блаженство! Сердце, этот загадочный небесный цветок, достигает своего
полного и таинственного расцвета. Вы не отдали бы этого мрака за весь свет
мира. Ангельская душа здесь, все время здесь, рядом с вами; если она
удаляется, то лишь затем, чтобы вернуться к вам. Она исчезает, как сон, и
возникает, как явь. Вы чувствуете тепло, которое все приближается, - это
она. На вас нисходит ясность, веселье, восторг; вы - сияние среди ночи. А
тысяча мелких забот! Пустяки, занимающие в этой пустыне огромное место.
Самые тонкие, едва уловимые оттенки женского голоса, убаюкивающие вас,
заменяют вам утраченную вселенную. Вы ощущаете ласку души. Вы ничего не
видите, но чувствуете, что кто-то боготворит вас. Это рай во тьме.
Из этого рая монсеньор Бьенвеню и переселился в иной рай.
Извещение о его смерти было перепечатано местной монрейльской газетой.
На следующий день Мадлен появился весь в черном и с крепом на шляпе.
В городе заметили его траур, и начались толки. Обыватели решили, что
это проливает некоторый свет на происхождение Мадлена. Очевидно, он был в
каком-то родстве с почтенным епископом. "Он надел траур по епископу
Диньскому", - говорили в гостиных; это предположение сильно повысило Мадлена
в глазах монрейльской знати, и все немедленно прониклись к нему уважением.
Микроскопическое сен - жерменское предместье городка решило снять карантин с
Мадлена, по всей видимости, родственника епископа. Мадлен заметил возросшее
свое значение по более низким поклонам старушек и более приветливым улыбкам
молодых женщин. Как-то вечером одна из видных представительниц этого
маленького "большого света", считавшая, что ее преклонный возраст дает ей
право на любопытство, отважилась спросить у него:
- Скажите, господин мэр, покойный епископ Диньский был, вероятно, в
родстве с вами?
- Нет, сударыня, - ответил он.
- Почему же вы носите по нем траур? - снова спросила старушка.
- Потому что в молодости я служил лакеем у него в доме, - ответил он.
Было замечено еще одно обстоятельство: каждый раз, когда в городе
появлялся юный савояр, мэр звал его к себе, справлялся о его имени и давал
ему денег. Маленькие савояры рассказывали об этом друг другу, и в городе их
перебывало очень много.
Глава пятая. ЗАРНИЦЫ
Мало-помалу все проявления неприязни исчезли. Вначале Мадлен, согласно
неписаному закону, которому всегда подвластен тот, кто преуспевает, был
окружен грязными сплетнями и клеветой, затем их заменили злобные выходки,
затем только злые шутки, а затем прекратилось и это; уважение сделалось
полным, искренним, единодушным, и, наконец, настало время, - это было около
1821 года, - когда слова "господин мэр" произносились в Монрейле -
Приморском почти с такимжеблагоговением,скакимслова"его
преосвященство" произносились в 1815 году в Дине. Люди приезжали за десять
лье, чтобы посоветоваться с Мадленом. Он решал споры, предупреждал тяжбы,
мирил врагов. Каждый для защиты своей правоты приглашал его в заступники.
Казалось, душа его заключала в себе весь свод естественных законов. Это была
какая-то эпидемия преклонения перед ним, которая в течение лет семи, заражая
одного жителя за другим, наконец охватила весь край.
Только один человек в городе и во всем округе не поддавался этой
болезни, несмотря на все добрые дела дядюшки Мадлена, словно какой-то
инстинкт, непоколебимый и неподкупный, стоял на страже и не давал ему покоя.
В иных людях и в самом деле как бы таится инстинкт животного; природный и
неистребимый, как всякий инстинкт, он внушает симпатии иантипатии,
неумолимо отделяет одну породу существ от другой, никогда не колеблется, не
смущается, не дремлет и не изменяет себе; он ясен в своей слепоте,
безошибочен, властен,неподчиняетсясоветамразума,разлагающему
воздействию рассудка и, независимо от того, к чему приводит людей судьба,
тайно уведомляет человека-собаку о близости человека-кошки, а человека-лису
- о близости человека-льва.
Иной раз, когда Мадлен проходил по улице, спокойный, приветливый,
осыпаемый всеобщими благословениями, какой-то высокий человек в рединготе
серо-стального цвета и в шляпе с опущенными полями, вооруженный толстой
палкой, внезапно оборачивался и провожал его взглядом до тех пор, пока мэр
не скрывался из виду; потом, скрестив руки и медленно покачивая головой, он
поднимал верхнюю губу к самому носу, - многозначительная гримаса, которую
можно было бы истолковать так: "Кто этот человек? Я уверен, что где-то видел
его прежде. Во всяком случае, меня-то он не проведет".
Этот суровый, почти угрожающе суровый человек принадлежал к числу
людей, которые даже при беглой встрече внушают наблюдателю тревогу.
Его звали Жавер, и служил он в полиции.
В Монрейле - Приморском он исполнял тягостные, но полезные обязанности
полицейского надзирателя. Он не был свидетелем первых шагов Мадлена. Своей
должностью он был обязан протекции Шабулье, секретаря графа Англеса -
министра, состоявшего в то время префектом парижской полиции. Когда Жавер
появился в Монрейле - Приморском, Мадлен успел уже стать крупным фабрикантом
с большим состоянием и из дядюшки Мадлена превратиться в господина Мадлена.
У некоторых полицейских чинов бывают особые лица: выражениеих
представляет странную смесь низости и сознания власти. У Жавера было именно
такое лицо, но низость в нем отсутствовала.
Если бы человеческие души были доступны для глаза, то, по нашему
глубокому убеждению, все явственно увидели бы одну странность, а именно -
соответствие каждого из представителей человеческого рода какому-нибудь виду
животного мира; и это помогло бы легко убедиться в истине, пока еще едва
прозреваемой мыслителем и состоящей в том, что - от устрицы до орла, от
свиньи до тигра - все животные таятся в людях и каждое в отдельности - в
отдельном человеке. А бывает и так, что даже несколько в одном.
Животные суть не что иное, как прообразы наших добродетелей и пороков,
блуждающие пред нашим взором призраки наших душ. Бог показывает их нам,
чтобы заставить нас задуматься. Но так как животные - это всего лишь тени,
то бог не одарил их восприимчивостью в полном смысле этого слова; да и к
чему им это? Наши души, напротив, существуя реально и обладая конечной
целью, получили от бога разум, то есть восприимчивость к воспитанию.
Правильно поставленное общественное воспитание всегда может извлечь из души,
какова бы она ни была, то полезное, что она содержит.
Разумеется, все сказанное верно лишь в отношении видимой земной жизни и
не предрешает сложного вопроса о предшествующем и последующем облике
существ, которые не являются человеком. Видимое "я" никоим образом не дает
мыслителю права отрицать "я" скрытое. Сделав эту оговорку, продолжаем.
Итак, если читатель на минуту предположит вместе с нами, что в каждом
человеке таится представитель животного мира, нам будет легко определить,
что представлял собой полицейский надзиратель Жавер.
Астурийские крестьяне убеждены, что среди волчат одного помета всякий
раз попадается щенок, которого мать сразу же убивает, потому что иначе, если
б он вырос, то непременно сожрал бы остальных волчат.
Придайте этому псу, детенышу волчицы, человеческое лицо, и перед вами
Жавер.
Жавер родился в тюрьме от гадалки, муж которой был сослан на каторгу.
Когда Жавер вырос, он понял, что находится вне общества, и отчаялся
когда-либо проникнуть в него. Он заметил, что общество беспощадно устраняет
из своей среды два класса людей: тех, кто на него нападает, и тех, кто его
охраняет; у него был выбор только между этими двумя классами; в то же время
он чувствовал в себе задатки моральной стойкости, порядочности и честности,
которым сопутствовала необъяснимая ненависть к цыганской среде, откуда он
вышел сам. Он поступил в полицию. И преуспел. В сорок лет он был полицейским
надзирателем.
В молодости он служил на юге надсмотрщиком на галерах.
Но прежде чем перейти к дальнейшему, поясним, что именно мы имели в
виду, употребив выражение "человеческое лицо" в применении к Жаверу.
Человеческое лицо Жавера состояло из вздернутого носа с двумя глубоко
вырезанными ноздрями, к которым с двух сторон примыкали огромные бакенбарды.
Вам сразу становилось не по себе, когда вы впервые видели эти две чащи и две
пещеры. Когда Жавер смеялся, что случалось редко, смех его был страшен:
тонкие губы раздвигались и обнажали не только зубы, но и десны, а вокруг
носа широко расползались свирепые складки, словно на морде хищного зверя.
Когда Жавер бывал серьезен, это был дог; когда он смеялся, это был тигр.
Далее: узкий череп, массивная челюсть, волосы, закрывавшие лоб и свисавшие
до самых бровей, над переносицей звездообразная неизгладимая морщина, словно
печать гнева, мрачный взгляд, злобно сжатые губы, вид начальственный и
жестокий.
Этот человек состоял из двух чувств, очень простых и относительно
хороших, но доведенных им до крайности и сделавшихся поэтому почти дурными,
- из уважения к власти и из ненависти к бунту; а в его глазах воровство,
убийство, все существующие преступления являлись лишь разновидностями бунта.
Он был проникнут слепой и глубокой верой во всякое должностное лицо, от
первого министра до сельского стражника; он чувствовал презрение, неприязнь
и отвращение ко всем, кто хоть раз преступил границы закона. Он был
непреклонен и не признавал никаких исключений. О первых он говорил:
"Чиновник не может ошибаться. Судья никогда не бывает неправ". О вторых он
говорил: "Эти погибли безвозвратно. Ничего путного из них выйти не может".
Он всецело разделял доходящие до абсурда убеждения тех людей, которые
приписывают человеческим законам какой-то дар создавать или, если хотите,
обнаруживать грешников и которые изгоняют низы общества на берега некоего
Стикса. Он был стоически тверд, серьезен и суров, печален и задумчив,
скромен и надменен, как все фанатики. Взгляд его леденил и сверлил, как
бурав. Вся его жизнь заключалась в двух словах: наблюдать и выслеживать. Он
проложил прямую линию на самом извилистом пути в мире, он верил в полезность
своего дела, свято чтил свои обязанности, он был шпионом, как бывают
священником. Горе тому, кому суждено было попасть в его руки! Он арестовал
бы родного отца за побег с каторги и донес бы на родную мать, уклонившуюся
от полицейского надзора. И он сделал бы это с чувством внутреннего
удовлетворения, которое дарует добродетель. Наряду с этим - жизнь, полная
лишений, одиночество, самоотречение, целомудрие, никакихудовольствий.
Олицетворение беспощадного долга, полиция, понятая так, как спартанцы
понимали Спарту, неумолимый страж, свирепая порядочность, сыщик, изваянный
из мрамора, Брут в шкуре Видока - вот что такое был Жавер.
Вся его особа изобличала человека, который подсматривает и таится.
Мистическая школа Жозефа де Местра, которая в ту эпоху приправляла высокой
космогонией стряпню газет так называемого ультрароялистского толка, не
преминула бы изобразить Жавера как символ. Вы не виделиеголба,
прятавшегося под шляпой, вы не видели его глаз, исчезавших под бровями, вы
не видели его подбородка, потонувшего в шейном платке, вы не видели его рук,
закрытых длинными рукавами, вы не видели его палки, которую он носил под
полой редингота. Но вот являлась необходимость - и изо всей этой тьмы,
словно из засады, вдруг выступал узкий и угловатый лоб, зловещий взгляд,
угрожающий подбородок, огромные руки и увесистая дубинка.
В свободные минуты, которые выпадали не часто, он, ненавидя книги, все
же читал их, благодаря чему не был совершенным невеждой. Это проявлялось в
некоторой напыщенности его речи.
Как мы уже сказали, у него не было никаких пороков. Когда он бывал
доволен собой, то позволял себе понюшку табаку. Только это и роднило его с
человечеством.
Легко понять, что Жавер был грозой для того разряда людей, который в
ежегодном статистическом отчете министерства юстиции значится под рубрикой:
Темные личности. При одном имени Жавера они обращались в бегство, появление
самого Жавера приводило их в оцепенение.
Таков был этот страшный человек.
Жавер был недремлющим оком, постоянно устремленным на Мадлена. Оком,
полным догадок и подозрений. В конце концов Мадлен заметил это, но, видимо,
не придал этому никакого значения. Он ни разу ни о чем не спросил Жавера, не
искал с ним встречи и не избегал его; казалось, он с полным равнодушием
выносил этот тяжелый и почти давящий взгляд. Обращался он с Жавером, как со
всеми, приветливо и непринужденно.
По нескольким случайно вырвавшимся у Жавера словамможнобыло
заключить, что, побуждаемый характерным для этой породы людей любопытством,
которое вызывается столько же инстинктом, сколько и волей, он тайно
разыскивал все следы, какие только мог оставить за собой в прошлом дядюшка
Мадлен. Очевидно, ему удалось узнать - иногда он намекал на это, - что
кто-то наводил где-то какие-то справки о некоем исчезнувшем семействе.
Как-то раз он сказал вслух, разговаривая сам с собой: "Теперь, кажется, он у
меня в руках!" После этого целых три дня он был задумчив и не произносил ни
слова. Должно быть, нить, которую он уже считал пойманной, порвалась.
Впрочем, человеческое существо не может не ошибаться-такова
необходимая поправка к некоторым словам, иначе смысл их мог бы показаться
чересчур непреложным; сущность инстинкта состоит именно в том, что он может
поколебаться, сбиться со следа и потерять дорогу. В противном случае
инстинкт одержал бы верх над разумом и животное оказалось бы умнее человека.
Очевидно, Жавер был отчасти сбит с толку полнейшей естественностью и
спокойствием Мадлена.
Но однажды странный образ действий Жавера, видимо, произвел впечатление
на Мадлена. И вот при каких обстоятельствах.
Глава шестая. ДЕДУШКА ФОШЛЕВАН
Как-то утром Мадлен шел по одному из немощеных монрейльских переулков.
Внезапно он услышал шум и увидел на некотором расстоянии кучку людей, Он
подошел к ним. У старика крестьянина, которого Звали дедушка Фошлеван, упала
лошадь, а сам он очутился под телегой.
Этот Фошлеван принадлежал к числу тех немногих врагов, какие еще
оставались в это время у Мадлена. Когда Мадлен поселился в Монрейле,
Фошлеван, довольно грамотный крестьянин, бывший прежде сельским писцом,
занимался торговлей, но с некоторых пор дела его шли плохо. Фошлеван видел,
как этот простой рабочий богател, а он, хозяин, постепенно разорялся. Это
наполняло его сердце завистью, и он при всяком удобном случае старался
чем-нибудь повредить Мадлену. Затем наступило банкротство, и старик, у
которого от всего имущества осталась только лошадь с телегой, не имевший к
тому же ни семьи, ни детей, вынужден был стать ломовым извозчиком.
При падении лошадь сломала обе ноги и не могла подняться. Старик
оказался между колесами, и упал он так несчастливо, что телега всей своей
тяжестью давила ему на грудь. Она была основательно нагружена. Дедушка
Фошлеван испускал душераздирающие вопли. Егопыталисьвытащить,но
безуспешно. Неловкое движение, неверное усилие, неудачный толчок - и ему был
бы конец. Высвободить его можно было лишь одним способом - приподняв телегу
снизу. Жавер, случайно оказавшийся здесь в момент несчастья, послал за
домкратом.
Но вот подошел Мадлен. Все почтительно расступились.
- Помогите! - кричал старик Фошлевая, - Добрые люди, спасите старика!
Мадлен обратился к присутствующим:
- Нет ли домкрата?
- За ним пошли, -отвечал один крестьянин.
- А скоро его сюда доставят?
- Да пошли-то в самое ближнее место, в Флашо, к кузнецу, но на это
понадобится добрых четверть часа.
- Четверть часа! -вскричал Мадлен.
Накануне шел дождь, земля размокла, телега с каждой минутой увязала все
глубже и все сильнее придавливала грудь старика Фошлевана. Все понимали, что
не пройдет и пяти минут, как у него будут сломаны все ребра.
- Нельзя ждать четверть часа, - сказал Мадлен крестьянам, стоявшим
вокруг.
- Ничего не поделаешь!
- Да ведь будет поздно! Разве вы не видите, что телега уходит все
глубже?
- Как не видеть!
- Послушайте, - продолжал Мадлен, - пока еще под телегой довольно
места, можно подлезть под нее и приподнять ее спиной. Всего полминуты, а за
это время беднягу успеют вытащить. Найдется здесь человек с крепкой спиной и
добрым сердцем? Кто хочет заработать пять луидоров?
Никто в толпе не сдвинулся с места.
- Десять луидоров! - сказал Мадлен.
Присутствовавшие смотрели в землю. Один из них пробормотал:
- Тут нужна дьявольская сила. Как бы тебя самого не придавило!
- Ну же! - настаивал Мадлен. - Двадцать луидоров!
Опять молчание.
- Желания-то у них хватает...- произнес чей-то голос.
Мадлен обернулся и узнал Жавера. Он не заметил, когда тот подошел.
- А вот силы не хватает, - продолжал Жавер. - Чтобы поднять на спине
такую телегу, надо быть страшным силачом.
Пристально глядя на Мадлена, он произнес, отчеканивая каждое слово:
- Господин Мадлен! В своей жизни я знал только одного человека,
способного сделать то, что вы требуете.
Мадлен вздрогнул.
Равнодушным тоном, но не сводя с Мадлена глаз, Жавер добавил:
- Это был один каторжник.
- Вот как! - отозвался Мадлен.
- Каторжник из Тулонской тюрьмы.
Мадлен побледнел.
Между тем телега продолжала медленно уходить в землю. Дедушка Фошлеван
хрипел и вопил:
- Задыхаюсь! У меня ребра трещат! Домкрат! Сделайте что-нибудь! Ох!
Мадлен оглянул толпу.
- Неужели никто не хочет заработать двадцать луидоров и спасти жизнь
бедному старику?
Ни один из присутствовавших не шевельнулся. Жавер продолжал:
- В своей жизни я знал только одного человека, который мог заменить
домкрат. Это тот каторжник.
- Ох! Сейчас меня раздавит! - крикнул старик.
Мадлен поднял голову, встретил все тот же ястребиный, не отрывавшийся
от него взгляд Жавера, посмотрел на неподвижно стоявших крестьян и грустно
улыбнулся. Потом, не сказав ни слова, опустился на колени, и не успела толпа
даже вскрикнуть, как он уже был под телегой.
Наступила страшная минута ожидания и тишины. На глазах у всех Мадлен,
почти плашмя лежа под чудовищным грузом, дважды пытался подвести локти к
коленям, но тщетно. Ему закричали: "Дядюшка Мадлен! Вылезайте!" Сам старик
Фошлеван сказал ему: "Господин Мадлен! Уходите! Видно, уж мне на роду
написано так умереть! Оставьте меня! Не то и вас задавит!" Мадлен ничего не
отвечал.
Зрители тяжело дышали. Колеса продолжали уходить все глубже, и теперь
Мадлену было уже почти невозможно вылезти из-под телеги.
Вдругвсяэтагромадапошатнулась,телеганачаламедленно
приподниматься, колеса наполовину вышли из колеи. Послышался задыхающийся
голос:
"Скорей! Помогите!" Это крикнул Мадлен, напрягший последние силы.
Все бросились на помощь. Самоотверженный поступок одного придал силу и
мужество остальным. Два десятка рук подхватили телегу. Старик Фошлеван был
спасен.
Мадлен встал на ноги Он был смертельно бледен, хотя пот лил с него
градом. Его одежда была разорвана и покрыта грязью. Все плакали. Старик
целовал ему колени и говорил, что это сам господь. А на лице Мадлена было
какое-то странное выражение блаженного неземного страдания, и он спокойно
смотрел на Жавера, все еще не спускавшего с него глаз.
Глава седьмая. ФОШЛЕВАН СТАНОВИТСЯ САДОВНИКОМ В ПАРИЖЕ
Фошлеван при падении вывихнул себе коленную чашку. Дядюшка Мадлен велел
отвезти его в больницу, устроенную им для рабочих в здании его фабрики; уход
за больными был там поручен двум сестрам милосердия. На следующее утро
старик нашел на тумбочке возле кровати тысячефранковый билет и записку,
написанную рукой дядюшки Мадлена: "Я покупаю у вас телегу и лошадь". Телега
была сломана, а лошадь околела. Фошлеван выздоровел, но его колено перестало
сгибаться. Заручившись рекомендациями монахинь и местного священника, Мадлен
устроил старика садовником при женском монастыре в квартале Сент - Антуан в
Париже.
Вскоре после этого случая Мадлен был назначен мэром. Когда Жавер
впервые увидел Мадлена, опоясанного шарфом, дававшим ему власть над всем
городом, он ощутил такой трепет, какой мог бы ощутить пес, который под
одеждой хозяина почуял волка. С этой минуты он стал всячески избегать
встречи с ним. Но когда служебные обязанности принуждали его являться к мэру
и уклониться от этого было невозможно, он выказывал ему глубочайшее
почтение.
На благоденствие, созданное дядюшкой Мадленом в Монрейле - Приморском,
кроме видимых признаков, о которых мы уже упоминали, указывал и другой
признак, который, небудучивидимым,казался,однако,неменее
показательным. Признак этот безошибочен. Когда население нуждается, когда
работы не хватает, когда торговля идет плохо, налогоплательщик, вынужденный
к тому безденежьем, невольно уклоняется от уплаты, пропускает все сроки, и
государству приходится расходовать большие деньги на принудительные меры по
сбору податей. Когда же работы вдоволь, когда край счастлив и богат, налоги
выплачиваются легко, и взыскание их обходится государству дешево. Можно
сказать, что для определения степени общественной нищеты и общественного
богатства есть один непогрешимый барометр: это расходы по взиманию налогов.
За семь лет расходы по взиманию налогов сократились в Монрейльском округе на
три четверти, - тогдашний министр финансов де Виллель часто приводил этот
округ в пример другим.
Таково было состояние края, когда Фантина вернулась на родину. Все
давно забыли ее. К счастью, двери фабрики Мадлена были гостеприимно раскрыты
для всех желающих. Она явилась туда, и ее приняли в женскую мастерскую.
Ремесло было для Фантины совершенно новым, она не могла проявить особого
мастерства и зарабатывала очень мало, но ей хватало и этого; главная задача
была разрешена: она жила своим трудом.
Глава восьмая. ГОСПОЖА ВИКТЮРНЬЕН ТРАТИТ ТРИДЦАТЬ ПЯТЬ ФРАНКОВ ВО ИМЯ НРАВСТВЕННОСТИ
Когда Фантина увидела, что может жить самостоятельно, она воспряла
духом. Жить честным трудом - какая это милость неба! В самом деле, к ней
вернулась любовь к труду. Она купила зеркало, радовалась, глядя на свою
молодость, на свои красивые волосы и красивые зубы, о многом забыла, стала
думать теперь только о Козетте и возможном будущем и зажила почти счастливо.
Она сняла комнатку и омеблировала ее в кредит, в расчете на будущий
заработок; в этом сказались привычки ее прежней беспорядочной жизни.
Не решаясь выдавать себя за замужнюю женщину, она, как мы уже
упоминали, всячески избегала говорить кому-нибудь о своей дочурке.
В первое время она, как известно читателю, аккуратно платила Тенардье.
Но писать она не умела, а научилась только подписывать свое имя, и ей
приходилось для переписки с ними обращаться к писцу.
Писала она часто. Это было замечено. В женской мастерской начали
поговаривать о том, что Фантина "пишет письма" и что она "завела шашни".
Никто не следит за поступками других так ревниво, как те, кого эти
поступки касаются меньше всего. "Почему этот господин выходит только в
сумерки? Почему по четвергам господин такой-то никогда не вешает на гвоздь
ключ от своей комнаты? Почему он всегда ходит переулками? Почему та дама
всегда выходит из фиакра, не доезжая до дому. Почему она посылает за
почтовой бумагой, когда дома у нее "полным-полно" этой бумаги?" и т. п., и
т. п. Есть особы, которые, ради того чтобы отыскать разгадку этих загадок, в
сущности говоря, совершенно им безразличных, расходуют больше денег, тратят
больше времени, делают больше усилий, чем могло бы понадобиться на десяток
добрых дел; и все это бескорыстно, из любви к искусству, получая в награду
за свое любопытство только удовлетворение этого самого любопытства и ничего
больше. Они готовы следить за такой-то женщиной или за таким-то мужчиной по
целым дням, часами простаивать на перекрестках, в подъездах, ночью, в холод
и в дождь, подкупать посыльных, подпаивать извозчиков и лакеев, задаривать
горничную, давать на чай привратнику. Для чего? Да просто так. Из страстного
желания увидеть, узнать, раскопать. Из непреодолимой потребности разболтать.
А ведь часто эти разоблаченные секреты, эти обнародованные тайны, эти
разгаданные загадки влекут за собой катастрофы, дуэли, банкротства, разоряют
целые семейства, разбивают жизни, к великой радости того, кто "раскрыл все"
без всякой выгоды для себя, повинуясь одному лишь инстинкту. И это очень
печально.
Некоторые особы бывают злыми единственно из-за того, что им хочется
поговорить. Их беседы, болтовня в гостиной, пересуды в прихожей напоминают
камины, быстро пожирающие дрова; они требуют много топлива, а топливо - это
ближний.
Итак, за Фантиной стали наблюдать.
Многие завидовали ее белокурым волосам и белым зубам.
Заметили, что в мастерской ей часто случалось отвернуться и смахнуть
слезу. Это бывало в те минуты, когда она думала о своем ребенке, а возможно,
и о человеке, которого любила когда-то.
Рвать таинственные нити, привязывающие нас к прошлому, - мучительный и
трудный процесс.
Было установлено, что она пишет письма не реже двух раз в месяц, всегда
по одному и тому же адресу, и оплачивает их почтовым сбором. Ухитрились
узнать и адрес: "Милостивому государю, господину Тенардье, трактирщику в
Монфермейле". Выпытали все в кабачке у писца, простодушного старика, который
не мог влить в себя бутылочку красного вина без того, чтобы не выложить при
этом весь свой запас чужих секретов. Словом, стало известно, что у Фантины
есть ребенок. "Судя по всему, это шлюха". Нашлась кумушка, которая совершила
путешествие в Монфермейль, повидалась с Тенардье и, вернувшись, сказала: "Я
истратила тридцать пять франков, зато все узнала. Я видела ребенка!"
Эта кумушка была мегера по имени г-жа Виктюрньен, блюстительница и
опекунша всеобщей добродетели. Г-же Виктюрньен было пятьдесят шесть лет, и
старость удваивала ее природное безобразие. Голос у нее был дребезжащий, а
характер брюзжащий. Как ни странно, когда-то эта женщина была молода. В
молодости, в самый разгар 93-го года, она вышла замуж за монаха, который,
надев красный колпак, сбежал из монастыря и из бернардинца стал якобинцем.
Она была худющая, злющая, скупая, упорная, вздорная, ядовитая, но все же не
могла забыть покойного монаха, который сумел подчинить ее и согнуть. Во
время Реставрации она стала святошей, столь ревностной, что священники
простили ей ее монаха. У нее сохранилась землица, которую она собиралась
отказать какой-то духовной общине, о чем кричала на всех перекрестках. Она
была на очень хорошем счету в Аррасском епископстве. Вот эта-то самая г-жа
Виктюрньен съездила в Монфермейль и вернулась со словами: "Я видела
ребенка".
На все это ушло немало времени. Фантина уже больше года работала на
фабрике, как вдруг, однажды утром, надзирательница мастерской вручила ей от
имени мэра пятьдесят франков и, заявив, что она уволена, посоветовала ей,
также от имени мэра, уехать из города.
Это случилось в тот месяц, когда супруги Тенардье, которые уже получали
двенадцать франков вместо первоначальных шести, только что потребовали
пятнадцать франков вместо двенадцати.
Фантина была сражена этим ударом. Уехать из города она не могла, так
как задолжала за квартиру и за мебель. Пятидесяти франков не могло хватить
на то, чтобы покрыть долг. Она пробормотала несколько умоляющих слов.
Надзирательница объявила ей, что она должна немедленно покинуть мастерскую.
Фантина к тому же была посредственной работницей. Подавленная отчаянием и
еще более стыдом, она покинула мастерскую и пошла домой. Итак, теперь ее
проступок был известен всем.
Фантина чувствовала, что она не в силах защищаться. Кто-то посоветовал
ей обратиться к мэру; она не посмела. Мэр дал ей пятьдесят франков, потому
что был добр, и выгнал ее, потому что был справедлив. Она покорилась этому
приговору.
Глава девятая. ТОРЖЕСТВО ГОСПОЖИ ВИКТЮРНЬЕН
Итак, вдова монаха тоже на что-нибудь да пригодилась.
Между тем сам Мадлен ничего не знал обо всей этой истории. Жизнь
изобилует такими сложными сплетениями обстоятельств! Мадлен почти никогда не
заходил в женскую мастерскую. Во главе этой мастерской он поставил старую
деву, рекомендованнуюемуместнымкюре,ивполнедоверялэтой
надзирательнице, которая действительно была вполне почтенной, справедливой и
неподкупной особой весьма твердых правил, исполненной милосердия, но того
милосердия, которое, не отказывая в подаянии, не возвысилось, однако, до
умения понимать и прощать. Мадлен во всем полагался на нее. Лучшие из людей
часто бывают вынуждены передавать свои полномочия другим. И вот, облеченная
всей полнотой власти и вполне убежденная в своей правоте, надзирательница
произвела следствие, разобрала дело, осудила и наказала Фантину.
Пятьдесят франков она взяла из суммы, которая была предоставлена
Мадленом в ее полное и безотчетное распоряжение для выдачи пособий и для
вспомоществования нуждающимся работницам.
Фантина стала искать места служанки; она ходила из дома в дом. Никто не
хотел ее брать. Уехать из города она не могла. Старьевщик, которому она
задолжала за мебель - и какую мебель! - сказал ей: "Если вы вздумаете
сбежать, вас арестуют, как воровку". Домохозяин, которому она задолжала за
квартиру, сказал ей: "Вы молоды и красивы, значит, можете заплатить". Она
разделила между домохозяином и старьевщиком свои пятьдесят франков, вернула
торговцу три четверти обстановки, сохранив лишь самое необходимое, и
осталась без работы, без всякого общественного положения, не имея ничего,
кроме кровати, и все-таки обремененная долгом приблизительно в сто франков.
Она принялась шить грубые рубахи для солдат гарнизона, зарабатывая
двенадцать су в день. Содержание дочери стоило ей десять су. Именно в это
время она и начала неаккуратно платить Тенардье.
Тогда же старушка, у которой она, возвращаясь домой по вечерам,
зажигала свечку, научила ее искусству жить в нищете. Вслед за умением
довольствоваться малым идет умение жить ничем. Это как бы две комнаты: в
первой темно, во второй непроглядный мрак.
Фантина узнала, как зимой обходятся без дров, как отказываются от
птички, которая за два дня съедает у вас проса на целый лиар, как превращают
юбку в одеяло, одеяло в юбку, как берегут свечу, ужиная при свете, падающем
из окна противоположного дома. Мы и не подозреваем, как много умеют извлечь
из одного су иные слабые создания, состарившиеся в честности и в нужде. В
конце концов такое умение становится талантом. Фантина приобрела этот
высокий талант и приободрилась.
Как-то раз она сказала соседке: "Знаете что? Если я буду спать не
больше пяти часов, а все остальное время заниматься шитьем, мне все-таки
удастся кое-как заработать на хлеб. И потом, когда человеку грустно, он и
ест меньше. Что ж! Страдания, тревога и кусочек хлеба, с одной стороны,
огорчения - с другой, все это вполне насытит меня".
Жить вместе с Козеттой было бы для Фантины в ее отчаянном положении
величайшим счастьем. Она хотела было поехать за ней. Но разве это возможно?
Заставить ребенка делить ее лишения? И потом она ведь должна Тенардье! Как
рассчитаться с ними? А деньги на дорогу! Где взять их?
Старушка по имени Маргарита, которая, если можно так выразиться, давала
ей уроки нищенского существования, была святая женщина, истинно набожная,
бедная, но всегда готовая помочь беднякам и даже богачам, грамотная ровно
настолько, чтобы уметь подписать: Моргорита, если была в этом надобность, но
верившая в бога, что является высшей ученостью.
Внизу, на дне, много таких праведниц; когда-нибудь они будут наверху.
Эта жизнь имеет свое "завтра".
В первое время Фантине было так стыдно, что она не решалась выйти из
дому.
Когда она шла по улице, ей казалось, что люди смотрят ей вслед и
показывают на нее пальцем; все смотрели на нее, но никто не здоровался;
едкое и холодное презрение прохожих пронизывало ее тело и душу, как струя
ледяного ветра.
В маленьких городках несчастная женщиначувствуетсебясловно
обнаженной под насмешливыми и любопытными взглядами толпы. В Париже вас по
крайней мере никто не знает, и эта безвестность заменяет одежду. О, как
хотелось Фантине вернуться в Париж! Но это было невозможно.
Волей-неволей пришлось привыкать к потере уважения, как она уже
привыкла к нищете. Мало-помалу она примирилась и с этим. Месяца через два
она осмелела и как ни в чем не бывало выходила на улицу... "Мне все равно",
- говорила она.
И шла, высоко подняв голову, с горькой улыбкой на губах, чувствуя сама,
что становится бесстыдной.
Госпожа Виктюрньен видела из окна Фантину, когда та проходила мимо,
видела, в каком жалком состоянии находится "эта тварь", поставленная
благодаря ей "на надлежащее место", и торжествовала. У злых людей - свои,
подлые радости.
Непосильная работа изнуряла Фантину: сухой кашель, который был у нее и
прежде, усилился. Иногда она говорила соседке: "Пощупайте, какие у меня
горячие руки".
И все-таки по утрам, когда она расчесывала старым сломанным гребнем
свои чудные волосы, пушистые и мягкие, как шелк, она испытывала приятное
чувство удовлетворенного женского тщеславия.
Глава десятая. ПОСЛЕДСТВИЯ ТОРЖЕСТВА
Ее уволили с фабрики в конце зимы; прошло лето, снова наступила зима.
Чем короче день, тем меньше успеваешь сделать. Зимой нет тепла, нет света,
нет полудня, вечер сливается с утром, туман, сумерки, окошко серо, в него
ничего не видно. Небо - словно пробоина во мраке, а день - как темный
подвал. У солнца нищенский вид. Ужасное время года! Зима все превращает в
камень - и влагу небесную, и сердце человеческое. Кредиторы не давали
Фантине покоя.
Она зарабатывала слишком мало. Долги все росли. Тенардье, неаккуратно
получавшие деньги, забрасывали ее письмами; содержание их приводило ее в
отчаяние, а уплата почтовых сборов разоряла. Однажды они написали, что ее
маленькая Козетта ходит в холода чуть не голой, что ей необходима шерстяная
юбка и что мать должна прислать не меньше десяти франков. Получив письмо,
Фантина весь день не выпускала его из рук. Вечером она зашла к цирюльнику,
заведение которого находилось на углу, и вынула из прически гребень.
Чудесные белокурые волосы покрыли ее до пояса.
- Какие замечательные волосы! - вскричал цирюльник.
- А сколько бы вы дали мне за них? - спросила она.
- Десять франков.
- Стригите.
Она купила вязаную юбку и отослала ее Тенардье.
Эта юбка привела супругов Тенардье в ярость. Они хотели получить
деньги. Юбку они отдали Эпонине Бедный Жаворонок продолжал зябнуть.
Фантина думала. "Теперь моей детке тепло. Я одела ее своими волосами".
Она начала носить маленькие круглые чепчики, закрывавшие ее стриженую
голову; она все еще была красива.
Черное дело свершалось в сердце Фантины Лишившись отрады расчесывать
волосы, она возненавидела все окружающее. Она долгое время разделяла
всеобщее глубокое уважение к дядюшке Мадлену; однако, без конца повторяя про
себя, что это он выгнал ее с фабрики и что именно он является причиной всех
ее бед, она начала ненавидеть и его - его-то больше всех. Проходя мимо
фабрики в те часы, когда рабочие толпились у ворот, она нарочно старалась
громко смеяться и петь.
Услыхав однажды это пение и этот смех, старуха работница сказала про
нее: "Ну, эта девушка плохо кончит".
И вот, со злобой в сердце, словно бросая кому-то вызов, она завела
любовника, первого встречного, человека, которого она вовсе не любила. Это
был негодяй, бродячий музыкант, проходимец; он бил ее и вскоре бросил с
таким же отвращением, с каким она сошлась с ним.
Она обожала своего ребенка.
Чем ниже она опускалась, чем темнее становилось все вокруг нее, тем
ярче сиял в глубине ее души образ этого кроткого ангелочка. Она говорила:
"Когда я разбогатею, моя Козетта будет со мной" - и смеялась от радости.
Кашель привязался к ней, и она часто обливалась потом.
Однажды она получила от Тенардье письмо такого содержания: "Козетта
заболела заразной болезнью, которая ходит у нас по всей округе. Это сыпная
горячка, как ее называют. Нужны дорогие лекарства. Они нас совсем разорили,
и мы больше не в состоянии покупать их. Если в течение недели вы не пришлете
сорок франков, девочка умрет".
Фантина громко расхохоталась и сказала старухе соседке:
- Они сошли с ума! Сорок франков! Сколько это? Два наполеондора! Где же
мне взять их? До чего глупы эти крестьяне!
Она вышла на лестницу и, подойдя к слуховому окошку, перечитала письмо
еще раз.
Потом она спустилась с лестницы и вприпрыжку побежала по улице, все еще
продолжая хохотать.
Прохожий, попавшийся ей навстречу, спросил ee:
- Чего это вы так развеселились? Она ответила:
- Да так, получила глупое письмо из деревни. Просят прислать сорок
франков. Одно слово - крестьяне!
Проходя по площади, она увидела множество людей, окружавших какую-то
повозку странной формы; на империале ее стоял и разглагольствовал человек,
одетый в красное. Это был шарлатан-дантист, разъезжавший из города в город и
предлагавший публике вставные челюсти, разные порошки, мази и эликсиры.
Фантина замешалась в толпу и принялась, как все, хохотать над его
напыщенной речью, уснащенной воровскими словечками для черни и ученой
тарабарщиной для чистой публики. Внезапно зубодер заметил эту красивую
смеющуюся девушку и крикнул:
- Эй ты, хохотунья! У тебя красивые зубки! Уступи мне два твоих резца,
и я дам тебе по наполеондору за каждый.
- Что это еще за резцы? - спросила Фантина.
- Резцы, - важно отвечал зубной лекарь, - это передние зубы Два верхних
зуба.
- Какой ужас! - вскричала Фантина.
- Два наполеондора! - прошамкала беззубая старуха, стоявшая сзади. -
Везет же людям!
Фантина убежала и заткнула уши, чтобы не слышать хриплого голоса
дантиста, который кричал ей вслед:
- Поразмысли, красотка! Два наполеондора на улице не валяются. Если
надумаешь, приходи вечером в трактир "Серебряная палуба", я буду там.
Фантина вернулась домой рассерженная и рассказала о случившемся своей
доброй соседке Маргарите.
- Вы только представьте себе! Это какой-то изверг. И как только таким
людям позволяют разъезжать по городам? Вырвать у меня два передних зуба! Да
ведь я стану уродом! Волосы могут еще отрасти, но зубы! Чудовище! Да я лучше
соглашусь броситься вниз головой с шестого этажа! Он сказал, что вечером
будет в "Серебряной палубе".
- Сколько же он тебе предложил? - спросила Маргарита.
- Два наполеондора.
- Это сорок франков.
- Да, - сказала Фантина, - это сорок франков.
Она задумалась и принялась за работу. Через четверть часа она бросила
шитье и вышла на лестницу, чтобы перечитать письмо Тенардье.
Вернувшись, она спросила у Маргариты, работавшей рядом с ней:
- Скажите, вы не знаете, что это такое - сыпная горячка?
- Знаю, - ответила престарелая девица, - это такая болезнь.
- И на нее требуется много лекарств?
- О да! Страшно много.
- А что при этом болит?
- Да все болит, все тело.
- И к детям она, значит, тоже пристает?
- К детям-то всего чаще.
- А от нее умирают?
- Сколько угодно, - ответила Маргарита. Фантина спустилась по лестнице
и еще раз перечитала письмо.
Вечером она вышла из дому. Люди видели, что она направилась в сторону
Парижской улицы, где были трактиры.
На следующее утро, когда Маргарита, как обычно, чуть свет вошла в
комнату Фантины, где они всегда работали вместе, чтобы не жечь второй
свечки, девушка сидела на постели бледная, вся застывшая. Видно было, что
она не ложилась. Чепчик лежал у нее на коленях. Свеча горела всю ночь, от
нее остался лишь маленький огарок.
Потрясенная этим чудовищным нарушением обычного порядка, Маргарита
остановилась на пороге.
- Господи помилуй! - воскликнула она. - Вся свечка сгорела! Видно,
случилось недоброе!
Она посмотрела на Фантину, повернувшую к ней свою стриженою голову.
За эту ночь Фантина постарела на десять лет.
- Иисусе! - изумилась Маргарита. - Что с тобой случилось, Фантина?
- Ничего ,-ответила Фантина. - Напротив, теперь все хорошо. Моя девочка
не умрет от этой ужасной болезни, у нее будут лекарства. Я довольна.
С этими словами она показала старой деве два наполеондора, блестевшие
на столе.
- Господи Иисусе! - снова вскричала Маргарита - Да ведь это целое
богатство! Где же ты взяла эти золотые?
- Достала, - ответила Фантина и улыбнулась. Свеча осветила ее лицо. Это
была кровавая улыбка. Красноватая слюна показалась в углах губ, а во рту
зияла черная дыра.
Два передних зуба были вырваны.
Она отослала в Монфермейль сорок франков.
А между тем со стороны Тенардье это была хитрость, чтобы выманить
деньги. Козетта была здорова.
Фантина выбросила зеркало за окошко. Она давно уже перебралась из своей
комнатки на третьем этаже в мансарду под самой крышей, запиравшуюся только
на щеколду, в одну из тех конур, где потолок, спускаясь к половицам,
образует угол и где на каждом шагу вы ударяетесь об него головой. Бедняк
может дойти до конца своей комнаты, так же как и до конца своей судьбы, лишь
все ниже и ниже нагибаясь. У Фантины уже не было кровати, у нее оставалась
только какая-то рвань, которую она называла одеялом, тюфяк, валявшийся на
голом полу, да разодранный соломенный стул. Забытый в углу маленький розан
засох. В глиняном кувшине из-под масла, в другом углу, теперь была вода;
зимой вода замерзала, и различный ее уровень долго оставался отмеченным на
его стенках ледяными кольцами. Потерявстыд,Фан-тинапотерялаи
кокетливость. Это была последняя грань. Она стала выходить на улицу в
грязных чепчиках. За недостатком времени, а быть может, из равнодушия, она
перестала чинить свое белье. Когда пятки на чулках прорывались, она
подворачивала носки, - это было заметно по некрасивым сборкам над башмаками.
Свой старый изношенный корсаж она чинила лоскутками коленкора, которые
рвались при каждом движении. Кредиторы устраивали ей скандалы и ни на минуту
не оставляли ее в покое. Они ловили ее на улице, они ловили ее на лестнице.
Она проводила в слезах и думах целые ночи. Глаза у нее блестели, она ощущала
постоянную боль в спине, в верхушке левой лопатки. Она сильно кашляла. Она
ненавидела дядюшку Мадлена и никому не жаловалась. Она шила по семнадцать
часов в сутки, но вдруг подрядчик, ведавший работой заключенных женщин и
заставлявший их трудиться за очень низкую плату, сбавил цену на рубашки
настолько, что оплата рабочего дня вольной швеи свелась к девяти су.
Семнадцать часов работы за девять су! Кредиторы Фантины стали безжалостнее,
чем когда-либо. Старьевщик, который забрал у нее почти всю обстановку, все
повторял: "Когда же ты мне заплатишь, негодная?" Господи боже! Чего хотели
от нее все эти люди? Она чувствовала себя затравленной, в ней стали
развиваться инстинкты, присущие дикому зверю. Тенардье написал ей, что.
право же, он был чересчур добр, ожидая так долго, что ему нужны сто франков,
и притом немедленно; в противном случае он вышвырнет Козетту, хотя она
только еще оправляется после тяжелой болезни, на холод, на улицу, а там -
будь что будет, пусть околевает, это ее дело. "Сто франков! - подумала
Фантина. - Но разве есть ремесло, которое может дать сто су в день?"
- Ну что ж, - сказала она. - Продадим остальное.
И несчастная стала публичной женщиной.
Глава одиннадцатая. CHRISTUS NOS LIBERAVIT {x}
{* Христос наш освободитель (лат.)}
Что же такое представляет собой история Фантины? Это история общества,
покупающего рабыню.
У кого? У нищеты.
У голода, у холода, у одиночества, у заброшенности, у лишений.
Горестная сделка. Душу за кусок хлеба. Нищета предлагает, общество принимает
предложение.
Святой завет Иисуса Христа правит нашей цивилизацией, но еще не проник
в нее. Говорят, что европейская цивилизация упразднила рабство.Это
заблуждение. Оно все еще существует, но теперь его тяжесть падает только на
женщину, имя его - проституция.
Его тяжесть падает на женщину, то есть на грацию, на слабость, на
красоту, на материнство. Это позор для мужчины, и при этом величайший позор.
В том акте горестной драмы, к которомумыподошливнашем
повествовании, уже ничего не осталось от прежней Фантины. Окунувшись в
грязь, женщина превращается в камень. Прикосновение к ней пронизывает
холодом. Она проходит мимо вас, она терпит вас, но она вас не знает; она
обесчещена, и она сурова. Жизнь и общественный строй сказали ей свое
последнее слово. С ней уже случилось все, что было ей отпущено на всю жизнь.
Она все перечувствовала, все перенесла, все испытала, все перестрадала, все
утратила, все оплакала. Она покорилась судьбе с той покорностью, которая так
же похожа на равнодушие, как смерть похожа на сон. Она ничего больше не
избегает. Она ничего больше не боится. Пусть разверзнутся над ней хляби,
небесные, пусть прокатит над ней свои воды весь океан! Что ей до этого? Она
- губка, насыщенная до предела.
Так по крайней мере кажется ей самой, но человек ошибается, если
думает, что возможно исчерпать свою судьбу и что чаша его выпита до дна.
Что же представляют собой все эти судьбы, гонимые вперед? Куда они
идут? И почему они такие, а не иные?
Тот, кому это ведомо, видит весь этот мрак.
Он один. Имя ему - бог.
Глава двенадцатая. ДОСУГИ ГОСПОДИНА БАМАТАБУА
Во всех маленьких городках, в Монрейле - Приморском - в частности,
всегда есть особая порода молодых людей, которые в провинции проедают свои
полторы тысячи ливров ренты с таким видом, с каким все им подобные пожирают
в Париже двести тысяч франков в год. Это существа,относящиесяк
многочисленным видам пустоцветов, - это круглые нули, паразиты, ничтожества,
у которых есть немного земли, немного глупости и немного ума; люди, которые
в гостиной показались бы деревенщиной,авкабакесчитаютсебя
аристократами, которые говорят: "Мои луга, мои леса, мои крестьяне",
освистывают актрис в театре, чтобы показать, что они люди со вкусом, и
задирают гарнизонных офицеров, чтобы доказать, что они люди храбрые,
охотятся, курят, зевают, пьют, пахнут табаком, играют на бильярде, глазеют
на приезжих, когда те выходят из дилижанса, днюют и ночуют в кофейнях,
обедают в трактире, держат собаку, которая грызет кости у них под столом, и
любовницу, которая накрывает на стол, торгуются из-за гроша, утрируют моду,
восхищаются трагедией, презирают женщин, донашивают старые сапоги до дыр,
подражают Лондону, глядя на него сквозь призму Парижа, и Парижу, глядя на
него сквозь призму Понт - а -Мусон, к старости окончательно тупеют, ничего
не делают, ни на что не годны, но особого вреда не приносят.
Феликс Толомьес, несомненно, был бы одним из таких господ, если бы он
никогда не выезжал из своей провинции и ни разу не побывал в Париже.
Будь они богаче, про них сказали бы: "Это щеголи". Будь они победнее,
про них сказали бы: "Это лодыри". Но в сущности говоря, это просто
бездельники. Среди таких бездельников есть скучные, есть скучающие, есть
мечтатели; попадаются и негодяи.
В те времена щеголь состоял из высокого воротничка, широкого галстука,
часов с брелоками, трех разноцветных жилетов, надетых один на другой, причем
синий и красный надевались снизу, из оливкового фрака с короткой талией,
длинными заостренными фалдами и двумя рядами серебряных пуговиц, посаженных
очень тесно и доходящих до самых плеч, а также из более светлых, тоже
оливковых, панталон, украшенных по швам неопределенным, но всегда нечетным
числом шелковых кантов, от одного до одиннадцати, - предел, которого никто
не переступал. Присоедините к этому полусапожки с железными подковками на
каблуках, цилиндр с узкими полями. волосы, взбитые копной, огромную трость и
речь, расцвеченную каламбурами Потье. Вдобавок ко всему - усы и шпоры. Усы в
те годы являлись отличительным признаком штатских лиц, шпоры - пешеходов.
У провинциального франта шпоры бывали длиннее, а усы свирепее.
Это происходило во времена борьбы южноамериканскихреспубликс
испанским королем, борьбы Боливара с Морильо. Шляпы с узкими полями
составляли принадлежность роялистов и назывались"морильо";либералы
облюбовали шляпы с широкими полями, носившие название "боливаров".
Месяцев через восемь после того, о чем было рассказано на предыдущих
страницах, в первых числах января 1823 года, вечером, на улице, покрытой
только что выпавшим снегом, один из этих франтов, из этих бездельников,
человек "благонамеренный", ибо голова у него была увенчана "морильо",
закутанный в широкий теплый плащ, довершавший в зимнюю пору модный наряд,
забавлялся тем, что поддразнивал некое создание женского пола, разгуливавшее
в открытом бальном платье и с цветами на голове перед витриной офицерской
кофейни. Франт курил сигару, ибо таково было решительное требование моды.
Всякий раз как женщина проходила мимо него, он пускал ей в лицо вместе
с облаком сигарного дыма какое-нибудь замечание, казавшееся ему верхом
остроумия и веселости, как, например- "Вот так уродина! Да уберешься ли ты
наконец? Эх ты, беззубая!" и т. п. и т. п. Звали франта господин Баматабуа.
Женщина, уныло разряженное привидение, сновавшее взад и вперед по снегу, -
не отвечала ему, даже не смотрела на него и молча, с мрачной настойчивостью,
продолжала свою прогулку, каждые пять минут снова и снова подвергаясь его
насмешкам, словно осужденный солдат, прогоняемый сквозь строй.Такое
невнимание, должно быть, раздосадовало шалопая; воспользовавшись моментом,
когда она повернулась к нему спиной, он подкрался к ней сзади, нагнулся,
давясь хохотом, схватил пригоршню снега и внезапно сунул его за вырез
платья, между ее обнаженными лопатками. Девушка испустила дикий вопль,
обернулась и, как пантера, бросилась на мужчину, впиваясь ему в лицо ногтями
и обливая его потоком отборной брани, которой могла бы позавидовать пьяная
солдатня. Эти ругательства, выкрикиваемые осипшим от водки голосом, вылетали
из обезображенного рта, в котором действительно недоставало двух передних
зубов. То была Фантина.
На шум из кофейни гурьбой высыпали офицеры, столпились прохожие, и
вокруг живого клубка, в котором трудно было разобрать, где был мужчина и где
женщина, образовался широкий круг зрителей, хохотавших, гикавших, хлопавших
в ладоши; мужчина отбивался, шляпа с него слетела, а женщина колотила его
ногами и кулаками, рыча от ярости, беззубая, простоволосая, стриженая, вся
посиневшая, страшная.
Внезапно от толпы отделился высокий человек, схватил женщину за лиф ее
атласного, забрызганного грязью платья и сказал:
- Иди за мной.
Женщина подняла голову, и ее истошный крик внезапно оборвался. Глаза ее
остекленели, посиневшее лицо стало мертвенно-бледным, она задрожала от
ужаса. Она узнала Жавера.
Франт воспользовался этим обстоятельством и улизнул.
Глава тринадцатая. РАЗРЕШЕНИЕ НЕКОТОРЫХ ВОПРОСОВ, НАХОДЯЩИХСЯ В ВЕДЕНИИ МУНИЦИПАЛЬНОЙ ПОЛИЦИИ
Жавер раздвинул толпу, прорвал сомкнутый круг иширокимшагом
направился к находившемуся на противоположном конце площади полицейскому
участку, таща за собой несчастную женщину. Она машинально повиновалась ему.
Ни он, ни она не произнесли ни слова. Тьма-тьмущая зевак шла за ними следом
в полном восторге, отпуская грубые шутки. Чем глубже несчастье, тем больше
поводов для сквернословия.
Дойдя до полицейского участка, представлявшего собой отапливаемую
печкой и охраняемую постовыми низкую комнату со стеклянной зарешеченной
дверью, выходившей прямо на улицу, Жавер отворил дверь и, войдя вместе с
Фантиной, закрыл ее за собой, к великому разочарованию любопытных, которые,
встав на цыпочки и вытянув шею, заглядывали в мутное стекло караульни,
пытаясь что-нибудь увидеть. Любопытство подобно чревоугодию. Увидеть - все
равно что полакомиться.
Войдя в комнату, Фантина, неподвижная и безмолвная, опустилась на пол в
углу, съежившись, как испуганная собачонка.
Караульный сержант принес зажженную свечу и поставил на стол. Жавер
сел, вынул из кармана листок гербовой бумаги и принялся писать.
Этот разряд женщин всецело отдан нашим законодательством во власть
полиции. Она делает с ними все, что хочет, наказывает их, как ей угодно, и
по своему усмотрению отнимает у них два печальных блага, которые они
называют своим ремеслом и своей свободой. Жавер казался бесстрастным, его
суровое лицо не выдавало никаких чувств. Между тем он был серьезно и глубоко
озабочен. Наступила одна из тех минут, когда он бесконтрольно, но отдавая
полный отчет строгому суду собственной совести, должен был проявить грозную
и неограниченную власть. В эту минуту - он сознавал это - табурет простого
агента полиции становился судилищем. Он творил суд. Творил суд и выносил
приговор. Он напрягал все свои умственные способности, чтобы как можно лучше
разрешить трудную задачу, стоявшую перед ним. Чем глубже он вникал в дело
этой женщины, тем глубже становилось его возмущение. Только что он сам был
свидетелем преступного действия, это было несомненно. Он сам видел на улице,
как общество в лице домовладельца и избирателя подверглось нападению и
оскорблению со стороны выброшенной за борт твари. Проститутка посягнула на
буржуа. Он сам видел это, он, Жавер. Он молча писал.
Кончив, он поставил свою подпись, сложил бумагу и, вручив ее сержанту,
сказал:
- Возьмите трех солдат и отведите эту девку в тюрьму. - И, обернувшись
к Фантине, добавил: - Ты отсидишь шесть месяцев.
Несчастная задрожала.
- Шесть месяцев! Шесть месяцев тюрьмы! - - вскричала она. - Шесть
месяцев зарабатывать семь су в день! Что же будет с Козеттой? С моей дочкой!
С моей дочкой! Но ведь я и так должна Тенардье больше ста франков, знаете ли
вы об этом, господин полицейский надзиратель?
Она поползла к нему на коленях по мокрому каменному полу, истоптанному
грязными сапогами всех этих людей.
- Господин Жавер! - говорила она, в отчаянии ломая руки. - Умоляю вас,
пощадите меня! Уверяю вас, я не виновата. Если бы вы были там с самого
начала, вы бы сами увидели, что я говорю правду! Клянусь богом, я нe
виновата. Этот господин, которого я не знаю, ни с того ни с сего сунул мне
ком снега за ворот платья. Разве разрешается совать снег за ворот, когда мы
ходим по улице и никого не трогаем? Меня всю так и перевернуло. Я, видите
ли, не совсем здорова! А потом он и до этого довольно долго говорил мне
разные обидные слова. Уродина! Беззубая! Я и без того знаю, что у меня нет
зубов. Я ничего не делала, я думала про себя: "Ну что ж, господин
забавляется". Я вела себя с ним хорошо, я с ним не разговаривала. Но он
сунул мне снег за шиворот. Господин Жавер, добрый господин надзиратель!
Неужели же там, за дверью, не найдется ни одного человека, который видел,
как было дело, и мог бы подтвердить, что это правда? Может быть, нехорошо,
что я рассердилась. Но знаете, в первую минуту не владеешь собой. Бывает, и
погорячишься. И когда вам на спинунеожиданнопопадаетчто-нибудь
холодное... Я виновата, что испортила шляпу этого господина. Зачем он ушел?
Я бы попросила у него прощения. О господи. мне это ничего не стоит, я бы
попросила у него прощения. Помилуйте меня на этот раз, господин Жавер.
Послушайте, вы же знаете, в тюрьме зарабатывают только семь су в день,
правительство в этом не виновато, но там зарабатывают только по семь су в
день, а ведь я, вы можете себе представить, я ведь должна выплатить сто
франков, или мне привезут мою крошку. Боже всемогущий! Я не могу взять ее к
себе. То, что я делаю, так гадко! О моя Козетта, мой ангелочек, что только с
ней будет, с моей бедной деткой! Вы знаете, эти Тенардье - крестьяне,
трактирщики, их не урезонишь. Подайте им деньги, и никаких разговоров. Не
сажайте меня в тюрьму! Ведь мою крошку сейчас же выбросят вон, на большую
дорогу, иди куда глаза глядят, зимой! Вы должны сжалиться над ней, вы
добрый, господин Жавер. Если бы она была постарше, она бы сама зарабатывала
себе на жизнь, но она еще не может, она ведь совсем маленькая. В конце
концов я не такая уж дурная женщина. Не подлость и не жадность сделали из
меня то, чем я стала. Если я пила водку, то с горя. Я совсем ее не люблю, но
она как-то оглушает. Когда мне лучше жилось, вам стоило бы только заглянуть
в мои шкафы, и вы бы сразу увидели, что я не какая-нибудь ветреница и что я
люблю порядок. У меня и белье было, много белья. Сжальтесь надо мной,
господин Жавер!
Не поднимаясь с колен, согнувшись чуть не до самого пола, сотрясаясь от
рыданий, ничего не видя от застилавших глаза слез, с полуобнаженной грудью,
ломая руки и кашляя сухим отрывистым кашлем, она говорила тихо, словно
умирающая. Великая скорбь- это божественный и грозный луч, преображающий
лица несчастных. В эту минуту Фантина снова была прекрасна. Время от времени
она умолкала и кротко целовала у сыщика полу сюртука. Она смягчила бы
каменное сердце, но деревянное сердце смягчить нельзя.
- Ну, - сказал Жавер, - довольно, я выслушал тебя! Ты все сказала?
Теперь ступай. Ты отсидишь шесть месяцев, сам бог не сможет тут ничего
поделать.
При этих торжественных словах: "Сам бог не сможет тут ничего поделать",
она поняла, что приговор произнесен. Она приникла к полу и прошептала:
- Смилуйтесь!
Жавер повернулся к ней спиной.
Солдаты схватили ее за руки.
За несколько минут до того, никем не замеченный, в комнату вошел
человек Закрыв за собой дверь и прислонившись к ней, он слышал отчаянные
мольбы Фантины.
В тот миг, когда солдаты схватили несчастную женщину, не желавшую
подняться с пола, он шагнул вперед, выступил из мрака и сказал:
- Подождите!
Жавер поднял глаза и узнал Мадлена. Он снял шляпу и поклонился ему
принужденно и с досадой.
- Извините, господин мэр... - начал он.
Это обращение "господин мэр" произвело на Фантину странное действие.
Она вскочила, вытянулась во весь рост, словно привидение, выросшее из-под
земли, обеими руками оттолкнула солдат, которые не успели ее удержать,
вплотную подошла к Мадлену. устремила на негопомутившийсявзгляд,
выкрикнула:
- Ах, вот что! Так это ты - господин мэр?
И, разразившись хохотом, плюнула ему в лицо.
Мадлен вытер лицо и сказал:
- Инспектор Жавер! Отпустите эту женщину на свободу.
Жаверу показалось, что он сходит с ума. В эту минуту он испытал, и
почти одновременно, самые сильные душевные потрясения, какие ему когда-либо
выпадали на долю. Увидеть своими глазами, как публичная женщина плюет в лицо
мэру, это было столь чудовищно, что он счел бы святотатством одну мысль о
возможности такого факта. В глубине души он с отвращением сопоставлял то,
чем была эта женщина, с тем, чем, может статься, некогда был этот мэр, и к
его ужасу совершившееся преступление начинало представляться ему вполне
естественным. Когда же мэр, этот государственный чиновник, спокойно вытер
лицо и сказал: "Отпустите эту женщину на свободу", в голове у него все
смешалось; он лишился дара мысли и дара речи; доступный ему предел изумления
был превзойден. Он онемел.
Не менее странное действие произвела эта фраза и на Фантину. Она
подняла голую руку и схватилась за печную заслонку, словно у нее вдруг
закружилась голова. Потом оглянулась по сторонам и заговорила тихо, словно
про себя:
- На свободу! Меня отпустят! Значит, я не сяду в тюрьму на шесть
месяцев! Кто это сказал? Не может быть, чтобы кто-нибудь сказал это. Я,
наверно, ослышалась. Этот изверг мэр не мог сказать такую вещь! Дорогой
господин Жавер! Ведь это вы сказали, чтобы меня отпустили на свободу? Знаете
что, я расскажу вам все, и тогда вы позволите мне уйти. Этот изверг, этот
старый негодяй мэр один виноват во всем. Вообразите, господин Жавер: он
выгнал меня из мастерской только из-за сплетен каких-то негодниц. Ну разве
это не чудовищно! Уволить бедную девушку, которая честно живет своим трудом!
И тогда я стала зарабатывать слишком мало денег, с этого-то и начались все
несчастья. Прежде всего вам, господам полицейским, следовало бы ввести одно
улучшение - вам бы надо запретить тюремным подрядчикам причинять вред бедным
людям. Сейчас я вам объясню, в чем дело. Вы зарабатываете шитьем рубах
двенадцать су, вдруг заработок падает до девяти су, и вы никак не можете
прожить на это. Ну и живи, как знаешь. А ведь у меня моя маленькая Козетта,
вот мне и пришлось волей-неволей стать дурной женщиной. Теперь вы понимаете,
что во всем виноват этот подлый мэр. Правда, я растоптала перед офицерской
кофейней шляпу того господина, но ведь он сунул мне ком снега за ворот и
испортил платье. А у нашей сестры только и есть одно шелковое платье, чтобы
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145
146
147
148
149
150
151
152
153
154
155
156
157
158
159
160
161
162
163
164
165
166
167
168
169
170
171
172
173
174
175
176
177
178
179
180
181
182
183
184
185
186
187
188
189
190
191
192
193
194
195
196
197
198
199
200
201
202
203
204
205
206
207
208
209
210
211
212
213
214
215
216
217
218
219
220
221
222
223
224
225
226
227
228
229
230
231
232
233
234
235
236
237
238
239
240
241
242
243
244
245
246
247
248
249
250
251
252
253
254
255
256
257
258
259
260
261
262
263
264
265
266
267
268
269
270
271
272
273
274
275
276
277
278
279
280
281
282
283
284
285
286
287
288
289
290
291
292
293
294
295
296
297
298
299
300
301
302
303
304
305
306
307
308
309
310
311
312
313
314
315
316
317
318
319
320
321
322
323
324
325
326
327
328
329
330
331
332
333
334
335
336
337
338
339
340
341
342
343
344
345
346
347
348
349
350
351
352
353
354
355
356
357
358
359
360
361
362
363
364
365
366
367
368
369
370
371
372
373
374
375
376
377
378
379
380
381
382
383
384
385
386
387
388
389
390
391
392
393
394
395
396
397
398
399
400
401
402
403
404
405
406
407
408
409
410
411
412
413
414
415
416
417
418
419
420
421
422
423
424
425
426
427
428
429
430
431
432
433
434
435
436
437
438
439
440
441
442
443
444
445
446
447
448
449
450
451
452
453
454
455
456
457
458
459
460
461
462
463
464
465
466
467
468
469
470
471
472
473
474
475
476
477
478
479
480
481
482
483
484
485
486
487
488
489
490
491
492
493
494
495
496
497
498
499
500
501
502
503
504
505
506
507
508
509
510
511
512
513
514
515
516
517
518
519
520
521
522
523
524
525
526
527
528
529
530
531
532
533
534
535
536
537
538
539
540
541
542
543
544
545
546
547
548
549
550
551
552
553
554
555
556
557
558
559
560
561
562
563
564
565
566
567
568
569
570
571
572
573
574
575
576
577
578
579
580
581
582
583
584
585
586
587
588
589
590
591
592
593
594
595
596
597
598
599
600
601
602
603
604
605
606
607
608
609
610
611
612
613
614
615
616
617
618
619
620
621
622
623
624
625
626
627
628
629
630
631
632
633
634
635
636
637
638
639
640
641
642
643
644
645
646
647
648
649
650
651
652
653
654
655
656
657
658
659
660
661
662
663
664
665
666
667
668
669
670
671
672
673
674
675
676
677
678
679
680
681
682
683
684
685
686
687
688
689
690
691
692
693
694
695
696
697
698
699
700
701
702
703
704
705
706
707
708
709
710
711
712
713
714
715
716
717
718
719
720
721
722
723
724
725
726
727
728
729
730
731
732
733
734
735
736
737
738
739
740
741
742
743
744
745
746
747
748
749
750
751
752
753
754
755
756
757
758
759
760
761
762
763
764
765
766
767
768
769
770
771
772
773
774
775
776
777
778
779
780
781
782
783
784
785
786
787
788
789
790
791
792
793
794
795
796
797
798
799
800
801
802
803
804
805
806
807
808
809
810
811
812
813
814
815
816
817
818
819
820
821
822
823
824
825
826
827
828
829
830
831
832
833
834
835
836
837
838
839
840
841
842
843
844
845
846
847
848
849
850
851
852
853
854
855
856
857
858
859
860
861
862
863
864
865
866
867
868
869
870
871
872
873
874
875
876
877
878
879
880
881
882
883
884
885
886
887
888
889
890
891
892
893
894
895
896
897
898
899
900
901
902
903
904
905
906
907
908
909
910
911
912
913
914
915
916
917
918
919
920
921
922
923
924
925
926
927
928
929
930
931
932
933
934
935
936
937
938
939
940
941
942
943
944
945
946
947
948
949
950
951
952
953
954
955
956
957
958
959
960
961
962
963
964
965
966
967
968
969
970
971
972
973
974
975
976
977
978
979
980
981
982
983
984
985
986
987
988
989
990
991
992
993
994
995
996
997
998
999
1000