Виктор Мари Гюго. Отверженные (Часть 3,4)
----------------------------------------------------------------------------
Виктор Гюго. Собрание сочинений в 10-и томах. Издательство "Правда".
М., 1972.
Spellcheck: Андрей Громыко, 29.12.2005, http://gromyko.name
----------------------------------------------------------------------------
* Часть 3 * МАРИУС
* Книга первая. ПАРИЖ, ИЗУЧАЕМЫЙ ПО ЕГО АТОМУ *
Глава первая. PARVULUS {*}
{* Дитя (лат.).}
У Парижа есть ребенок, а у леса - птица; птица зовется воробьем,
ребенок - гаменом.
Сочетайте оба эти понятия - печь огненную и утреннюю зарю, дайте обеим
этим искрам - Парижу и детству - столкнуться, - возникнет маленькое
существо. Homuncio {Человечек (лат.).}, сказал бы Плавт.
Это маленькое существо жизнерадостно. Ему не каждый день случается
поесть, но в театр, если вздумается, этот человечек ходит каждый вечер. У
него нет рубашки на теле, башмаков на ногах, крыши над головой; он как птица
небесная, у которой ничего этого нет. Ему от семи до тринадцати лет, он
всегда в компании, день-деньской на улице, спит под открытым небом, носит
старые отцовские брюки, спускающиеся ниже пят, старую шляпу какого-нибудь
чужого родителя, нахлобученную ниже ушей; на нем одна подтяжка с желтой
каемкой; он вечно рыщет, что-то выискивает,кого-топодкарауливает;
бездельничает, курит трубку, ругается на чем свет стоит, шляется по
кабачкам, знается с ворами, на "ты" с мамзелями, болтает на воровском
жаргоне, поет непристойные песни, но в сердце у него нет ничего дурного. И
это потому, что в душе у него жемчужина - невинность, а жемчуг не
растворяется в грязи. Пока человек еще ребенок, богу угодно, чтобы он
оставался невинным.
Если бы спросили у огромного города: "Кто же это?" - он ответил бы:
"Мое дитя".
Глава вторая. НЕКОТОРЫЕ ОТЛИЧИТЕЛЬНЫЕ ЕГО ПРИЗНАКИ
Парижский гамен - это карлик при великане. Не будем преувеличивать: у
нашего херувима сточных канав иногда бывает рубашка, но в таком случае она у
него единственная; у него иногда бывают башмаки, но в таком случае они без
подметок; у него иногда есть дом, и он его любит, так как находит там свою
мать, но он предпочитает улицу, так как находит там свободу. У него свои
игры, свои проказы, в основе которых лежит ненависть к буржуа; свои
метафоры: умереть на его языке называется "сыграть в ящик"; свои ремесла:
приводить фиакры, опускать подножки у карет, взимать с публики во время
сильных дождей дорожную пошлину за переход с одной улицы на другую, что он
называет "сооружать переправы", выкрикивать содержание речей, произносимых
представителями власти в интересах французского народа, шарить на мостовой
между камнями; у него свои деньги: подбираемый на улице мелкий медный лом.
Эти необычные деньги именуются "пуговицами" и имеют у маленьких бродяг
хождение по строго установленному твердому курсу.
Есть у него также и своя фауна, за ней он прилежно наблюдает по
закоулкам: божья коровка, тля "мертвая голова", паук "коси - сено", "черт" -
черное насекомое, которое угрожающе вертит хвостом, вооруженным двумя
рожками. У него свое сказочное чудовище; брюхо чудовища покрыто чешуей - но
это не ящерица, на спине бородавки - но это не жаба; живет оно в заброшенных
ямах для гашения извести и пересохших сточных колодцах; оно черное,
мохнатое, липкое, ползает то медленно, то быстро, не издает никаких звуков,
а только смотрит, и такое страшное, что его еще никто никогда не видел; он
зовет это чудовище "глухачом". Искать глухачей под камнями - удовольствие из
категории опасных. Другое удовольствие - быстро приподнять булыжник и
поглядеть, нет ли мокриц. Каждый район Парижа славится своими интересными
находками. На дровяных складах монастыря урсулинок водятся уховертки, близ
Пантеона - тысяченожки, во рвах Марсова поля - головастики.
"Словечек" у этого ребенка не меньше, чем у Талейрана. Он не уступит
последнему в цинизме, но он порядочней его. Он подвержен неожиданным порывам
веселости и может ни с того ни с сего ошарашить лавочника диким хохотом. Он
легко переходит от высокой комедии к фарсу.
Проходит похоронная процессия. Среди провожающих покойника - доктор.
"Гляди-ка! - кричит гамен. - С каких это пор доктора сами доставляют свою
работу?"
Другой затесался в толпу. Солидный мужчина в очках, при брелоках,
возмущенно оборачивается: "Негодяй! Как ты посмел завладеть талией моей
жены?" - "Что вы, сударь! Можете обыскать меня".
Глава третья. ОН НЕ ЛИШЕН ПРИВЛЕКАТЕЛЬНОСТИ
По вечерам, располагая несколькими су, которые он всегда находит способ
раздобыть, homuncio отправляется в театр. Переступив за волшебный его порог,
он преображается. Он был гаменом, он становится "тюти" {Мальчик из рабочей
семьи, житель парижских предместий. (Прим авт.).}. Театры представляют собой
подобие кораблей, перевернутых трюмами вверх. В эти трюмы и набиваются тюти.
Между тюти и гаменом такое же соотношение, как между ночной бабочкой и ее
личинкой; то же существо, но только летающее, парящее. Достаточно одного его
присутствия, его сияющего счастьем лица, его бьющих через край восторгов и
радостей, его рукоплесканий, напоминающих хлопанье крыльев, чтобы этот
тесный, смрадный, темный, грязный, нездоровый, отвратительный, ужасный трюм
превратился в парадиз.
Одарите живое существо всем бесполезным и отнимите у неговсе
необходимое - и вы получите гамена.
Гамен не лишен художественного чутья. Однако, к крайнему нашему
сожалению, классический стиль не в его вкусе. По природе своей гамен не
очень академичен. Так, например, мадмуазель Марс пользовалась у этих юных,
буйных театралов популярностью, сдобренной некоторой дозой иронии. Гамен
называл ее "мадмуазель Шептунья".
Это существо горланит, насмешничает, зубоскалит, дерется; оно обмотано
в тряпки, как грудной младенец, одето в рубище, как философ. Этот оборвыш
что-то удит в сточных водах, за чем-то охотится по клоакам; в нечистотах
находит предмет веселья; вдохновенно сыплет руганью на всех перекрестках;
издевается, свистит, язвит и напевает; равно готов и обласкать и оскорбить;
способен умерить торжественность "Аллилуйи"какой-нибудьзалихватской
"Матантюр - люретой"; поет на один лад все существующие мелодии, от "упокой
господи" до озорных куплетов. Он за словом в карман не лезет, знает и то,
чего не знает; он спартанец даже в мошенничестве, безумецдажев
благоразумии, лирик даже в сквернословии. С него сталось бы присесть под
кустик и на Олимпе; он мог бы вываляться в навозе, а встать осыпанным
звездами. Парижский гамен - это Рабле в миниатюре.
Он недоволен своими штанами, если в них нет кармашка для часов.
Он редко бывает удивлен, еще реже - испуган. Высмеивает в песенках
суеверия, разоблачает всякую ходульность и преувеличение, подтрунивает над
таинственным, показывает язык привидениям, не находит прелести в пафосе,
смеется над эпической напыщенностью. Отсюда не следует, однако, что он
совсем лишен поэтической жилки; вовсе нет! Он просто склонен рассматривать
торжественные видения как шуточные фантасмагории. Предстань перед ним
Адамастор, гамен, наверное, сказал бы: "Вот так чучело!"
Глава четвертая. ОН МОЖЕТ БЫТЬ ПОЛЕЗНЫМ
Париж начинается зевакой и кончается гаменом - двумя существами, каких
неспособенпородитьникакойдругойгород;пассивное восприятие,
удовлетворявшееся созерцанием, и неиссякаемая инициатива; Прюдом и Фуйу.
Только в истории Парижа и можно найти нечто подобное. Зевака - воплощение
монархического начала. Гамен - анархического.
Это бледное дитя парижских предместий живет и развивается, "зацветает"
и "расцветает" в страданиях, в гущесоциальнойдействительностии
человеческих дел, вдумчивым свидетелем происходящего. Сам ребенок мнит себя
беззаботным, но он не беззаботен. Он смотрит, готовый рассмеяться, но
готовый и к другому. Кто бы вы ни были, вы, что зоветесь Предрассудком,
Злоупотреблением, Подлостью, Угнетением, Насилием, Деспотизмом,
Несправедливостью, Фанатизмом, Тиранией, берегитесь гамена, хотя он и
глазеет, разинув рот.
Этот малыш вырастет.
Из какого теста он вылеплен? Из первого попавшегося комка грязи. Берут
пригоршню земли, дунут - и Адам готов.Нужнотолькобожественное
прикосновение. А в нем никогда не бывает отказано гамену. Сама судьба
принимает на себя заботу об этом маленьком создании. Под словом "судьба" мы
подразумеваем отчасти случайность. Этот пигмей, вылепленный из грубой
общественной глины, темный,невежественный,ошеломленныйокружающим,
вульгарный, дитя подонков, станет ли он ионийцем или беотийцем? Дайте срок,
currit rota {Вертится колесо (лат.).}, и дух Парижа, этот демон, создающий и
людей жалкой судьбы, и людей высокого жребия, в противоположность римскому
горшечнику, превратит кружку в амфору.
Глава пятая. ГРАНИЦЫ ЕГО ВЛАДЕНИЙ
Гамен любит город, но, поскольку в гамене живет мудрец, он любит и
уединение. Urbis amator {Любитель столицы (лат.).}, как Фуск; ruris amator
{Любитель села (лат.).}, как Гораций.
Задумчиво бродить, то есть прогуливаться прогулки ради, - самое
подходящее времяпровождение для философа. В особенности бродить по этому
подобию деревни, по этой ублюдочной, достаточно безобразной, но своеобычной
и обладающей двойственным характером местности, что окружает многие большие
города и в частности Париж. Наблюдать окраины - все равно что наблюдать
амфибию. Конец деревьям - начало крышам, конец траве - начало мостовой,
конец полям - начало лавкам, конец мирному житью - начало страстям, конец
божественному шепоту - начало людскому говору, - вот что придает окраинам
особый интерес.
Вот что заставляет мечтателя совершать свои с виду бесцельные прогулки
в эти малопривлекательные окрестности, раз и навсегда заклейменные прохожими
эпитетом "печальные".
Пишущий эти строки и сам когда-то любил бродить запарижскими
заставами; это оставило неизгладимый след в его памяти. Подстриженный газон,
каменистые тропинки, меловая, мергелевая или гипсовая почва,суровое
однообразие лежащих под паром или невозделанных полей, огороды с грядками
ранних овощей, неожиданно возникающие где-нибудь на заднем плане, смесь
дикости с домовитостью, обширные и безлюдные задворки, гдеполковые
барабаны, отбивая громкую дробь, пытаются напомнить о громах сражений,
пустыри, превращающиеся по ночам в разбойничьи притоны, неуклюжая мельница с
вертящимися на ветру крыльями, подъемные колеса каменоломен, кабачки на
углах кладбищ, таинственная прелесть высоких мрачных стен, замыкающих в
своих квадратах огромные пустые пространства, залитые солнцем и полные
бабочек, - все это привлекало его.
Мало кому известны такие необычные места, какГласьер,Кюнет,
отвратительная, испещренная пулями стена Гренель, Мон-Парнас, Фос-о-Лу, Обье
на крутом берегу Марны, Мон-Сури, Томб-Исуар, Пьер-Плат в Шатильоне, со
старой истощенной каменоломней, где теперь растут грибы и куда ведет
откидной трап из сгнивших досок. Римская Кампанья есть некое обобщенное
понятие; парижское предместье является таким же обобщенным понятием. Не
видеть ничего, кроме полей, домов и деревьев, в открывающихся нашим взорам
картинах - значит скользить по поверхности. Все зримые предметы суть мысли
божий. Местность, где равнина сливается с городом, всегда проникнута
какой-то скорбной меланхолией. Здесь слышатся и голос природы и голос
человека. Здесь все полно своеобразия.
Тем, кому, подобно нам, доводилось бродить по примыкающим к нашим
предместьям пустынным окрестностям, которыеможнобылобыназвать
преддвериями Парижа, наверное не раз случалось видеть в самых укромных и
неожиданных местах, за каким-нибудь ветхим забором, иливуглуу
какой-нибудь мрачной стены шумныеватагидурнопахнущей,грязной,
запыленной, оборванной, нечесаной, но в венках из васильков, детворы,
играющей в денежки. Все это - дети бедняков, покинувшие свой дом. За чертой
города им легче дышится. Предместье - их стихия. Они пропадают здесь,
болтаясь без дела. Здесь простодушно исполняют они весь свой репертуар
непристойных песен. Это завсегдатаи предместья, вернее, тут, вдали от
посторонних взоров, в легкой ясности майского или июньского дня, и протекает
по-настоящему их жизнь. Вырвавшись на волю, ни перед кем не обязанные
держать ответ, свободные, счастливые, они, собравшись в кружок, играют в
камушки, загоняя их ударом большого пальца в ямку, и препираются из-за
поставленной на кон полушки. Завидя вас, они тотчас же вспоминают, что у них
есть ремесло, что им надо зарабатывать хлеб насущный, и предлагают вам
купить у них то старый шерстяной чулок, набитый майскими жуками, то пучок
сирени. Эти необычные встречи с детьми придают особую и вместе с тем горькую
прелесть прогулкам по парижским окрестностям.
Иногда среди мальчиков попадаются и девочки - их сестры, быть может? -
почти уже взрослые девушки, худенькие, возбужденные, с загорелыми руками и
веснушчатыми лицами, веселые, пугливые, босоногие, с колосьями ржи и маками
в волосах. Некоторые из них, забравшись в рожь, едят вишни. По вечерам можно
услышать их смех. Группы детей, то ярко освещенные знойнымилучами
полуденного солнца, то едва различимые в сумерках, надолго завладевают
мечтателем, и эти картины примешиваются к его грезам.
Париж - центр, его предместья - окружность; вот, в представлении детей,
и весь земной шар. Ничто не заставит их переступить за эти пределы. Им так
же не обойтись без парижского воздуха, как рыбе без воды. За два лье от
заставы для них начинается пустота; Иври, Жантильи, Аркейль, Бельвиль,
Обервилье, Менильмонтан, Шуази-ле-Руа, Билянкур, Медон,Исси,Ванвр,
Севр, Пюто, Нельи, Женевилье, Коломб, Роменвиль, Шату, Аньер, Буживаль,
Нантер, Энгьен, Наузиле - Сэк, Ножан, Гурне, Дранси, Гонес - этим кончается
вселенная.
Глава шестая. НЕМНОЖКО ИСТОРИИ
В эпоху, когда происходят описываемые в нашей книге события, кстати
сказать, почти нам современную, - на углу каждой улицы не стоял, как ныне,
постовой (принесло ли это пользу - об этом здесь не время распространяться),
и Париж кишел тогда маленькими бродягами. Из статистических данных явствует,
что полицейскими облавами на неотгороженных пустырях, в строящихся зданиях и
под сводами мостов ежегодно задерживалось в среднем до двухсот шестидесяти
бесприютных детей. В одном из таких стяжавших себе известность гнезд
вывелись "ласточки Аркольского моста". Вообще же говоря, это самый грозный
из симптомов всех общественных болезней. Все преступления взрослых людей
берут свое начало в бродяжничестве детей.
Однако для Парижа надо сделать исключение. Несмотря на вышеприведенную
справку, Париж до известной степени имеет на это право. Тогда как во всяком
другом большом городе маленького бродягу можно уже заранее считать человеком
погибшим, тогда как почти везде ребенок, предоставленный самому себе, как бы
уже самой судьбой обречен погрязнуть в пороках нашего общества, отнимающих у
него честь и совесть, парижский гамен, такой искушенный и испорченный с
виду, остается - мы на этом настаиваем - внутренне почти нетронутым. Это
замечательное явление особенно ярко выражено в изумительной честности наших
народных революций; как в водах океана - соль, так в воздухе Парижа
растворены некие идеи, предохраняющие от порчи. Дышишь парижским воздухом и
сохраняешь душу.
Но, что бы мы ни говорили, сердце болезненно сжимается всякий раз,
когда встречаешь этих детей, за которыми, кажется, так и видишь концы
оборванных нитей, связывавших их с семьей. При нынешнемстольеще
несовершенном состоянии цивилизации существование таких распадающихся семей,
которые стараются потихоньку освободиться от лишних ртов, равнодушны к
участи собственных детей и выбрасывают свое потомство на улицу,не
представляется чем-то из ряда вон выходящим. Отсюда происхождение безродных
людей. Это печальное явление стало настолько обыденным, что сложилось даже
особое выражение: "быть выкинутым на парижскую мостовую".
Укажем попутно, что старую монархию не беспокоило подобное небрежение к
детям. Существование некоторого количества праздношатающихся и бродяг в
низших слоях общества входило в интересы высших сфер и было на руку власть
имущим. "Вред" распространения образования среди детей простого народа был
возведен в догму. "Нам не нужны недоучки" - это стало требованием дня. А
детское невежество логически вытекает из детской бесприютности.
Впрочем, по временам монархия испытывала нужду в детях и в таких
случаях производила очистку улиц.
При Людовике XIV, чтоб не заходить слишком далеко, - по желанию короля,
и желанию весьма разумному, - было решено создать флот. Идея сама по себе
хорошая, но посмотрим, какими средствами она осуществлялась. Флот немыслим,
если наряду с парусными судами, являющимися игрушкой ветра, не существует
судов, свободно передвигающихся в любом направлении с помощью весел или
пара. Место нынешних пароходов в те времена занимали во флоте галеры.
Следовательно, нужно было обзавестись галерами. Но галеры не могут обойтись
без гребцов. Следовательно, нужно было обзавестись гребцами. Кольбер, при
посредстве провинциальных интендантов и парламентов, увеличивал, сколько
мог, число каторжников. Судейские весьма услужливо шли ему в этом навстречу.
Человек не снял шляпы перед проходившей мимо церковной процессией -
гугенотская повадка! - его отправляли на галеры. Попадался мальчишка на
улице, и если только оказывалось, что он уже достиг пятнадцатилетнего
возраста и у него нет приюта, - его отправляли на галеры. Великое
царствование, великий век!
При Людовике XV в Париже наблюдались случаи исчезновения детей. Полиция
похищала их в каких-то неведомых, таинственных целях. Люди с ужасом
перешептывались и строили чудовищные предположения относительно ярко-алого
цвета королевских ванн. Барбье простодушно повествует об этом. Случалось,
что полицейские из-за нехватки детей забирали и таких, у которых были
родители. Отцы в отчаянии набрасывались на полицейских. Тогда вмешивался в
дело парламент и приговаривал к повешенью... Кого? Полицейских? Нет, отцов!
Глава седьмая. ГАМЕНЫ МОГЛИ БЫ ОБРАЗОВАТЬ ИНДИЙСКУЮ КАСТУ
Парижские гамены - это почти что каста. И, надо сказать, не всякому
открыт в нее доступ.
Слово "гамен" впервые попало в печать и перешло из простонародного
языка в литературный в 1834 году. Оно появилось в первый раз на страницах
небольшого рассказа Клод Ге. Разразился скандал. Но слово привилось.
Основания, на которых зиждется уважение гаменов другкдругу,
разнообразны. Мы близко знали одного гамена, который пользовался большим
почетом и вызывал необыкновенный восторг товарищей, потому что видел, как
человек упал с колокольни Собора Парижской Богоматери. Другой добился такого
же почета потому, что ему удалось пробраться на задний двор, где временно
были сложены статуи с купола Дома инвалидов и "стибрить" там малую толику
свинца. Третий - потому, что видел, как опрокинулся дилижанс. Еще один -
потому, что "знавал" солдата, который чуть было не выколол глаз какому-то
буржуа.
Вот почему становится понятным восклицание одного парижского гамена -
глубокомысленноевосклицание,надкоторымпо неведению смеются
непосвященные: "Господи боже мой! Какой же я несчастный! Подумать только,
ведь мне еще ни разу не пришлось видеть, как падают с шестого этажа!"
(причем мне произносилось, как мине, а этаж, как етаж).
Надо заметить, что недурно сказал и один крестьянин: "Послушай, отец,
твоя жена хворала и умерла от болезни; почему ты не позвал доктора?" - "Воля
ваша, сударь, мы люди бедные, нам приходится умирать самосильно". Но если в
этих словах отражена вся крестьянская пассивность, то все вольнодумство и
анархизм мальчонки из предместья нашли полное выражение в нижеследующем:
преступник, приговоренный к смертной казни, слушает в тележке, везущей его к
месту казни, напутствие духовника. "Он разговаривает с попом! - негодующе
восклицает дитя Парижа. - Экий трус!"
Некоторая смелость в вопросах религии придает гамену авторитет. Очень
важно быть свободомыслящим.
Присутствовать при казнях - его долг. Гамены разглядывают гильотину, со
смехом обмениваются замечаниями, дают ей разные шутливые прозвища: "Прощай,
суп", "Ворчунья", "Голубая (небесная) мамаша", "Последний глоточек" и т. д.,
и т. д. Чтобы ничего не упустить из предстоящего зрелища, они влезают на
стены, взбираются на балконы, карабкаются на деревья, виснут на решетках,
цепляются за трубы. Гамен - прирожденный кровельщик, как и прирожденный
моряк. Ни крыша, ни мачта ему не страшны. Никакое празднество не может для
него сравниться с Гревской площадью. Сансон и аббат Монтес - самые
популярные имена. Чтобы подбодрить осужденного, его встречают гиканьем.
Иногда им восхищаются. Ласнер, будучи гаменом и глядя, как мужественно
умирал страшный Дотен, произнес слова, исполненные предчувствия собственной
судьбы: "Я ему завидовал". Никто среди гаменов не слыхал о Вольтере, но зато
все отлично знают Папавуана. В этом сонме героев не делают различия между
"политиками" и убийцами. Предание о том, кто какой имел вид в свой последний
час, сохраняется обо всех. Известно, что Толерон был в шапке кочегара,
Авриль - в меховой фуражке, Лувель - в круглой шляпе, что лысый старик
Делапорт оставался с непокрытой головой, что Кастен был румян и очень
красив, Бориес носил короткую романтическую бородку, Жан Мартен не снял
подтяжек, а мать и сын Лекуфе ссорились между собой. "Будет вам делить вашу
корзину!" - крикнул им какой-то гамен. Другой, желая посмотреть, как повезут
Дебакера, но из-за малого своего роста ничего не видя в толпе, облюбовывает
фонарный столб на набережной и лезет на него. Стоящий возле на посту жандарм
хмурит брови. "Позвольте мне влезть, господин жандарм! - просит гамен и,
чтобы задобрить служителя власти, добавляет: - Я не свалюсь". - "А мне-то
что, свалишься ты или нет", - отвечает жандарм.
Большое значение придают гамены несчастным случаям. Наивысший почет
обеспечен тому, кому случится, например, глубоко, "до самойкости",
порезаться.
Немалым уважением пользуется у гаменов также кулак. Излюбленная фраза
гамена: "Я здорово сильный. Во!" Быть левшой считается очень завидным
свойством, а косить на оба глаза - весьма ценным качеством.
Глава восьмая, В КОТОРОЙ ИДЕТ РЕЧЬ ОБ ОДНОЙ МИЛОЙ ШУТКЕ ПОСЛЕДНЕГО КОРОЛЯ
С наступлением лета гамен превращается в лягушку. По вечерам, когда
стемнеет, с угольной баржи или мостков, где стирают прачки, в полное
нарушение всех законов стыдливости и полицейских правил, он бросается вниз
головой в Сену, прямо против Аустерлицкого или Иенского моста. Но, поскольку
полицейские не дремлют, положение частенько становится крайне драматичным,
что и породило раздавшийся в один прекрасный день достопамятный братский
клич. Клич этот, получивший славную известность около 1830 года, является
стратегическим предостережением, передаваемым от гамена к гамену.Он
скандируется, как строфы Гомера, почти с такими же малодоступными пониманию
ударениями, как мелопеи элевзинских празднеств, в нем слышится античное
"Эвоэ!" Вот этот клич: "Гэй, тюти, ге - эй, не заразись! Фараоны близко,
шевелись, собирай свои пожитки, живо, сточной трубы держись!"
Кое-кто из этой мошкары, как они сами себя называют, умеет читать,
кое-кто - писать, но рисовать, с грехом пополам, умеют все. Какими-то
таинственными путями взаимного обучения гамен приобретает таланты, которые
могут оказаться полезными общественному делу. С 1815 по 1830 год он подражал
крику индюка. С 1830 по 1848 малевал на всех стенах груши. Раз летним
вечером Луи-Филипп, возвращаясь пешком во дворец,заметилкарапуза,
который, обливаясь потом и приподнимаясь на цыпочках, старался нарисовать
углем огромную грушу на одном из столбов решетки в Нельи. С присущим ему
добродушием, унаследованным от Генриха IV, король помог ребенку и сам
нарисовал грушу, а затем дал ему луидор, пояснив: "Тут тоже груша". Гамен
любит шум и гам, рад всякому скандалу. Он терпеть не может "попов". Как-то
на Университетской улице одного из таких шельмецов застали рисующим нос на
воротах дома N 69. "Зачем ты это делаешь?" - спросил его прохожий. "Здесь
живет поп", - ответил ребенок. В доме действительно жил папский нунций. Но
как бы ни был в гамене силен вольтерьянский дух, он не прочь при случае
поступить в церковный хор, и тогда он добросовестно исполняет во время
службы свои обязанности. Две вещи, которых он, страстно желая, никак не
может достигнуть, обрекают его на муки Тантала, - низвергнуть правительство
и отдать починить свои штаны.
Гамен в совершенстве знает всех парижских полицейских и, встретившись с
любым, безошибочно назовет его имя. Он может перечислить их всех по пальцам.
Изучает их повадки, имеет о каждом определенное мнение. Как в открытой
книге, читает он в душе полицейских и живо, без запинки отрапортует вам:
"Вот этот - ябеда; этот - злюка; этот - задавака; этот - сущая умора (все
эти слова: ябеда, злюка, задавака, умора - имеют в его устах особый смысл);
а вот тот вообразил себя хозяином Нового моста и не даетпублике
прогуливаться по карнизам по ту сторону перил; а вот у этого прескверная
привычка драть людей за уши", и т. д. и т. д.
Глава девятая. ДРЕВНИЙ ДУХ ГАЛЛИИ
Что-то родственное с этим ребенком было у Поклена - сына рынка; было
оно и у Бомарше. Гаменство - разновидность галльского характера. Примешанное
к здравому смыслу, оно придает ему порой крепость, как вину - алкоголь,
иногда же является недостатком. Если можно допустить, что Гомер пустословит,
то про Вольтера можно сказать, что он гаменствует. Камилл Демулен был
жителем предместий. Шампионе, невежливо обращавшийся с чудесами, вырос на
парижскоймостовой.Ещемальчишкойон"орошал"папертицерквей
Сен-Жанде-Бове и Сент-Этьен-дю-Мон. А усвоив привычку бесцеремонно "тыкать"
раке святой Женевьевы, он, не задумываясь, отдал команду и фиалу святого
Януария.
Парижский гамен одновременно почтителен, насмешлив и нагл. У него
скверные зубы, потому что он плохо питается, и желудок его всегда не в
порядке, но у него прекрасные глаза - потому что он умен. В присутствии
самого Иеговы он не постеснялся бы вприпрыжку, на одной ножке, взбираться по
ступенькам райской лестницы. Он мастер ножного бокса. Пути его развития
неисповедимы. Вот он играет, согнувшись, в канавке, а вот уже выпрямляет
спину, вовлеченный в восстание. Картечи не сломить его дерзости: миг - и
сорвиголова становится героем. Подобно маленькому фиванцу, потрясает он
львиной шкурой, барабанщик Бара был парижским гаменом. Как конь Священного
писания подает голос "Гу-гу!", так он кричит: "Вперед!", и мальчонка
мгновенно вырастает в великана.
Это дитя не только скверны, но и высоких идеалов. Измерьте всю широту
размаха от Мольера до Бара.
Итак, делаем вывод: гамен - существо, которое забавляется, потому что
оно несчастно.
Глава десятая. ЕССЕ PARIS, ЕССЕ HOMO {x}
{* Се Париж, се человек (лат.).}
А теперь сделаем еще один вывод: парижский гамен является ныне тем же,
чем был некогда римский graeculus {Грек (презрительно) (лат.).}. Это
народ-дитя с морщинами старого мира на челе.
Гамен - краса нации и вместе с тем - ее недуг. Недуг, который нужно
лечить. Но чем? Учением.
Учение оздоровляет.
Учение просвещает.
Источником всего благородного в сфере социальных отношений является
наука, литература, искусство, образование. Воспитывайте же, воспитывайте
людей! Дайте им свет знаний, чтобы они могли согревать вас! Рано или поздно
великий вопрос всеобщего обучения завоюет признание непреложной истины, и
тогда тем, кто будет стоять у власти, придется под давлением французской
передовой мысли решать, на ком остановить выбор: на истинном сыне Франции
или на гамене Парижа; на ярком пламени, зажженном лучами просвещения, или на
болотном огоньке, мерцающем во мраке невежества.
Гамен - олицетворение Парижа, а Париж - олицетворение мира.
Ибо Париж всеобъемлющ. Париж - мозг человечества. Этот изумительный
город представляет собою изображение в миниатюре всех отживших и всех
существующих нравов. Глядя на Париж, кажется, что видишь изнанку всеобщей
истории человечества, а в разрывах - небо и звезды. У Парижа есть свой
Капитолий - городская ратуша, свой Парфенон - Собор Парижской Богоматери,
свой Авентинский холм - Сент-Антуанское предместье, свой Азинарий-
Сорбонна, свой Пантеон - тоже Пантеон, своя Священная дорога - бульвар
Итальянцев, своя Башня ветров - общественное мнение. И он не сбрасывает с
Гемоний - он отдает на посмешище. Его majo {Щеголь (исп.).} зовется хлыщом,
транстеверинец - жителем предместья, hammal {Носильщик (арабск.).}-
крючником, ладзарони - мазуриком, кокней - фатом. Все, что существует где бы
то ни было, есть и в Париже. Рыбная торговка Дюмарсе сумела бы подать
реплику эврипидовой зеленщице; дискобол Веян оживает в канатном плясуне
Фориозо; воин Ферапонтигон мог бы пройтись под ручкусгренадером
Вадебонкером; антикварий Дамасип, наверно, чувствовал бы себя как дома у
парижских торговцев старым хламом; Сократ, конечно, был бы брошен в
Венсенский замок, а Дидро засажен Агорой в тюрьму;еслиКуртилусу
принадлежит такое изобретение, как жареный еж, то Гримо де ла Реньеру -
такое, как ростбиф в сале; в шарообразном куполе арки Звезды мы видим
возрожденной трапецию Плавта; повстречавшийся Апулею пожиратель мечей с
афинского портика Пойтиле теперь глотает шпаги на Новом мосту; племянник
Рамо и прихлебатель Куркульон составили бы превосходную парочку; д'Эгрфэйль
не преминул бы познакомить Эргасила с Камбасересом; четырех римских щеголей
- Алкесимарха, Федрома, Диабола и Аргириппа - в наши дни можно видеть
возвращающимися из Куртиль в почтовой карете Лабатю; Авл Гелий задерживался
перед Конгрионом не дольше, чем Шарль Нодье перед Полишинелем; правда,
Мартон нельзя назвать неумолимой, но и Пардалиска не была непреклонной;
весельчак Пантолаб и сейчас потешается в английском кафе над гулякой
Номентаном; Гермоген стал тенором на Елисейских полях, а плут Фразий,
нарядившись Бобешем, расхаживает возле него и собирает пожертвования;
назойливый субъект, который останавливает вас в Тюильри, схватив за пуговицу
сюртука, заставляет вас через две тысячи лет повторить апострофу Фесприона:
Quis properantem me prehendit pallio? {Спешу я. Кто за плащ хватает? (лат )
- из комедии Плавта "Эпидик".}; сюренское вино - подделка албанского, а
налитый до краев бокал Дезожье ничем не уступает полной чаше Балатрона; в
дождливые ночи от Пер-Лашез исходит такое же свечение, как от Эсквилина;
купленная на пять лет могила бедняка стоит взятого напрокат гроба рабов.
Попробуйте отыскать что-либо такое, чего бы не было вПариже.
Содержимое чана Трофония найдется в сосуде Месмера; Эргафил воскресает в
Калиостро; брамин Вазафанта воплощается вграфаСен-Жермен;чудеса
Сен-Медарского кладбища ничуть не менее поразительны, чем чудеса мечети
Умумие в Дамаске.
У Парижа есть свой Эзоп - Майе, своя Канидия - девица Ленорман. Как
некогда Дельфы, и его покой смущают явления светящихся духов, и он
занимается верчением столов, как Додона - верчением треножников. Пусть Рим
возводил на трон куртизанок, - он возводит на него гризеток; в конце концов
если Людовик XV и хуже Клавдия, то г-жа Дюбарри лучше Мессалины. Сочетая
греческую ясность с еврейской уязвленностью и гасконским краснобайством,
Париж создает небывалый тип человека, который, однако, существовал и с
которым нам приходилось сталкиваться. Сделав месиво из Диогена, Иова и
Паяца, нарядив призрак в старые номера Конституционалиста, он производит на
свет божий Шодрюка Дюкло.
Хотя Плутарх и говорит, что "тирана ничто не смягчит", при Сулле и
Домициане Рим был смирен и безропотно разбавлял вино водой. Тибр, если
верить несколько доктринерской похвале Вара Вибиска, играл в данном случае
роль Леты: Contra Gracchos Tiberim habemus. Bibere Tiberim, idest
seditionem cbliuisci {"Против Гракхов у нас есть Тибр. Пить из Тибра -
значит забывать о мятеже" (лат.).}, - говорит Вар. Париж выпивает ежедневно
миллион литров воды, что не мешает ему, однако, при случае бить в набат и
поднимать тревогу.
А при всем том Париж - добрый малый. Он царственно приемлет все и не
слишком щепетилен в любовных делах; его Венера - из готтентоток; он готов
все простить, только бы посмеяться; физическое уродство его веселит,
духовное забавляет, порок развлекает; ежели ты затейник - будь хоть
мошенник; его не возмущает даже лицемерие - эта последняя степень цинизма;
он достаточно начитан, чтобы не зажимать нос при появлении дона Базилио, а
молитва Тартюфа шокирует его не больше, чем Горация "икота" Приапа. Чело
Парижа повторяет все черты вселенского лика. Разумеется, бал в саду Мабиль -
не полимнийские пляски на Яникулейском холме, но торговка галантереей
вразнос выслеживает там лоретку, точь-в-точь каксводняСтафила-
девственницу Планесию. Разумеется, застава Боев не Колизей, но и там
проявляют кровожадность, как некогда в присутствии Цезаря. Надо думать, что
сирийские трактирщицы отличались большей миловидностью, чем тетушка Саге;
однако если Вергилий был завсегдатаем римских трактиров, то Давид д'Анже,
Бальзак и Шарле сиживали за столиками парижских кабачков. Париж царит. Здесь
блещут гении и процветают шуты. Здесь на своей колеснице о двенадцати
колесах в громах и молниях проносится Адонай, и сюда же въезжает на своей
ослице Силен. Силен - читай Рампоно.
Париж - синоним космоса. Париж - это Афины, Рим, Сибарис, Иерусалим,
Пантен. Здесь частично представлены все виды культур и все виды варварства.
Отнять у Парижа гильотину - значило бы сильно его раздосадовать.
Гревская площадь в небольшой дозе не вредна. Мог ли такой вечный
праздник без подобной приправы быть в праздник? Наши законы мудро это
предусмотрели, и кровь с ножа гильотины капля по капле стекает на этот
нескончаемый карнавал.
Глава одиннадцатая. ГЛУМЯСЬ, ВЛАСТВОВАТЬ
Границ Парижа не укажешь, их нет. Из всех городов лишь ему удавалось
утверждать господство над своими подъяремными, осмеивая их. "Понравиться
вам, о афиняне!" - воскликнул Александр. Париж не только создает законы, он
создает нечто большее - моду; и еще нечто большее, чем мода, - он создает
рутину. Вздумается ему, и он вдруг становится глупым; он разрешает себе
иногда такую роскошь, и тогда весь мир глупеет вместе с ним; а потом Париж
просыпается, протирает глаза, восклицает: "Ну не дурак ли я!" -и
разражается оглушительным смехом прямо в лицо человечеству.Чтоза
чудо-город! Самым непостижимым образом здесь грандиозное уживаетсяс
шутовским, пародия с подлинным величием, одни и те же уста могут нынче
трубить в трубу Страшного суда, а завтра в детскую дудочку. У Парижа
царственно веселый характер. В его забавах - молнии, его проказы державны.
Здесь гримасе случается вызвать бурю. Гул его взрывов и битв докатывается до
края вселенной. Его шедевры, диковины, эпопеи, как, впрочем, и весь его
вздор, становятся достоянием мира. Его смех, вырываясь, как из жерла
вулкана, лавой заливает землю. Его буффонады сыплются искрами. Он навязывает
народам и свои нелепости и свои идеалы; высочайшие памятники человеческой
культуры покорно сносят его насмешки и отдают ему на забаву свое бессмертие.
Он великолепен; у него есть беспримерное 14 июля, принесшее освобождение
миру; он зовет все народы произнести клятву в Зале для игры в мяч; его ночь
на 4 августа в какие-нибудь три часа свергаеттысячелетнюювласть
феодализма. Природное здравомыслие он умеет обратить в мускул согласованного
действия людской воли. Он множится, возникая во всех формах возвышенного;
отблеск его лежит на Вашингтоне, Костюшко, Боливаре, Боццарисе, Риего, Беме,
Манине, Лопеце, Джоне Брауне, Гарибальди. Он всюду, где загорается надежда
человечества: в 1779 году он в Бостоне, в 1820 - на острове Леоне, в 1848 -
в Пеште, в 1860 - в Палермо. Он повелительно шепчет на ухо пароль Свобода и
американским аболиционистам, толпящимся на пароме в Харперс-Ферри,и
патриотам Анконы, собирающимся в сумерках в Арчи на берегу моря, перед
таверной Гоцци. Он родит Канариса, Кирогу, Пизакане; от него берет начало
все великое на земле; им вдохновленный Байрон умирает в Миссолонги, а Мазе в
Барселоне; под ногами Мирабо - он трибуна, под ногами Робеспьера - кратер
вулкана; его книги, его театр, искусство, наука, литература, философия
служат учебником, по которому учится все человечество; у него есть Паскаль,
Ренье, Корнель, Декарт, Жан-Жак, Вольтер для каждой минуты, а для веков -
Мольер; он заставляет говорить на своем языке все народы, и язык этот
становится глаголом; он закладывает во все умы идеи прогресса, а выкованные
им освободительные теории служат верным оружием для поколений; с 1789 года
дух его мыслителей и поэтов почиет на всех героях всех народов. Все это
нисколько не мешает ему повесничать; исполинский гений, именуемый Парижем,
видоизменяя своей мудростью мир, может в то же время рисовать углем нос
Бужинье на стене Тезеева храма и писать на пирамидах: "Кредевиль - вор".
Париж всегда скалит зубы: он либо рычит, либо смеется.
Таков Париж. Дымки над его крышами - идеи, уносимые в мир. Груда камней
и грязи, если угодно, но прежде всего и превыше всего - существо, богатое
духом. Он не только велик, он необъятен. Вы спросите, почему? Да потому, что
он смеет дерзать.
Дерзать! Ценой дерзаний достигается прогресс.
Все блистательные победы являются в большей или меньшей степени
наградой за отвагу. Чтобы революция совершилась, недостаточно было Монтескье
ее предчувствовать, Дидро проповедовать, Бомарше провозгласить, Кондорсе
рассчитать, Аруэ подготовить, Руссо провидеть, - надо было, чтобы Дантон
дерзнул.
Смелее! Этот призыв - тот же Fiat lux {Да будет свет (лат.).}.
Человечеству для движения вперед необходимо постоянно иметь перед собой на
вершинах славные примеры мужества. Чудеса храбрости заливаютисторию
ослепительным блеском, и это одни из ярчайших светочей. Заря дерзает, когда
занимается. Пытаться, упорствовать, не покоряться, быть верным самому себе,
вступать в единоборство с судьбой, обезоруживать опасность бесстрашием, бить
по несправедливой власти, клеймить захмелевшую победу, крепко стоять, стойко
держаться - вот уроки, нужные народам, вот свет, их воодушевляющий. От
факела Прометея к носогрейке Камброна змеится все та же грозная молния.
Глава двенадцатая. БУДУЩЕЕ, ТАЯЩЕЕСЯ В НАРОДЕ
Парижское простонародье и в зрелом возрасте остается гаменом. Дать
изображение ребенка - значит дать изображение города; вот почему для
изучения этого орла мы воспользовались обыкновенным воробышком.
Наилучшие представления о парижском племени, - мы на этом настаиваем, -
можно получить в предместьях; тут самая чистая его порода, самое подлинное
его лицо; тут весь этот люд трудится и страдает; а в страданиях и в труде и
выявляются два истинных человеческих лика. Тут, в несметной толпе никому
неведомых людей, кишмя кишат самые необычайные типы, от грузчика с Винной
пристани и до живодера с монфоконской свалки. Fex urbis {Подонки столицы
(лат).}, - восклицает Цицерон; mob {Чернь (англ.).}, - добавляет негодующий
Берк; сброд, масса, чернь - эти слова произносятся с легким сердцем. Пусть
так! Что за важность? Что из того, что они ходят босые? Они неграмотны. Так
что же? Неужели вы бросите их за это на произвол судьбы?Неужели
воспользуетесь их несчастьем? Неужели просвещению не дано проникнуть в
народную гущу? Так повторим же наш призыв к просвещению? Не устанем
твердить: "Просвещения! Просвещения!" Как знать, быть может, эта тьма и
рассеется. Разве революции не несут преображения? Слушайте меня, философы:
обучайте, разъясняйте, просвещайте, мыслите вслух, говорите во всеуслышание;
бодрые духом, действуйте открыто, при блеске дня, братайтесь с площадями,
возвещайте благую весть, щедро оделяйте букварями, провозглашайте права
человека, пойте марсельезы, пробуждайте энтузиазм, срывайте зеленые ветки с
дубов. Обратите идеи в вихрь. Толпу можно возвысить. Сумеем же извлечь
пользу из той неукротимой бури, какою в иные минуты разражается, бушует и
шумит мысль и нравственное чувство людей. Босые ноги, голые руки, лохмотья,
невежество, униженность и темнота - все это может быть направлено на
завоевание великих идеалов. Вглядитесь поглубже в народ, и вы увидите
истину. Киньте грязный песок из-под ваших ног в горнило, дайте этому песку
плавиться и кипеть, и он превратится в дивный кристалл, благодаря которому
Галилей и Ньютон откроют небесные светила.
Глава тринадцатая. МАЛЕНЬКИЙ ГАВРОШ
Примерно восемь или девять лет спустя после событий, рассказанных во
второй части настоящей повести, на бульваре Тампль и близ Шато-д'О можно
было часто видеть мальчика лет одиннадцати-двенадцати, который был бы очень
похож на нарисованный нами портрет гамена, не будь у него так пусто и мрачно
на сердце, хотя, как все в его возрасте, он не прочь был и посмеяться.
Мальчик был в мужских брюках, но не в отцовских, и в женской кофте, но не в
материнской. Чужие люди одели его из милости в лохмотья. А между тем у него
были родители. Но отец не желал его знать, а мать не любила. Он принадлежал
к тем заслуживающим особого сострадания детям, которые, имея родителей,
живут сиротами.
Лучше всего он чувствовал себя на улице. Мостовая была для него менее
жесткой, чем сердце матери.
Родители пинком ноги выбросили его в жизнь.Онбеспрекословно
повиновался. Это был шумливый, бойкий, смышленый, задорный мальчик, живой,
но болезненного вида, с бледным лицом. Он шнырял по городу, напевал, играл в
бабки, рылся в канавах, поворовывал, но делал это весело, как кошки и
воробьи, смеялся, когда его называли постреленком, и обижался, когда его
называли бродяжкой. У него не было ни крова, ни пищи, ни тепла, ни любви, но
он был жизнерадостен, потому что был свободен.
Когда эти жалкие создания вырастают, они почти неизбежно попадают под
жернов существующего общественного порядка и размалываются им. Но пока они
дети, пока они малы, они ускользают. Любая норка может укрыть их.
Однако, как ни заброшен был этот ребенок, изредка, раз в два или три
месяца, он говорил себе: "Пойду-ка я повидаюсь с мамой!" И он покидал
бульвар, минуя цирк и Сен-Мартенские ворота, спускался на набережную,
переходил мосты, добирался до предместий, шел мимо больницы Сальпетриер и
приходил - куда? Да прямо к знакомому уже читателю дому под двойным номером
50-52, к лачуге Горбо.
В ту пору лачуга N 50-52, обычно пустовавшая и неизменно украшенная
билетиком с надписью: "Сдаются комнаты", оказалась - редкий случай! -
заселенной личностями, как это водится в Париже, не поддерживавшими между
собой никаких отношений. Все они принадлежали к тому неимущему классу,
который начинается с мелкого, стесненного в средствах буржуа и, спускаясь от
бедняка к бедняку все ниже, до самого дна общества, кончается двумя
существами, к которым стекаются одни лишь отбросы материальной культуры:
золотарем, возящим нечистоты, и тряпичником, подбирающим рвань.
"Главная жилица" времен Жана Вальжана уже умерла, ее сменила такая же.
Кто-то из философов, - не помню, кто именно, - сказал: "В старухах никогда
не бывает недостатка".
Эта новая старуха звалась тетушкой Бюргон; в жизни ее не было ничего
примечательного, если не считать династии трех попугаев, последовательно
царивших в ее сердце.
Из всех живших в лачуге в самом бедственном положении находилась семья,
состоявшая из четырех человек: отца, матери и двух уже довольно взрослых
дочерей. Все четверо помещались в общей конуре, в одном из трех чердаков,
которые были уже нами описаны.
На первый взгляд семья эта ничем особенным, кроме своей крайней
бедности, не отличалась. Отец, нанимая комнату, назвался Жондретом. Вскоре
после своего водворения, живо напоминавшего, по достопамятному выражению
главной жилицы, "въезд пустого места", Жондрет сказал этой женщине, которая,
как и ее предшественница, исполняла обязанности привратницы и мела лестницу:
"Матушка, как вас там, если случайно будут спрашивать поляка или итальянца,
а может быть, и испанца, то знайте - это я".
Это и была семья веселого оборвыша. Он приходил сюда, но видел лишь
нищету и уныние и - что еще печальнее - не встречал ни единой улыбки:
холодный очаг, холодные сердца. Когда он входил, его спрашивали: "Ты
откуда?" Он отвечал: "С улицы". Когда уходил, его спрашивали: "Ты куда?" Он
отвечал: "На улицу". Мать попрекала его. "Зачем ты сюда ходишь?"
Этот ребенок, лишенный ласки, был как хилая травка, что вырастает в
погребе. Он не страдал от этого и никого в этом не винил. Он по-настоящему и
не знал, какими должны быть отец и мать.
Впрочем, мать любила его сестер.
Мы забыли сказать, что на бульваре Тампль этого мальчика называли
маленьким Гаврошем. Почему его называли Гаврошем? Да, вероятно, потому же,
почему его отца называли Жондретом.
Инстинктивноестремлениепорватьродственныеузысвойственно,
по-видимому, некоторым бедствующим семьям.
Комната в лачуге Горбо, где жили Жондреты, была в самом конце коридора.
Каморку рядом занимал небогатый молодой человек, которого звали г-н Мариус.
Расскажем теперь, кто такой г-н Мариус.
* Книга вторая. ВАЖНЫЙ БУРЖУА *
Глава первая. ДЕВЯНОСТО ЛЕТ И ТРИДЦАТЬ ДВА ЗУБА
Среди давних обитателей улиц Бушера, Нормандской и Сентонж еще и теперь
найдутся люди, помнящие и поминающие добрым словом старичка Жильнормана.
Старичок этот был стар уже и тогда, когда сами они были молоды. Для всех,
кто предается меланхолическому созерцанию смутного роя теней, именуемого
прошлым, этот образ еще не совсем исчез из лабиринта улиц, прилегающих к
Тамплю, которым при Людовике XIV присваивали названия французских провинций
совершенно так же, как в наши дни улицам нового квартала Тиволи присваивают
названия всех европейских столиц. Явление, кстати сказать, прогрессивное,
свидетельствующее о движении вперед.
Господин Жильнорман, в 1831 году еще совсем бодрый, принадлежал к числу
людей, возбуждающих любопытство единственно по причине своего долголетия, и
если в свое время они ничем не выделялись из общей массы, то теперь казались
незаурядными, так как ни на кого не походили. Это был очень своеобразный
старик - в полном смысле слова человек иного века, с головы до ног
настоящий, чуть-чуть надменный буржуа XVIII столетия,носившийсвое
старинное и почтенное звание буржуа с таким видом, с каким маркизы носят
свой титул. Ему уже перевалило за девяносто лет, но он держался прямо,
говорил громко, хорошо видел, любил выпить, сытно поесть, по сне богатырски
храпел. Он сохранил все свои тридцать два зуба. Надевал очки, только когда
читал. Был влюбчив, но утверждал, что больше девяти лет тому назад
решительно и бесповоротно отказался от женщин. По его словам, он уже не мог
нравиться. Однако он прибавлял к этому не "Потому что слишком стар", а
"Потому что слишком беден". "Не разорись я... ого-го!" - говорил он. Он и
в самом деле располагал не более чем пятнадцатью тысячами ливров годового
дохода. Его мечтой было получить наследство, иметь сто тысяч франков ренты и
завести любовниц. Как видим, его отнюдь нельзя было причислить к тем
немощным восьмидесятилетним старцам, которые, подобно Вольтеру, умирают всю
жизнь. И долговечность его не была долговечностью битой посуды. Этот бодрый
старик всегда отличался прекрасным здоровьем. Он был человек неглубокий,
порывистый и очень вспыльчивый. Из-за любого пустяка он мог разбушеваться, и
по большей части - будучи неправым. Если же ему перечили, он замахивался
тростью и давал людям таску не хуже, чем в "великий век". У него была
незамужняя дочь в возрасте пятидесяти с лишком лет, которую он в сердцах
пребольно колотил и рад был бы высечь. Она все еще казалась ему восьмилетней
девочкой. Он отпускал увесистые оплеухи своим слугам, приговаривая: "Ну и
стервецы!". Одним из излюбленнейших его ругательств было: "Эх вы, пентюхи,
перепентюхи!" Вместе с тем ему была присуща изумительная невозмутимость; он
каждодневно брился у полупомешанного цирюльника, который ненавидел его,
ревнуя к нему свою хорошенькую кокетливую жену. Жильнорман очень высоко
ставил свое уменье судить обо всемнасветеихвасталсясвоей
проницательностью. Вот одна из его острот: "Ну я ли не догадлив? Стоит блохе
меня укусить, и я уже догадываюсь, с какой женщины она на меня перескочила".
Его речь постоянно пересыпалась словами: "чувствительныйчеловек"и
"природа". Впрочем, он не вкладывал в это последнее слово такого широкого
смысла, какое ему стали придавать в наше время, однако любил как-то
по-своему ввернуть его в свои шуточки у камелька. "Природа, - говаривал он,
- желая наделить цивилизованные страны всем понемножку, ничего для них не
жалеет, вплоть до забавных образцов варварства. В Европе существует, но
только в малом формате, все, что встречается в Азии и в Африке. Кошка - это
домашний тигр, ящерица - карманный крокодил. Танцовщицы из Оперы - те же
людоедки, только розовенькие. Они съедают человека не сразу, они гложут его
понемножку. А то - о волшебницы! - вдруг возьмут и превратят его в устрицу и
проглотят. Караибы оставляют одни кости, они - одни черепки. Таковы уж наши
нравы. Мы не пожираем пищу мигом, а смакуем. Мы не приканчиваем добычу одним
ударом, а медленно рвем на части".
Глава вторая. ПО ХОЗЯИНУ И ДОМ
Он жил в квартале Маре на улице Сестер страстей Христовых в доме N 6.
Дом был его собственный. Он давно снесен, и теперь на его месте выстроен
другой, а при постоянных изменениях, которые претерпевает нумерация домов
парижских улиц, изменился, вероятно, и его номер. Жильнорман занимал
просторную старинную квартиру во втором этаже, выходившую на улицу и в сады
и увешанную до самого потолка огромными коврами, изделиями Гобеленовой и
Бовеской мануфактур, изображавшими сцены из пастушеской жизни; сюжеты
плафонов и панно повторялись в уменьшенных размерах на обивке кресел.
Кровать скрывали большие девятистворчатые ширмы коромандельского лака.
Длинные пышные занавеси широкими величественными складками спадали с окон. В
сад, расположенный прямо под окнами комнат Жильнормана, попадали через
угловую стеклянную дверь, по лестнице в двенадцать-пятнадцать ступеней, по
которым наш старичок весьма проворно бегал вверх и вниз. Кроме библиотеки,
смежной со спальней, у него был еще будуар - предмет его гордости,
изысканный уголок, обтянутыйвеликолепнымисоломеннымишпалерамив
геральдических лилиях и всевозможных цветах. Шпалеры эти были исполнены в
эпоху Людовика XIV каторжниками на галерах, по распоряжению г-на де Вивона,
заказавшего их для своей любовницы. Они достались Жильнорману по наследству
от двоюродной бабки с материнской стороны - взбалмошной старухи, дожившей до
ста лет. Он был дважды женат. Своими манерами он напоминал отчасти
придворного, хотя никогда им не был, отчасти судейского, а судейским он мог
бы быть. При желании он бывал приветливым и радушным. В юности принадлежал к
числу мужчин, которых постоянно обманывают жены и никогда не обманывают
любовницы, ибо, будучи пренеприятными мужьями, они являются вместе с тем
премилыми любовниками. Он понимал толк в живописи. В его спальне висел
чудесный портрет неизвестного, кисти Иорданса, сделанный в широкой манере,
как бы небрежно, в действительности же выписанный до мельчайших деталей.
Костюм Жильнормана не был не только костюмом эпохи Людовика XV, но и даже
Людовика XVI; он одевался как щеголь Директории, - до той поры он считал
себя молодым и следовал моде. Он носил фрак из тонкого сукна, с широкими
отворотами, с длиннейшими заостренными фалдами и огромнымистальными
пуговицами, короткие штаны и башмаки с пряжками. Руки он всегда держал в
жилетных карманах и с авторитетным видом утверждал, что "французская
революция дело рук отъявленных шалопаев".
Глава третья. ЛУКА-РАЗУМНИК
В шестнадцать лет онудостоилсячестибытьоднаждывечером
лорнированным в Опере сразу двумя знаменитыми и воспетыми Вольтером, но к
тому времени уже перезрелыми красавицами - Камарго и Сале. Оказавшись между
двух огней, он храбро ретировался, направив стопы к маленькой, никому
неведомой танцовщице Наанри, которой, как и ему, было шестнадцать лет и в
которую он был влюблен. Он сохранил бездну воспоминаний. "Ах, как она была
мила, эта Гимар-Гимардини-Гимардинетта, - восклицал он, - когда я ее видел в
последний раз в Лоншане, в локонах "неувядаемые чувства", в бирюзовых
побрякушках, в платье цвета новорожденного младенцаисмуфточкой
"волнение"!" Охотно и с большим увлечением описывал он свой ненлондреновый
камзол, который носил в юные годы. "Я был разряжен, как турок из восточного
Леванта", - говорил он. Когда ему было двадцать лет, он попался на глаза
г-же де Буфле, и она дала ему прозвище "очаровательный безумец". Он
возмущался именами современных политических деятелей и людей, стоящих у
власти, находя эти имена низкими и буржуазными. Читая газеты, "ведомости,
журналы", как он их называл, он едва удерживался от смеха. "Ну и люди, -
говорил он, - Корбьер, Гюман, Казимир Перье! И это, изволите ли видеть,
министры! Воображаю, как бы выглядело в газете: "Господин Жильнорман,
министр! Вот была бы потеха! Впрочем, у таких олухов и это сошло бы!" Он, не
задумываясь, называл все вещи, пристойные, равно как и непристойные, своими
именами, нисколько не стесняясь присутствия женщин. Грубости, гривуазности и
сальности произносились им спокойным, невозмутимым и, если угодно, не
лишенным некоторой изысканности тоном. Такая бесцеремонность в выражениях
была принята в его время. Надо сказать, что эпоха перифраз в поэзии являлась
вместе с тем эпохой откровенностей в прозе. Крестный отец Жильнормана,
предсказывая, что из него выйдет человек не бесталанный, дал ему двойное
многозначительное имя: Лука-Разумник.
Глава четвертая. ПРЕТЕНДЕНТ НА СТОЛЕТНИЙ ВОЗРАСТ
В детстве он не раз удостаивался награды в коллеже своего родного
города Мулена и однажды получил ее из рук самого герцога Нивернезского,
которого он называл герцогом Неверским. Ни Конвент, ни смерть Людовика XVI,
ни Наполеон, ни возвращение Бурбонов - ничто не могло изгладить из его
памяти воспоминание об этом событии. В его представлении "герцог Неверский"
являлся самой крупной фигурой века. "Что это был за очаровательный вельможа!
- рассказывал он. - И как к нему шла голубая орденская лента!" В глазах
Жильнормана Екатерина II искупила раздел Польши тем, что приобрела у
Бестужева за три тысячи рублей секрет изготовления золотого эликсира. Тут он
воодушевлялся - "Золотой эликсир, - восклицал он, - пол-унции желтой
бестужевской тинктуры и капель генерала Ламота - стоил в восемнадцатом веке
луидор и служил великолепным средством от несчастной любви и панацеей от
всех бедствий, насылаемых Венерой! Людовик Пятнадцатый послалдвести
флаконов этого эликсира папе". Старик был бы разгневан и взбешен, если бы
ему сказали, что золотой эликсир есть не что иное, как хлористое железо.
Жильнорман боготворил Бурбонов и питал сильнейшее отвращение к 1789 году; он
готов был без конца рассказывать о том, как ему удалось спастись при терроре
и сколько ума и присутствия духа потребовалось от него, чтобы уберечь свою
голову. Если кто-нибудь из молодежи осмеливался хвалить при нем республику,
он приходил в такую ярость, что чуть не терял сознания. Иной раз, намекая на
свои девяносто лет, он говорил: "Я льщу себя надеждой, что мне не придется
дважды пережить девяносто третий год". А иной раз признавался домашним, что
рассчитывает прожить до ста лет.
Глава пятая. БАСК И НИКОЛЕТТА
У него были свои теории. Вот одно из его рассуждений: "Если мужчина
питает большую слабость к прекрасному полу, а сам имеет жену, к которой
равнодушен, безобразную, угрюмую, преисполненную сознания своихправ,
восседающую на кодексе законов, как на насесте, и при всем том еще ревнивую,
у него остается только один способ развязать себе руки и обрести покой:
отдать жене на растерзание кошелек. Такая добровольная отставка возвратит
ему свободу. Теперь жене будет чем заняться. Она скоро войдет во вкус начнет
ворочать деньгами, марать пальцы о медяки, школить арендаторов, муштровать
фермеров,теребить поверенных, вертеть нотариусами, отчитывать
письмоводителей, водиться с разными канцелярскими крысами, сутяжничать,
сочинять контракты, диктовать договоры, чувствовать себя полновластной
хозяйкой, продавать, покупать, вершить делами, командовать, обещать и
надувать, сходиться и расходиться, уступать, отступать и переуступать,
налаживать, разлаживать, экономить гроши, проматывать сотни; она совершает -
это составляет особое и главное ее счастье - глупость за глупостью и таким
образом развлекается. Супруг пренебрегает ею, а она находит себе утешение в
том, что разоряет его". Жильнорман испытал эту теорию на себе, и с ним
произошло все как по-писаному. Вторая его жена столь усердно вела его
дела, что когда в один прекрасный день он оказался вдовцом, у него едва
набралось около пятнадцати тысяч ливров в год, да и то лишь при помещении
почти всего капитала в пожизненную ренту, на три четверти не подлежавшую
выплате после его смерти. Он, не задумываясь, пошел на эти условия, относясь
безразлично к тому, останется ли после него наследство. Впрочем, он имел
возможность убедиться, что и с родовым имуществом случаются всякие истории.
Оно может, например, сделаться национальным имуществом; он был свидетелем
некоего чудесного превращения французского государственного долга, вдруг
уменьшившегося на целую треть, и не слишком доверял книгеросписей
государственных долгов. "Все это - лавочка", - говорил он. Как мы уже
указывали, дом на улице Сестер страстей Христовых, в котором он жил, был его
собственным. Он всегда держал двух слуг: "человека" и "девушку". Когда к
Жильнорману нанимался новый слуга, он считал необходимым окрестить его
заново. Мужчинам он давал имена, соответствующие названиям провинций, из
которых они были родом: Ним, Контуа, Пуатевен, Пикар. Его последний лакей,
страдавший одышкой, толстяк лет пятидесяти пяти, с больными ногами, не мог
пробежать и двадцати шагов, но, поскольку он был уроженцемБайоны,
Жильнорман именовал его Баском. Все служанки именовались у него Николеттами
(даже Маньон, о которой речь будет впереди). Как-то раз к нему пришла
наниматься знатная стряпуха, мастерица своего дела, из славной породы
поварих. "Сколько вам угодно получать в месяц?" - спросил ее Жильнорман.
"Тридцать франков". - "А как вас зовут?" - "Олимпия". - "Ну так вот, ты
будешь получать пятьдесят франков, а зваться будешь Николеттой".
Глава шестая, В КОТОРОЙ ПРОМЕЛЬКНЕТ МАНЬОН С ДВУМЯ СВОИМИ МАЛЮТКАМИ
У Жильнормана горе выражалось в гневе: огорчения приводили его в
бешенство. Он был полон предрассудков, в поведении позволял себе любые
вольности. Как мы уже отмечали, больше всего старался он показать всем своим
внешним видом, черпая в этом глубокое внутреннее удовлетворение, что
продолжает оставаться усердным поклонником женщин и прочно пользуется
репутацией такового. Он говорил, что это делает ему "великую честь". Но эта
"великая честь" преподносила ему подчас самые неожиданные сюрпризы. Однажды
ему в продолговатой корзине, напоминавшей корзину для устриц, принесли
запеленатого по всем правилам искусства и оравшего благим матом пухленького,
недавно появившегося на свет божий мальчугана, которого служанка, прогнанная
полгода назад, объявляла его сыном. Жильнорману было в ту пору, ни много ни
мало, восемьдесят четыре года. Это вызвало взрыв возмущения у окружающих:
"Кого эта бесстыжая тварь думала обмануть? Кто ей поверит? Какая наглость!
Какая гнусная клевета!" Но сам Жильнорман не рассердился. Он поглядел на
младенца с ласковой улыбкой старичка, польщенного подобного рода клеветой, и
сказал, как бы в сторону: "Ну что? Что тут такого? Что тут такого
особенного? Вы рехнулись, мелете вздор, вы невежды! Герцог Ангулемский,
побочный сын короля Карла Девятого, женился восьмидесяти пяти лет на
пятнадцатилетней пустельге; Виржиналю, маркизу д'Алюи, брату кардинала
Сурди, архиепископа Бордоского, было восемьдесят три года, когда у него
родился сын от горничной президентши Жакен - истинноедитялюбви,
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145
146
147
148
149
150
151
152
153
154
155
156
157
158
159
160
161
162
163
164
165
166
167
168
169
170
171
172
173
174
175
176
177
178
179
180
181
182
183
184
185
186
187
188
189
190
191
192
193
194
195
196
197
198
199
200
201
202
203
204
205
206
207
208
209
210
211
212
213
214
215
216
217
218
219
220
221
222
223
224
225
226
227
228
229
230
231
232
233
234
235
236
237
238
239
240
241
242
243
244
245
246
247
248
249
250
251
252
253
254
255
256
257
258
259
260
261
262
263
264
265
266
267
268
269
270
271
272
273
274
275
276
277
278
279
280
281
282
283
284
285
286
287
288
289
290
291
292
293
294
295
296
297
298
299
300
301
302
303
304
305
306
307
308
309
310
311
312
313
314
315
316
317
318
319
320
321
322
323
324
325
326
327
328
329
330
331
332
333
334
335
336
337
338
339
340
341
342
343
344
345
346
347
348
349
350
351
352
353
354
355
356
357
358
359
360
361
362
363
364
365
366
367
368
369
370
371
372
373
374
375
376
377
378
379
380
381
382
383
384
385
386
387
388
389
390
391
392
393
394
395
396
397
398
399
400
401
402
403
404
405
406
407
408
409
410
411
412
413
414
415
416
417
418
419
420
421
422
423
424
425
426
427
428
429
430
431
432
433
434
435
436
437
438
439
440
441
442
443
444
445
446
447
448
449
450
451
452
453
454
455
456
457
458
459
460
461
462
463
464
465
466
467
468
469
470
471
472
473
474
475
476
477
478
479
480
481
482
483
484
485
486
487
488
489
490
491
492
493
494
495
496
497
498
499
500
501
502
503
504
505
506
507
508
509
510
511
512
513
514
515
516
517
518
519
520
521
522
523
524
525
526
527
528
529
530
531
532
533
534
535
536
537
538
539
540
541
542
543
544
545
546
547
548
549
550
551
552
553
554
555
556
557
558
559
560
561
562
563
564
565
566
567
568
569
570
571
572
573
574
575
576
577
578
579
580
581
582
583
584
585
586
587
588
589
590
591
592
593
594
595
596
597
598
599
600
601
602
603
604
605
606
607
608
609
610
611
612
613
614
615
616
617
618
619
620
621
622
623
624
625
626
627
628
629
630
631
632
633
634
635
636
637
638
639
640
641
642
643
644
645
646
647
648
649
650
651
652
653
654
655
656
657
658
659
660
661
662
663
664
665
666
667
668
669
670
671
672
673
674
675
676
677
678
679
680
681
682
683
684
685
686
687
688
689
690
691
692
693
694
695
696
697
698
699
700
701
702
703
704
705
706
707
708
709
710
711
712
713
714
715
716
717
718
719
720
721
722
723
724
725
726
727
728
729
730
731
732
733
734
735
736
737
738
739
740
741
742
743
744
745
746
747
748
749
750
751
752
753
754
755
756
757
758
759
760
761
762
763
764
765
766
767
768
769
770
771
772
773
774
775
776
777
778
779
780
781
782
783
784
785
786
787
788
789
790
791
792
793
794
795
796
797
798
799
800
801
802
803
804
805
806
807
808
809
810
811
812
813
814
815
816
817
818
819
820
821
822
823
824
825
826
827
828
829
830
831
832
833
834
835
836
837
838
839
840
841
842
843
844
845
846
847
848
849
850
851
852
853
854
855
856
857
858
859
860
861
862
863
864
865
866
867
868
869
870
871
872
873
874
875
876
877
878
879
880
881
882
883
884
885
886
887
888
889
890
891
892
893
894
895
896
897
898
899
900
901
902
903
904
905
906
907
908
909
910
911
912
913
914
915
916
917
918
919
920
921
922
923
924
925
926
927
928
929
930
931
932
933
934
935
936
937
938
939
940
941
942
943
944
945
946
947
948
949
950
951
952
953
954
955
956
957
958
959
960
961
962
963
964
965
966
967
968
969
970
971
972
973
974
975
976
977
978
979
980
981
982
983
984
985
986
987
988
989
990
991
992
993
994
995
996
997
998
999
1000