал он значительно, - Я согласен испытать тебя.
Отправляйся к Менской заставе.
Грантер жил в меблированных комнатах рядом с кафе "Мюзен". Он ушел и
вернулся через пять минут. Он побывал дома, чтобы надеть жилет во вкусе
эпохи Робеспьера.
- Красный, - сказал он, входя и пристально глядя на Анжольраса.
Энергичным жестом он прижал обе руки к пунцовым отворотам жилета.
Подойдя к Анжольрасу, он шепнул ему на ухо:
- Не беспокойся.
Затем решительно нахлобучил шляпу и удалился. Четверть часа спустя
дальняя комната в кафе "Мюзен" была пуста. Все Друзья азбуки разошлись по
своим делам. Анжольрас, взявший на себя Кугурду, вышел последним.
Члены Кугурды из Экса, находившиеся в Париже, собирались тогда в долине
Исси, в одной из заброшенных каменоломен, многочисленных по эту сторону
Сены.
Анжольрас, шагая к местувстречи,обдумывалположениевещей.
Серьезность того, чтопроисходило,былаочевидна.Когдасобытия,
предвестники некоей скрытой общественной болезни, развиваются медленно,
малейшее осложнение останавливает их и запутывает. Вот где причина развала и
возрождения. Анжольрас прозревал блистательное восстание под темным покровом
будущего. Кто знает? Быть может, эта минута приближается. Народ, снова
завоевывающий свои права! Какое прекрасное зрелище!Революцияснова
величественно завладевает Францией, вещая миру: "Продолжениезавтра".
Анжольрас был доволен. Горнило дышало жаром. За Анжольрасом тянулась длинная
пороховая дорожка - его друзья, рассеянные по всему Парижу. Мысленно он
соединял философское проникновенное красноречие Комбефера с восторженностью
Фейи - этого гражданина мира, с пылом Курфейрака, смехом Баореля, грустью
Жана Прувера, ученостью Жоли, сарказмами Боссюэ, - все вместе производило
что-то вродепотрескивания,всюдуиодновременносопровождающееся
электрическими искрами. Все за работой. Результат, без сомнения, будет
достоин затраченных усилий. Это хорошо. И тут он вспомнил о Грантере.
"Собственно говоря, Менская застава мне почти по дороге, - сказал он себе. -
Не пойти ли мне к Ришфе? Посмотрим, что делает Грантер и чего он успел
добиться".
На колокольне Вожирар пробило час, когда Анжольрас добрался до курильни
Ришфе. Он с такой силой распахнул дверь, что она хлопнула его по спине,
скрестил руки и окинул взглядом залу, заполненную столами, людьми и табачным
дымом.
Чей-то голос грохотал в этом тумане, нетерпеливо прерываемый другими.
То был Грантер, споривший со своим противником.
Грантер сидел с кем-то за столиком из крапчатого мрамора, посыпанным
отрубями и усеянным созвездиями костяшек домино. Он стучал кулаком по этому
мрамору. Вот что услышал Анжольрас:
- Два раза шесть.
- Четверка.
- Свинья! У меня таких нет.
- Ты пропал. Двойка.
- Шесть.
- Три.
- Очко!
- Мне ходить.
- Четыре очка.
- Неважно.
- Тебе ходить.
- Я здорово промазал.
- Ты пошел правильно.
- Пятнадцать.
- И еще семь.
- Теперь у меня двадцать два. (Задумчиво.) Двадцать два!
- Ты не ожидал двойной шестерки. Если бы я ее поставил в самом начале,
вся игра пошла бы иначе.
- Та же двойка.
- Очко!
- Очко? Так вот тебе пятерка.
- У меня нет.
- Ты же ее как будто выставил?
- Да.
- Пустышка.
- Ну и везет тебе! Да... Везет! (Длительное раздумье.) Двушка.
- Очко!
- Проехал. Не надоело еще?
- Кончил!
- Ну и черт с тобой!
* Книга вторая. ЭПОНИНА *
Глава первая. ЖАВОРОНКОВО ПОЛЕ
Мариус присутствовал при неожиданной развязке событий в той западне, о
которой он предупредил Жавера; но лишь только Жавер покинул лачугу, увозя с
собой на трех фиакрах своих пленников, как Мариус тоже ускользнул из дома.
Было девять часов вечера. Мариус отправился к Курфейраку. Курфейрак больше
не был старожилом Латинского квартала: "по соображениям политическим", он
жил теперь на Стекольной улице; этот квартал принадлежал к числу тех, где в
описываемые времена охотно предоставляли убежище восстанию. Мариус сказал
Курфейраку: "Я пришел к тебе ночевать". Курфейрак стащил с кровати один из
двух тюфяков, разложил его на полу и ответил: "Готово".
На следующий день в семь часов утра Мариус отправился в дом Горбо,
заплатил за квартиру и все, что с него причиталось, тетушке Ворчунье,
нагрузил на ручную тележку книги, постель, стол, комод и два стула и
удалился, не оставив своего нового адреса, так что когда утром явился Жавер,
чтобы допросить его о вчерашних событиях, то застал только тетушку Ворчунью,
ответившую ему: "Съехал!"
Тетушка Ворчунья была убеждена, что Мариус являлся сообщником воров,
схваченных ночью. "Кто бы мог подумать! - восклицала она, болтая с соседними
привратницами. - Такой скромный молодой человек, ну прямо красная девица!"
У Мариуса было два основания для столь быстрой перемены жилья. Первое -
испытываемый им теперь ужас при мысли об этом доме, где он видел так близко,
во всем его расцвете, в самом отвратительном и свирепом обличий, социальное
уродство, быть может, еще более страшное, чем злодей богач: он видел злодея
бедняка. Второе - его нежелание участвовать в каком бы то ни было судебном
процессе, который, по всей вероятности, был неизбежен,ивыступать
свидетелем против Тенардье.
Жавер думал, что молодой человек, имени которого он не запомнил,
испугался и убежал или, быть может, даже вовсе не вернулся домой к току
времени, когда была поставлена засада; тем не менее он пытался разыскать
его, но безуспешно.
Прошел месяц, другой. Мариус все еще жил у Курфейрака. Через знакомого
начинающего адвоката, завсегдатая суда, он узнал, что Тенардье в одиночном
заключении. Каждый понедельник Мариус передавал для него в канцелярию тюрьмы
Форс пять франков.
У Мариуса денег больше не было, и он брал эти пять франков у
Курфейрака. Впервые в жизни он занимал деньги. Эти регулярно занимаемые пять
франков стали двойной загадкой: для Курфейрака, дававшего их, и для
Тенардье, получавшего их. "Для кого бы это?" - раздумывал Курфейрак. "Откуда
бы это?" - спрашивал себя Тенардье.
Мариус глубоко страдал. Все снова как бы скрылось в подполье. Он ничего
более не видел впереди; его жизнь опять погрузилась в тайну, где он бродил
ощупью. Одно мгновение в этой тьме, совсем близко отнего,вновь
промелькнули молодая девушка, которую он любил, и старик, казавшийся ее
отцом, - неведомые ему существа, составлявшие весь смысл его жизни,
единственную надежду в этом мире; и в тот миг, когда он надеялся их обрести,
какое-то дуновение унесло с собой эти тени. Ни проблеска истины, ни искры
уверенности не вспыхнуло в нем даже при таком страшном ударе. Никакой
догадки. Больше того, теперь он не знал даже имени, а прежде думал, что
знает. Несомненно одно: она не Урсула - "Жаворонок" - прозвище. Что же
думать о старике? Действительно ли он скрывался от полиции? Мариусу
вспомнился седовласый рабочий, которого он встретил недалеко от Дома
инвалидов. Теперь ему стало казаться вероятным, что этот рабочий и г-н Белый
одно и то же лицо. Значит, он переодевался? В этом человеке было что-то
героическое и что-то двусмысленное. Почему он не позвал на помощь? Почему он
бежал? Был он или не был отцом девушки? Наконец, был ли он именно тем
человеком, которого Тенардье якобы признал? Разве Тенардье не мог ошибиться?
Сколько неразрешимых задач! Все это, правда, ничуть не умаляло ангельского
очарования девушки из Люксембургского сада. Мариуса снедала мучительная
тоска, страсть жгла его сердце, тьма стояла в глазах. Его отталкивало и
влекло одновременно, и он не мог двинуться с места. Все исчезло, кроме
любви. Но ему изменил самый инстинкт любви, исчезли ее внезапные озарения.
Обычно пламя, которое сжигает нас, вместе с тем просветляет, отбрасывая
мерцающий отблеск вовне и указуя нам путь. Но Мариус уже больше не слышал
этих тайных советов страсти. Он не говорил себе: "Не пойти ли туда-то? Не
испробовать ли это?" Та, которую он больше не мог называть Урсулой,
очевидно, где-то жила, но ничто не возвещало Мариусу, где именно он должен
искать. Вся его жизнь могла быть теперь обрисована несколькими словами
полная неуверенность среди непроницаемого тумана. Увидеть, увидеть ее! Он
жаждал этого непрестанно, но ни на что больше не надеялся.
В довершение всего снова наступила нужда. Он чувствовал вблизи, за
своей спиной, ее леденящее дыхание. Во время всех этих треволнений, и давно
уже, он бросил работу, а нет ничего более опасного, чем прерванный труд; это
исчезающая привычка. Привычка,которуюлегкооставить,нотрудно
восстановить.
Мечтательность хороша, как наркотическое средство в умеренной дозе. Она
успокаивает лихорадку деятельного ума, нередко жестокую, и порождает в нем
легкий прохладный туман, смягчающий слишком резкие очертания ясной мысли,
заполняет пробелы и пустоты, связывает отдельные группы идей и затушевывает
их острые углы. Но одна лишь мечтательность все затопляет и поглощает. Горе
труженику ума, позволившему себе, покинув высоты мысли, всецело отдаться
мечте! Он думает, что легко воспрянет, и убеждает себя, что, в общем, это
одно и то же. Заблуждение!
Мышление - работа ума, мечтательность - его сладострастие. Заменить
мысль мечтой - значит принять яд за пищу.
Как помнит читатель, Мариус с этого и начал. Неожиданно овладевшая им
страсть в конце концов низвергла его в мир химер, беспредметный и бездонный.
Он выходил из дому только чтобы побродить и помечтать. Ленивые попытки жить!
Пучина, бурлящая и затягивающая. По мере того как деятельность умерялась,
нужда увеличивалась. Это закон. Человек всостояниимечтательности,
естественно, расточителен и слабоволен. Праздный ум не приспособлен к
скромной, расчетливой жизни. Наряду с плохим в таком образе жизни есть и
хорошее, ибо если вялость гибельна, то великодушие здорово и похвально. Но
человек бедный, щедрый, благородный и не работающий погибает. Средства
иссякают, потребности возрастают.
Это роковой склон, на который вступают самые честные и самые стойкие,
равно как и самые слабые и самые порочные; он приводит к одной из двух ям -
самоубийству или преступлению.
Если у человека завелась привычка выходить из дому, чтобы мечтать, то
настанет день, когда он уйдет из дому, чтобы броситься в воду.
Избыток мечтательности создает Эскусов и Лебра.
Мариус медленно спускался по этому склону, сосредоточив взоры на той,
кого он больше не видел. То, о чем мы говорим, может показаться странным, и,
однако, это так. В темных глубинах сердца зажигается воспоминание об
отсутствующем существе; чем безвозвратнее оно исчезло, тем ярче светит. Душа
отчаявшаяся и мрачная видит этот свет на своем горизонте - то звезда ее
ночи. Она, только она и поглощала все мысли Мариуса. Он не думал ни о чем
другом, он видел, что его старый фрак неприличен, а новый становится старым,
что его рубашки износились, шляпа износилась, сапоги износились,он
чувствовал, что его жизнь изжита, и повторял про себя: "Только бы увидеть ее
перед смертью!"
Лишь одна сладостная мысль оставалась у него: о том, что она его
любила, что ее взоры сказали ему об этом, что пусть она не знала его имени,
но зато знала его душу, что, быть может, там, где она сейчас, каково бы ни
было это таинственное место, она все еще любит его. Кто знает, не думает ли
она о нем так же, как он думает о ней? Иногда, в неизъяснимые знакомые
всякому любящему сердцу часы имея основания только для скорби и все же
ощущая смутный трепет радости, он твердил: "Это ее думы нашли меня!" Потом
прибавлял". "И мои думы, быть может, находят ее".
Это была иллюзия, и мгновение спустя, опомнясь, он покачивал головой,
но она тем не менее успевала бросить в его душу луч, порой походивший на
надежду. Время от времени, особенно в вечерние часы, которые всего сильнее
располагают к грусти мечтателей, он заносил в свою тетрадь, служившую только
для этой цели, самую чистую, самую бесплотную, самую идеальную из грез,
которыми любовь заполняла его мозг. Он называл это "писать к ней".
Но не следует думать, что его ум пришел в расстройство. Напротив. Он
утратил способность работать и настойчиво идти к определенной цели, но более
чем когда-либо отличался проницательностью и справедливостью суждений,
Мариус видел в спокойном и верном, хотя и необычном освещении все, что
происходило перед его глазами, даже события или людей, наиболее для него
безразличных; он воспринимал все верно, но с какой-то нескрываемой им
удрученностью и откровенным равнодушием. Его разум, почтиутративший
надежду, парил на недосягаемой высоте.
При таком состоянии его ума ничто не ускользало от него, ничто не
обманывало; каждое мгновение он прозревал сущность жизни, человечества и
судьбы. Счастлив даже в тоске своей тот, кому господь даровал душу,
достойную любви и несчастия! Кто не видел явлений этого мира и сердца
человеческого в таком двойном освещении, тот не видел ничего истинного и
ничего не знает.
Душа любящая и страдающая - возвышенна.
Но дни сменялись днями, а нового ничего не было. Мариусу казалось, что
темное пространство, которое ему оставалось пройти, укорачивается с каждым
мгновением. Ему чудилось, что он уже отчетливо различает край бездонной
пропасти.
- Как! - повторял он. - И я ее перед этим не увижу?
Если двинуться по улице Сен-Жак, оставив в стороне заставу, и некоторое
время идти вдоль прежнего внутреннего бульвара с левой его стороны, то
дойдешь до улицы Санте, затем до Гласьер, а далее, не доходя до речки
Гобеленов, вы видите нечто вроде поля, которое в длинном и однообразном
поясе парижских бульваров представляет собой единственное место,где
Рейсдаль поддался бы соблазну отдохнуть.
Все там исполнено прелести, источник которой неведом: зеленый лужок,
над которым протянуты веревки, где сушится на ветру разное тряпье; старая,
окруженная огородами ферма, построенная во времена Людовика XIII, с высокой
крышей, причудливо прорезанной мансардами; полуразрушенные изгороди; вода,
поблескивающая между тополями; женщины, смех, голоса; на горизонте -
Пантеон, дерево возле Школы глухонемых, церковь Валь-де-Грас, черная,
приземистая, причудливая, забавная, великолепная, а в глубине - строгие
четырехугольные башни Собора Богоматери.
Местечко это стоит того, чтобы на него посмотреть, поэтому-то никто и
не приходит сюда. Изредка, не чаще чем раз в четверть часа, здесь проезжает
тележка или ломовой извозчик.
Однажды уединенные прогулки Мариуса привели его на этот лужок у реки. В
тот день на бульваре оказалась редкость - прохожий. Мариус, пораженный диким
очарованием местности, спросил его:
- Как называется это место?
Прохожий ответил:
- Жаворонково поле.
И прибавил:
- Это здесь Ульбах убил пастушку из Иври.
После слова "Жаворонково" Мариус ничего больше не слышал. Порою
человеком, погрузившимся в мечты, овладевает внезапное оцепенение - для
этого довольно какого-нибудь одного слова. Мысль сразу сосредоточивается на
одном образе и неспособна ни к какому другому восприятию. "Жаворонок" -
название, которым в глубокой своей меланхолии Мариус заменил имя Урсулы.
"Ax! - сказал он вкаком-тобеспричинномизумлении,свойственном
таинственным беседам с самим собой. - Так это ее поле! Здесь я узнаю, где
она живет".
Это было бессмысленно, но непреодолимо.
И он каждый день стал приходить на Жаворонково поле.
Глава вторая. ЗАРОДЫШИ ПРЕСТУПЛЕНИЯ В ТЮРЕМНОМ ГНЕЗДИЛИЩЕ
Успех Жавера в доме Горбо казался полным, чего, однако, не было в
действительности.
Прежде всего - а это было главной заботой Жавера - ему не удалось
сделать пленника бандитов своим пленником. Если жертва убийцы скрывается, то
она более подозрительна, чем сам убийца; вполне возможно, что эта личность,
представлявшая драгоценную находку для преступников, была бы не менее
хорошей добычей для властей.
Ускользнул от Жавера и Монпарнас.
Приходилось выжидать другого случая, чтобы наложить руку на этого
"чертова франтика". Действительно, Монпарнас, встретив Эпонину, стоявшую на
карауле под деревьями бульвара, увел ее с собой, предпочитая быть Неморином
с дочерью, чем Шиндерганнесом с отцом. Он избрал благую часть. Он остался на
свободе. А Эпонину Жавер снова "сцапал". Но это было для него слабым
утешением. Эпонина присоединилась к Азельме в Мадлонет.
Наконец во время перевозки арестованных из лачуги в тюрьму Форс один из
главных преступников, Звенигрош, исчез. Никто не знал, как это случилось;
агенты и сержанты "ничего не понимали"; он словно превратился в пар, он
выскользнул из наручников, он просочился сквозь щели кареты - а щели в ней
были - и убежал; когда подъехали к тюрьме, то могли только сказать, что
Звенигроша нет. Это было или волшебство, или дело полиции. Не растаял ли
Звенигрош во мраке, как тают хлопья снега в воде? Или то было соучастие не
признавшихся в этом агентов? Не был ли этот человек причастен к двойной
загадке - беззакония и закона? Не был ли он олицетворением как преступления,
так и возмездия? Не опирался ли этот сфинкс передними лапами на злодеяние, а
задними на власть? Жавер не признавал этих сочетаний и возмутился бы при
мысли о подобной сделке; но в его отделении были и другие надзиратели, хотя
и состоявшие под его начальством, но лучше посвященные в тайны префектуры, а
Звенигрош был таким злодеем, что мог оказаться и очень хорошим агентом.
Иметь близкие отношения с ночным мраком, позволяющим незаметно исчезать, -
это выгодно для бандитов и удобно для полиции. Такие двуликие мошенники
существуют. Как бы то ни было, исчезнувший Звенигрош не отыскался. Жавер,
казалось, был скорее раздражен, чем удивлен.
Что до Мариуса, "этого простофили адвоката, наверное струсившего", то
для Жавера, забывшего его имя, он большого интереса не представлял. Кроме
того, он - адвокат, значит разыщется. Но только ли он адвокат?
Следствие началось.
Судебный следователь решил одного из шайки Петушиного часа не сажать в
одиночку, рассчитывая, что он выболтает что-нибудь. Этот человек был Брюжон,
космач с Малой Банкирской улицы. Его выпустили во двор тюрьмы Шарлемань, где
сторожа бдительно надзирали за ним.
Имя Брюжона - одно из памятных в тюрьме Форс. В отвратительном дворе
такназываемогоНовогоздания,который администрация именовала
Сен-Бернарским двором, а воры - Львиным рвом, с левой стороны есть стена,
покрытая чешуей и лишаями плесени и подымающаяся вровень с крышами. На этой
стене, недалеко от старых, заржавленных железных ворот, ведущих в бывшую
часовню герцогского дворца Форс, ставшую спальней преступников, можно было
видеть еще лет двенадцать тому назад нечто вроде изображения крепости, грубо
нацарапанного гвоздем на камне, а под ним надпись: Брюжон, 1811.
Брюжон 1811 года был отцом Брюжона 1832 года. Последний, которого мы
видели мельком в засаде у Горбо, был молодой парень, очень хитрый и очень
ловкий, прикидывавшийся растерянным и жалким. Именно по причине жалкого его
вида судья и предоставил ему некоторую свободу, полагая, что он больше будет
полезен на дворе Шарлемань, чем в одиночном заключении.
Воры не прекращают своей работы, попадая в руки правосудия. Такой
пустяк их не затрудняет. Сидеть в тюрьме за уже совершенное преступление -
отнюдь не помеха для подготовки другого. Так художники, выставив картину в
Салоне, продолжают работать над новым творением в своей мастерской.
Брюжон, казалось, одурел в тюрьме. Он целыми часами, как идиот,
простаивал во дворе Шарлемань перед оконцем буфетчика, созерцая гнусный
прейскурант тюремной лавчонки, начинавшийся: "Чеснок - 62 сантима" и
кончавшийся: "Сигара - 5 сантимов", или весь трясся, стучал зубами и,
жалуясь на лихорадку, справлялся, не освободилась ли одна из двадцати восьми
кроватей в больничной палате для лихорадочных.
Вдруг во второй половине февраля 1832 года стало известно, что Брюжон,
эта рохля, дал трем тюремным рассыльным от имени трех своих приятелей три
разных поручения, обошедшихся ему в пятьдесят су, - сумма непомерная,
обратившая внимание начальника тюремной стражи.
Узнав об этом и справившись с тарифом поручений, вывешенным в приемной
тюрьмы, пришли к выводу, что пятьдесят су были распределены таким образом:
из трех поручений одно было в Пантеон - десять су, другое в Валь-де-Грас -
пятнадцать су, третье на Гренельскую заставу - двадцать пять су. Последнее
обошлось дороже всего согласно тарифу. А близ Пантеона, в Валь-де-Грас и у
Гренельской заставы находились пристанища трех весьма опасных ночных бродяг:
Процентщика, или Бисарро, Бахвала - каторжника, отбывшего наказание, и
Шлагбаума. Этот случай привлек к ним внимание полиции. Предполагалось, что
они были связаны с Петушиным часом, двух главарей которого, Бабета и
Живоглота, засадили в тюрьму. Заподозрили, что в посланияхБрюжона,
переданных не по домашним адресам, а людям, поджидавшимнаулице,
содержалось сообщение о каком-то злодейском умысле. Для этого были еще и
другие основания. Трех бродяг схватили и успокоились, решив, что козни
Брюжона пресечены.
Приблизительно через неделю после того, как были приняты эти меры,
ночью один из надсмотрщиков, надзиравший за нижней спальней Нового здания,
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145
146
147
148
149
150
151
152
153
154
155
156
157
158
159
160
161
162
163
164
165
166
167
168
169
170
171
172
173
174
175
176
177
178
179
180
181
182
183
184
185
186
187
188
189
190
191
192
193
194
195
196
197
198
199
200
201
202
203
204
205
206
207
208
209
210
211
212
213
214
215
216
217
218
219
220
221
222
223
224
225
226
227
228
229
230
231
232
233
234
235
236
237
238
239
240
241
242
243
244
245
246
247
248
249
250
251
252
253
254
255
256
257
258
259
260
261
262
263
264
265
266
267
268
269
270
271
272
273
274
275
276
277
278
279
280
281
282
283
284
285
286
287
288
289
290
291
292
293
294
295
296
297
298
299
300
301
302
303
304
305
306
307
308
309
310
311
312
313
314
315
316
317
318
319
320
321
322
323
324
325
326
327
328
329
330
331
332
333
334
335
336
337
338
339
340
341
342
343
344
345
346
347
348
349
350
351
352
353
354
355
356
357
358
359
360
361
362
363
364
365
366
367
368
369
370
371
372
373
374
375
376
377
378
379
380
381
382
383
384
385
386
387
388
389
390
391
392
393
394
395
396
397
398
399
400
401
402
403
404
405
406
407
408
409
410
411
412
413
414
415
416
417
418
419
420
421
422
423
424
425
426
427
428
429
430
431
432
433
434
435
436
437
438
439
440
441
442
443
444
445
446
447
448
449
450
451
452
453
454
455
456
457
458
459
460
461
462
463
464
465
466
467
468
469
470
471
472
473
474
475
476
477
478
479
480
481
482
483
484
485
486
487
488
489
490
491
492
493
494
495
496
497
498
499
500
501
502
503
504
505
506
507
508
509
510
511
512
513
514
515
516
517
518
519
520
521
522
523
524
525
526
527
528
529
530
531
532
533
534
535
536
537
538
539
540
541
542
543
544
545
546
547
548
549
550
551
552
553
554
555
556
557
558
559
560
561
562
563
564
565
566
567
568
569
570
571
572
573
574
575
576
577
578
579
580
581
582
583
584
585
586
587
588
589
590
591
592
593
594
595
596
597
598
599
600
601
602
603
604
605
606
607
608
609
610
611
612
613
614
615
616
617
618
619
620
621
622
623
624
625
626
627
628
629
630
631
632
633
634
635
636
637
638
639
640
641
642
643
644
645
646
647
648
649
650
651
652
653
654
655
656
657
658
659
660
661
662
663
664
665
666
667
668
669
670
671
672
673
674
675
676
677
678
679
680
681
682
683
684
685
686
687
688
689
690
691
692
693
694
695
696
697
698
699
700
701
702
703
704
705
706
707
708
709
710
711
712
713
714
715
716
717
718
719
720
721
722
723
724
725
726
727
728
729
730
731
732
733
734
735
736
737
738
739
740
741
742
743
744
745
746
747
748
749
750
751
752
753
754
755
756
757
758
759
760
761
762
763
764
765
766
767
768
769
770
771
772
773
774
775
776
777
778
779
780
781
782
783
784
785
786
787
788
789
790
791
792
793
794
795
796
797
798
799
800
801
802
803
804
805
806
807
808
809
810
811
812
813
814
815
816
817
818
819
820
821
822
823
824
825
826
827
828
829
830
831
832
833
834
835
836
837
838
839
840
841
842
843
844
845
846
847
848
849
850
851
852
853
854
855
856
857
858
859
860
861
862
863
864
865
866
867
868
869
870
871
872
873
874
875
876
877
878
879
880
881
882
883
884
885
886
887
888
889
890
891
892
893
894
895
896
897
898
899
900
901
902
903
904
905
906
907
908
909
910
911
912
913
914
915
916
917
918
919
920
921
922
923
924
925
926
927
928
929
930
931
932
933
934
935
936
937
938
939
940
941
942
943
944
945
946
947
948
949
950
951
952
953
954
955
956
957
958
959
960
961
962
963
964
965
966
967
968
969
970
971
972
973
974
975
976
977
978
979
980
981
982
983
984
985
986
987
988
989
990
991
992
993
994
995
996
997
998
999
1000