Отцов-глупцов не в меру
Снабжали прихожане,
Чтобы Клермон - Тонеру
Стать папою в Сен - Жане.
Но кто родился шляпой,
Вовек не будет папой,
И у отцов-глупцов приход
Забрал обратно весь доход.
Однако этого оказалось недостаточно, чтобы охладить импровизаторский
пыл Толомьеса; он осушил свой стакан, вновь наполнил его и продолжал:
- Долой мудрость! Забудьте все, что я вам говорил. К чему нам
благомыслие, благонравие, благопристойность? Предлагаю тост за веселье!
Будем веселы! Пополним наш курс юридических наук безрассудством и пищей. Да
здравствует процесс судоговорения и процесс пищеварения! Пусть Юстиниан и
Пирушка вступят в брак! О радость глубин! Живи, мироздание! Мир - это
крупный бриллиант. Я счастлив. Птицы изумительны. Как празднично все кругом!
Соловей - это бесплатный Элевью. Приветствую тебя, лето. О Люксембургский
сад! О георгики, которые разыгрываются на улице Принцессы и в аллее
Обсерватории! О задумчивые солдатики! О прелестные нянюшки! Они пасут детей
и попутно забавляются любовью! Мне могли бы понравиться американские
пампасы, не будь у меня аркад Одеона. Душа моя уносится в девственные леса и
в саванны. Все прекрасно. В сиянии лучей жужжат мухи. Солнце чихнуло, и
родился колибри. Поцелуй меня, Фантина!
Он ошибся и поцеловал Фэйворитку.
Глава восьмая. СМЕРТЬ ЛОШАДИ
- А ведь у Эдона лучше кормят, чем у Бомбарды! - вскричала Зефина.
- Я предпочитаю Бомбарду, - заявил Блашвель.- Здесь больше роскоши.
Больше азиатчины. Посмотрите на нижний зал. Стены сверкают зеркалами.
- Лучше б у них так сверкали тарелки, - возразила Фэйворитка.
Блашвель настаивал на своем:
- Посмотрите на ножи. У Бомбарды ручки серебряные, а у Эдона костяные.
А ведь серебро дороже кости.
- Только не для тех, у кого вставная челюсть из серебра, - заметил
Толомьес.
Он смотрел в эту минуту на купол Дома инвалидов, видневшийся из окон
ресторанчика.
Наступило молчание.
- Толомьес! - вскричал Фамейль. - Только что у нас с Листолье был спор.
- Спор - хорошая вещь, - ответил Толомьес, - но ссора лучше.
- Мы спорили о философах.
- Отлично.
- Ты кому отдаешь предпочтение - Декарту или Спинозе?
- Дезожье, - сказал Толомьес.
Объявив это безапелляционное решение, он выпил и продолжал:
- Я согласен жить. Не все еще кончено на земле, пока можно молоть
вздор. Воздаю хвалу за это бессмертным богам. Мы лжем, но и смеемся. Мы
утверждаем, но и сомневаемся. Это прекрасно. Неожиданности выскакивают из
силлогизма. Есть еще на земле смертные, которые умеют весело отпирать и
запирать потайной ящичек с парадоксами. Знайте, сударыни, вино, которое вы
пьете с таким безучастным видом, - это мадера из виноградников, которые
находятся на высоте трехсот семнадцати туаз над уровнем моря! Вдумайтесь в
эту цифру, когда будете пить его! Триста семнадцать туаз! А господин
Бомбарда, наш великолепный трактирщик, отдает вам эти триста семнадцать туаз
за четыре франка пятьдесят сантимов!
Тут его опять прервал Фамейль
- Толомьес! Твое мнение - закон. Кто твой любимый автор?
- Бер...
- ...кен?
- Нет... шу.
Толомьес продолжал:
- Слава Бомбарде! Он мог бы сравниться с Мунофисом Элефантинским, если
бы нашел мне алмею, и с Тигелионом Керонейским, если бы раздобыл мне гетеру.
Ибо знайте, сударыни, что в Греции и в Египте тоже имелись свои Бомбарды.
Нам известно это от Апулея. Увы! Всегда одно и то же, и ничего нового.
Ничего неизведанного не осталось более в творениях творца! Nil sub sole
novum {Нет ничего нового под солнцем (лат.).}, - сказал Соломон; Amor
omnibus idem {Любовь у всех одна и та же (лат.) - стих из "Георгик"
Вергилия.},-сказал Вергилий; медикус со своей подружкой, отправляясь в
Сен-Клу, садятся в галиот точно так же, как Аспазия с Периклом восходили на
одну из галер Самосской эскадры. Еще два слова. Известно ли вам, сударыни,
кто такая была Аспазия? Несмотря на то, что она жила в те времена, когда
женщины еще не обладали душой, у нее, однако, была душа - душа, отливавшая
розой и пурпуром, жгучая, как пламя, свежая, как утренняя заря. Аспазия была
существом, в котором соединялись двапротивоположныхженскихтипа:
распутницы и богини. В ней жили Сократ и Манон Леско. Аспазия была создана
на тот случай, если бы Прометею понадобилась публичная девка.
Толомьес увлекся, и остановить его было бы нелегко, если бы в эту самую
минуту на набережной не упала лошадь. От сотрясения и телега и оратор
остановились как вкопанные. Этобыластараятощаякляча,вполне
заслуживавшая места на живодерне и тащившая тяжело нагруженную телегу.
Поравнявшись с ресторанчиком Бомбарды, одер, выбившись из последних сил,
отказался идти дальше. Это происшествие привлекло толпу любопытных. Едва
успел негодующийвозчикпроизнестисподобающейслучаюэнергией
сакраментальное словцо "тварь!", подкрепив его безжалостным ударом кнута,
как животное упало, с тем, чтобы уже никогда больше неподняться.
Отвлеченные шумом, веселые слушатели Толомьеса посмотрели в окно,и
Толомьес, воспользовавшись этим, завершил свое краткое выступление следующим
меланхолическим четверостишием:
Ей был отчизной мир, где возу и карете
Равно враждебен темный рок,
И. разделив судьбу всех кляч на этом свете,
Она сломилась, как цветок.
- Бедная лошадка! - вздохнула Фантина.
А Далия вскричала:
- Вот те на! Фантина, кажется, собирается оплакивать лошадей. Надо же
быть такой дурой!
Тут Фэйворитка, скрестив руки и откинув голову назад, посмотрела на
Толомьеса и спросила решительным тоном:
- Ну, а где же сюрприз?
- Совершенно верно. Час пробил, - ответил Толомьес. - Господа! Время
удивить наших дам настало. Сударыни! Обождите нас здесь несколько минут.
- Сюрприз начинается с поцелуя, - сказал Блашвель.
- В лоб, - добавил Толомьес.
Каждый запечатлел на лбу своей возлюбленной торжественный поцелуй,
потом все четверо гуськом направились к двери, таинственно приложив палец к
губам.
Фэйворитка захлопала в ладоши.
- Это уже и сейчас интересно, - сказала она.
- Только не уходите надолго, - негромко проговорила Фантина. - Мы вас
ждем.
Глава девятая. ВЕСЕЛ КОНЕЦ ВЕСЕЛЬЯ
Оставшись одни, девицы по двое оперлись на подоконники и принялись
болтать, высовываясь из окон и перебрасываясь шутками.
Они увидели, как молодые люди вышли под руку из кабачка Бомбарды, потом
обернулись, с улыбкой кивнули им головой и растворились в пыльной воскресной
толпе, ежедневно наводняющей Елисейские поля.
- Возвращайтесь скорее! - крикнула Фантина.
- Интересно знать, что они принесут нам? - сказала Зефина.
- Уж, конечно, что-нибудь красивое, - ответила Далия.
- Мне бы хотелось, - сказала Фэйворитка, - чтобы это было что-нибудь
золотое.
Вскоре они загляделись на проносившиеся по набережной экипажи, еле
различимые сквозь ветви высоких деревьев и целиком поглощавшие их внимание.
Был час отправления почтовых карет и дилижансов. Почти все дорожные кареты,
которые держали путь на юг и на запад, проезжали в то время через Елисейские
поля. Большей частью они следовали вдоль набережной и выезжали через заставу
Пасси. Ежеминутно огромная, желтая с черным,тяжелонагруженнаяи
громыхающая колымага, утратившая свою форму под грудой покрытых брезентом
сундуков, над которыми торчало множество тут же исчезавших голов, дробя
мостовую и превращая каждый булыжник в огниво, с яростью врезалась в толпу;
она рассыпала искры, словно горн, окутанная вместо дыма клубами пыли. Этот
содом веселил девушек. Фэйворитка восклицала:
- Ну и грохот! Можно подумать, что мчится целый ворох железных цепей.
Одна из таких повозок, чуть видная сквозь густую зелень вязов, на миг
остановилась и снова понеслась дальше. Это удивило Фантину.
- Как странно! - сказала она.- Я думала, что дилижансы никогда не
останавливаются по пути.
Фэйворитка пожала плечами.
- Нет, эта Фантина просто поражает меня! Я иной раз захожу к ней просто
из любопытства. Ее удивляют самые обыкновенные вещи. Ну, представь себе, что
я пассажир и говорю кондуктору дилижанса: "Я пойду вперед, а вы захватите
меня на набережной, когда будете проезжать мимо". Кондуктор замечает меня,
останавливается, и я еду дальше. Это случается сплошь и рядом. Ты, милочка,
совсем не знаешь жизни.
Так прошло некоторое время. Вдруг Фэйворитка вздрогнула,словно
пробуждаясь от сна.
- Что же это? - произнесла она. - А сюрприз?
- Да, да, - подхватила Далия, - где же этот знаменитый сюрприз?
- Как долго их нет! - вздохнула Фантина.
Не успела она договорить эти слова, как в комнату вошел слуга,
подававший им обед. В руке он держал что-то, похожее на письмо.
- Что это? - спросила Фэйворитка.
Лакей ответил:
- Это, сударыня, записка, которую изволили оставить для вас те господа.
- Почему же вы не принесли ее сразу?
- Потому, - отвечал слуга, - что господа приказали передать ее вам не
раньше, чем через час.
Фэйворитка вырвала бумагу у него из рук. Это и в самом деле было
письмо.
- Странно! - сказала она. - Адреса нет. Но вот что здесь написано:
"Это и есть сюрприз".
Она быстрым движением распечатала письмо, развернула его и прочла (она
умела читать):
О возлюбленные!
Знайте, что у нас есть родители. Вам не очень хорошо известно, что
такое родители. В гражданском кодексе, добропорядочном и наивном, так
называют отца и мать. И вот эти родители охают и вздыхают, эти старички
призывают нас к себе, эти добрые мужчины и женщины называют нас блудными
сыновьями; они жаждут нашего возвращения и собираются заклать тельцов в нашу
честь. Будучи добродетельны, мы повинуемся им. В ту минуту, когда вы будете
читать эти строки, пятерка горячих коней уже будет мчать нас к папашам и
мамашам. Выражаясь высоким слогом Боссюэ, мы дали стрекача. Мы уезжаем, мы
уехали. Мы несемся в объятия Лафита на крыльях Кальяра. Тулузский дилижанс
спасет нас от бездны, а бездна - это вы, о прекрасные наши малютки! Мы
возвращаемся в лоно общества, долга и порядка, возвращаемся рысью, со
скоростью трех лье в час. Интересы отчизны требуют, чтобы мы, подобно всем
остальным людям, стали префектами,отцамисемейств,провинциальными
судейскими чиновниками и государственными советниками. Отнеситесь же к нам с
уважением. Мы приносим себя в жертву. Постарайтесь не оплакивать нас долго и
поскорее заменить нас другими. Если это письмо разорвет вам сердце, сделайте
с ним то же. Прощайте!
Почти два года мы дарили вам счастье. Не поминайте же нас лихом.
Блашвель.
Фамейль.
Листолье.
Феликс Толомьес.
Post-scriptum. За обед заплачено".
Девушки переглянулись.
Фэйворитка первая нарушила молчание.
- Что ж? - воскликнула она. - Как-никак, это забавная шутка.
- Да, очень смешно, - подтвердила Зефина.
- Это, должно быть, выдумка Блашвеля, - продолжала Фэйворитка. - Если,
так, я просто готова в него влюбиться. Что пропало, то в сердце запало. Вот
так история!
- Нет, - сказала Далия, - это выдумка Толомьеса. Тут не может быть
никакого сомнения.
- В таком случае, - возразила Фэйворитка, - смерть Блашвелю и да
здравствует Толомьес!
- Да здравствует Толомьес! подхватили Далия и Зефина.
И покатились со смеху.
Фантина тоже смеялась.
Но часом позже, вернувшись в свою комнату, она заплакала. То была, как
мы уже говорили, ее первая любовь; она отдалась Толомьесу, как мужу, и у
бедной девушки был от него ребенок.
* КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ. ДОВЕРИТЬ ДРУГОМУ - ЗНАЧИТ ИНОГДА БРОСИТЬ НА ПРОИЗВОЛ СУДЬБЫ
Глава первая, В КОТОРОЙ ОДНА МАТЬ ВСТРЕЧАЕТ ДРУГУЮ
В первой четверти нашего столетия в Монфермейле, близ Парижа, стояла
маленькая харчевня, ныне уже не существующая. Харчевню эту содержали люди по
имени Тенардье, муж и жена. Она находилась в улочке Хлебопеков. Над дверью
прямо к стене была прибита доска, а на доске было намалевано что-то похожее
на человека, который нес на спине другого человека, причем на последнем
красовались широкие золоченые генеральские эполеты с большими серебряными
звездами; красные пятна означали кровь; остальную часть картины заполнял
дым. и, по-видимому, она изображала сражение. Внизу можно было разобрать
следующую надпись: "Сержант Ватерлоо".
Нет ничего обыденнее вида повозки или телеги, стоящей у дверей
трактира. И тем не менее колымага, или, вернее сказать, обломок колымаги,
загораживавший улицу перед харчевней "Сержант Ватерлоо", в один из весенних
вечеров 1818 года, несомненно, привлек бы своей громадой внимание живописца,
если бы ему случилось пройти мимо.
Это был передок телеги, какие в лесных районах обычно служат для
перевозки толстых досок и бревен. Передок состоял из массивной железной оси
с сердечником, на который надевалось тяжелое дышло; ось поддерживала два
огромных колеса. Все вместе представляло собой нечто приземистое, давящее,
бесформенное и напоминало лафет гигантской пушки. Дорожная грязь и глина
облепили колеса, ободья, ступицы, ось и дышло толстым слоем замазки,
напоминавшей отвратительную бурую охру, какою часто окрашивают соборы.
Дерево пряталось под грязью, а железо - под ржавчиной. Под осью свисала
полукругом толстая цепь, достойная плененного Голиафа. Эта цепь вызывала
представление не о тех бревнах,. которые ей полагалось поддерживать при
перевозках, а о мастодонтах и мамонтах, которых вполне можно было в нее
впрячь, и что-то в ней напоминало о каторге, но каторге циклопической и
сверхчеловеческой; казалось, она была снята с какого-то чудовища. Гомер
сковал бы ею Полифема, Шекспир - Калибана.
Для чего же этот передок стоял здесь, посреди дороги? Во-первых, для
того, чтобы загородить ее, а во-вторых, чтобы окончательно заржаветь. У
ветхого социального строя имеется множество установлений, которые так же
открыто располагаются на пути общества, не имея для этого иных оснований.
Середина цепи спускалась почти до земли; в этот вечер на ней, словно на
веревочных качелях, сидели, слившись в восхитительном объятии, две девочки;
одной было года два с половиной, другой - года полтора, и старшая обнимала
младшую. Искусно завязанный платок предохранял их от падения. Очевидно, мать
одной из девочек увидела эту страшную цепь и подумала: "Да ведь это отличная
игрушка для моих малюток!"
Обе малютки, одетые довольно мило и даже изящно, излучали сияние; это
были две розы, распустившиеся среди ржавого железа; глаза их светились
восторгом, свежие щечки смеялись. У одной девочки волосы были русые, а у
другой - темные. Их наивные личики выражали восторженное изумление; цветущий
кустарник, росший рядом, овевал прохожих своим благоуханием, казалось, что
оно исходит от малюток; полуторагодовалая с целомудренным бесстыдством
младенчества показывала свой нежный голенький животик. Над этими милыми
головками, осиянными счастьем и залитыми светом, высился гигантский передок
телеги, почерневший от ржавчины, почти страшный, напоминавший своими резкими
кривыми линиями и углами вход в пещеру. Сидя поблизости от них на крылечке
харчевни, мать, женщина не слишком привлекательного вида, но в эту минуту
вызывавшая чувство умиления, раскачивала детей с помощью длинной веревки,
привязанной к цепи, и, боясь, как бы они не упали, не сводила с них глаз, в
которых было животное и в то же время божественное выражение, свойственное
материнству. При каждом взмахе звеньяотвратительнойцепииздавали
пронзительный скрежет, похожий на гневный окрик; малютки были в восторге,
заходящее солнце разделяло их радость, - что могло быть очаровательнее этой
игры случая, превратившей цепь титанов в качели для херувимов?
Мать раскачивала детей и фальшиво напевала модный в те времена романс:
Так надо, - рыцарь говорил...
Поглощенная пением и созерцанием своих девочек, она не слышала и не
видела того, что происходило на улице.
Между тем, когда она пела первый куплет романса, кто-то подошел к ней,
и вдруг, почти над самым ухом, она услышала слова:
- Какие у вас хорошенькие детки, сударыня!
Прекрасной, нежной Иможине, -
ответила мать, продолжая петь романс, и обернулась.
Перед ней в двух шагах стояла женщина. У этой женщины тоже был
маленький ребенок; она держала его на руках.
Кроме того, она несла довольно большой и, видимо, очень тяжелый
дорожный мешок.
Ее ребенок был божественнейшим в мире созданием. Это была девочка
двух-трех лет. Кокетливостью наряда она смело могла поспорить с игравшими
девочками; поверх чепчика, отделанного кружевцем, на ней была надета тонкая
полотняная косыночка; кофточка была обшита лентой. Из-под завернувшейся
юбочки виднелись пухленькие белые и крепкие ножки. Цвет лица у нее был
прелестный: розовый и здоровый. Щечки хорошенькой малютки, словно яблочки,
вызывали желание укусить их. О глазах девочки трудно было сказать что-либо,
кроме того, что они были, очевидно, очень большие и осенялись великолепными
ресницами. Она спала.
Она спала безмятежным, доверчивым сном, свойственным ее возрасту.
Материнские руки - воплощение нежности; детям хорошо спится на этих руках.
А ее мать казалась печальной. Убогая одежда выдавала работницу, которая
собирается снова стать крестьянкой. Она была молода. Красива ли? Возможно,
но в таком наряде это было незаметно. Судя по выбившейся белокурой пряди,
волосы у нее были очень густые, но они сурово прятались под монашеским
чепцом, некрасивым, плотным, узким, завязанным под самым подбородком. Улыбка
обнажает зубы, и вы любуетесь ими, если они красивы, но эта женщина не
улыбалась. Глаза ее, казалось, не просыхали от слез. Она была бледна; у нее
был усталый и немного болезненный вид; она смотрела на дочь, заснувшую у нее
на руках, тем особенным взглядом, какой бывает только у матери, выкормившей
своего ребенка грудью. Большой синий платок, вроде тех, какими утираются
инвалиды, повязанный в виде косынки, неуклюже спускался ей на спину. Ее
загорелые руки были покрыты веснушками, кожа на исколотом иглой указательном
пальце загрубела; на ней была коричневая грубой шерсти накидка, бумажное
платье и тяжелые башмаки. Это была Фантина.
Это была Фантина. Почти неузнаваемая. И все же, приглядевшись к ней
внимательней, вы бы заметили, что она все еще была красива. Грустная
морщинка, в которой начинала сквозить ирония, появилась на ее правой щеке.
Что касается ее наряда, ее воздушного наряда из муслина и лент, казавшегося
сотканным из веселья, легкомыслия и музыки, - наряда, словно звучавшего
трелью колокольчиков и распространявшего аромат сирени, то он исчез, как
блестящие звездочки инея, которые на солнце можно принять за бриллианты; они
тают, и обнажается черная ветка.
Десять месяцев прошло со дня "забавной шутки".
Чтo же произошло за эти десять месяцев? Об этом нетрудно догадаться.
Орошенная Толомьесом, Фантина сразу узнала нужду. Она потеряла из вида
Фэйворитку, Зефину и Далию. Узы, расторгнутые мужчинами, были разорваны и
женщинами; две недели спустя эти юные особы очень удивились бы, если б
кто-нибудь напомнил им о прежней дружбе: для нее уже не было никаких
оснований. Фантина осталась одна. Когда отец ее ребенка уехал, - увы!
подобные разрывы всегда бесповоротны, - она оказалась совершенно одинокой,
между тем ее привычка к трудовой жизни ослабела, а склонность к развлечениям
возросла. Связь с Толомьесом повлекла за собой пренебрежение к ее скромному
ремеслу, она забросила прежних своих заказчиков, и теперь их двери для нее
закрылись. Никаких средств к существованию. Фантина едва умела читать и
совсем не умела писать; в деревне ее научили только подписывать свое имя;
она обратилась к писцу, и тот написал по ее поручению письмо к Толомьесу,
затем второе, третье. Ни на одно из них Толомьес не ответил. Как-то раз
Фантина услышала, как две кумушки, глядя на ее ребенка, говорили: "Разве
кто-нибудь считает их за детей? Все пожимают плечами и только!" Тогда она
подумала о Толомьесе, который пожимал плечами при мысли о своем ребенке и не
считал за человека это невинное создание, и в душе у нее поднялась злоба на
этого человека. Но что же ей предпринять? Несчастная не знала, к кому
обратиться. Она согрешила, это правда, но в глубине души, мы уже говорили об
этом, она была целомудренной и чистой. Она почувствовала, что близка к
отчаянию и может соскользнуть в пропасть. Ей необходимо было мужество: она
вооружилась им и обрела силы. Ей пришла в голову мысль вернуться в свой
родной город, в Монрейль-Приморский. Быть может, там найдется кто-нибудь
из знакомых и ей дадут работу. Да, но придется скрывать свой грех. И у нее
возникло неясное предчувствие новой разлуки, еще более тяжкой, чем первая.
Сердце ее сжалось, но она не отступила от своего решения. Фантина, как мы
увидим дальше, обладала суровым бесстрашием перед жизненными невзгодами. Она
мужественно отказалась от нарядов, начала носить простые холщовые платья, а
все свои шелка, все свои уборы, все ленты и кружева отдала дочери - это был
единственный оставшийся у нее повод для тщеславия, на сей раз - святого. Она
продала все, что имела, и получила двести франков; после уплаты мелких
долгов у нее осталось очень мало - около восьмидесяти франков. Ей было
двадцать два года, когда прекрасным весенним утром она покинула Париж, унося
на руках свое дитя. Всякий, кто встретил бы на дороге эти два существа,
проникся бы жалостью. У этой женщины не было в мире никого, кроме этого
ребенка, а у этого ребенка не было в мире никого, кроме этой женщины.
Фантина сама кормила дочь; это надорвало ей грудь, и она покашливала.
Нам не придется больше говорить о г-не Феликсе Толомьесе. Скажем
только, что двадцать лет спустя, в царствование короля Луи - Филиппа, это
был крупный провинциальный адвокат, влиятельный и богатый, благоразумный
избиратель и весьма строгий присяжный; такой же любитель развлечений, как и
прежде.
К концу дня Фантина, проделавшая, чтобы не очень устать, часть пути в
так называемых "одноколках парижских окрестностей", которые брали от трех до
четырех су за лье, очутилась в Монфермейле, на улице Хлебопеков.
Когда она проходила мимо харчевни Тенардье, две девочки, которые с
восторгом раскачивались на своих чудовищных качелях, словно ослепили ее, и
она остановилась перед этим радостным видением.
Чары существуют. Две девочки очаровали ее.
Она смотрела на них с глубоким волнением. Присутствие ангелов возвещает
близость рая. Она словно увидела над этой харчевней таинственное ЗДЕСЬ,
начертанное провидением. Малютки, несомненно, были счастливы. Она смотрела
на них, восхищалась ими и пришла в такое умиление, что когда мать
остановилась, чтобы перевести дыхание между двумя фразами своей песенки, она
не выдержала и сказала ей те слова, которые мы уже привели выше:
- Какие у вас хорошенькие детки, сударыня!
Самые свирепые существа смягчаются, когда ласкают их детенышей. Мать
подняла голову, поблагодарила и предложила прохожей присесть на скамье у
двери; сама она сидела на пороге. Женщины разговорились.
- Меня зовут госпожа Тенардье, - сказала мать двух девочек. - Мы с
мужем держим этот трактир.
И она снова замурлыкала:
Так надо, - рыцарь повторил, -
Я уезжаю в Палестину.
Мамаша Тенардье была рыжая, плотная, нескладная женщина, тип "солдата в
юбке" во всей его непривлекательности. Странная вещь - на лице ее лежало
выражение томности, которым она была обязана чтению романов. Это была
мужеподобная жеманница. Старинные романы, зачитанные до дыр не лишенными
воображения трактирщицами, иной раз оказывают именно такое действие. Она
была еще молода; пожалуй, не старше тридцати лет. Возможно, если бы эта
сидевшая на крыльце женщина стояла, то ее высокий рост и широкие плечи, под
стать великанше из ярмарочного балагана, испугали бы путницу, поколебали бы
ее доверие, и тогда не случилось бы то, о чем нам предстоит рассказать.
Сидел человек или стоял - вот от чего иногда может зависеть судьба другого
человека.
Путешественница рассказала свою историю, несколько изменив ее.
Она работница; муж ее умер; с работой в Париже стало туго, и вот она
идет искать ее в другом месте, на родине. Из Парижа она вышла сегодня утром,
но она несла на руках ребенка, устала и села впроезжавшиймимо
вилемонбльский дилижанс; из Вилемонбля до Монфермейля она опять шла пешком;
правда, девочка шла иногда ножками, но очень мало, - она ведь еще такая
крошка! Пришлось снова взять ребенка на руки, и ее сокровище уснуло.
Тут она поцеловала свою дочку таким страстным поцелуем, что разбудила
ее. Девочка открыла глаза, большие голубые глаза, такие же, как у матери, и
стала смотреть... На что? Да ни на что и на все, с тем серьезным, а порой и
строгим выражением, которое составляет у маленьких детей тайну их сияющей
невинности, столь отличной от сумерек наших добродетелей. Можно подумать,
что они чувствуют себя ангелами, а в нас видят всего лишь людей. Потом
девочка рассмеялась и, несмотря на то, что мать удерживала ее, соскользнула
на землю с неукротимой энергией маленького существа, которому захотелось
побегать. Вдруг она заметила двух девочек на качелях, круто остановилась и
высунула язык в знак восхищения.
Мамаша Тенардье отвязала дочек, сняла их с качелей и сказала.
- Поиграйте втроем.
В этом возрасте дети легко сближаются друг с другом, и через минуту
девочки Тенардье уже играли вместе с гостьей, роя ямки в земле и испытывая
громадное наслаждение.
Гостья оказалась очень веселой; веселость малютки лучше всяких слов
говорит о доброте матери; девочка взяла щепочку и, превратив ее в лопату,
энергично копала могилку, годную разве только для мухи. Дело могильщика
становится веселым, когда за него берется ребенок.
Женщины продолжали беседу.
- Как зовут вашу крошку?
- Козетта...
Козетта - читай Эфрази. Малютку звали Эфрази. Но из Эфрази мать сделала
Козетту, следуя тому инстинкту изящного, благодаря которому матери и народ
любовно превращают Хосефу в Пепиту, а Франсуазу в Силету. Такого рода
производные вносят полное расстройство и путаницу внаучныевыводы
этимологов. Мы знавали бабушку, которая ухитрилась из Теодоры сделать Ньон.
- Сколько ей?
- Скоро три.
- Как моей старшей.
Между тем три девочки сбились в кучку, позы их выражали сильное
волнение и величайшее блаженство. Произошло важное событие: из земли только
что вылез толстый червяк, - сколько страха и сколько счастья!
Их ясные личики соприкасались; все эти три головки, казалось, были
окружены одним сияющим венцом.
- Как быстро сходится детвора! - вскричала мамаша Тенардье. - Поглядеть
на них, так можно поклясться, что это три сестрички!
Это слово оказалось той искрой, которой, должно быть, и ждала другая
мать. Она схватила мамашу Тенардье за руку, впилась в нее взглядом и
сказала:
- Вы не согласились бы оставить у себя моего ребенка?
Тенардье сделала движение, не означавшее ни согласия, ни отказа и
выражавшее лишь изумление.
Мать Козетты продолжала:
- Видите ли, я не могу взять дочурку с собой на родину. Работа не
позволяет. С ребенком не найдешь места. Они все такие чудные в наших краях.
Это сам бог направил меня к вашему трактиру. Когда я увидела ваших малюток,
таких хорошеньких, чистеньких, таких довольных, сердце во мне перевернулось.
Я подумала: "Вот хорошая мать'" Да, да, пусть они будут как три сестры. Да
ведь я скоро вернусь за нею. Согласны вы оставить мою девочку у себя?
- Надо подумать, - ответила Тенардье.
- Я стала бы платить шесть франков в месяц.
Тут чей-то мужской голос крикнул из харчевни!
- Не меньше семи франков. И за полгода вперед.
- Шестью семь сорок два, - сказала Тенардье.
- Я заплачу, - согласилась мать.
- И сверх того пятнадцать франков на первоначальные расходы, - добавил
мужской голос.
- Всего пятьдесят семь франков, - сказала г-жа Тенардье, сопровождая
подсчет все той же песенкой:
Так надо, - рыцарь говорил...
- Я заплачу, - сказала мать, - у меня есть восемьдесят франков. Хватит
и на то, чтобы добраться до места. Конечно, если идти пешком. Там я начну
работать, и, как только скоплю немного денег, сейчас же вернусь за моей
дорогой крошкой.
- Есть у девочки одежа? - снова раздался мужской голос.
- Это мой муж, - пояснила Тенардье.
- Разумеется есть, у нее целое приданое, у дорогой моей бедняжечкн. Я
сразу догадалась, сударыня, что это ваш муж. И еще какое приданое!
Роскошное. Всего по дюжине; и шелковые платьица, как у настоящей барышни.
Они здесь, в моем дорожном мешке.
- Вам придется все это отдать, - снова сказал мужской голос.
- А как же иначе! - удивилась мать. - Было бы странно, если б я
оставила свою дочку голенькой!
Хозяин просунул голову в дверь.
- Ладно, - сказал он.
Сделка состоялась. Мать переночевала в трактире, отдала деньги и
оставила ребенка; она снова завязала дорожный мешок, ставший совсем легким,
когда из него были вынуты вещи, принадлежавшие Козетте, и наутро
отправилась в путь, рассчитывая скоро вернуться. Есть такие разлуки, которые
как будто протекают спокойно, но они полны отчаяния.
Соседка супругов Тенардье повстречалась на улице с матерью Козетты и,
придя домой, сказала:
- Я только что встретила женщину, - она так плакала, что просто сердце
разрывалось.
Когда мать Козетты ушла, муж сказал жене:
- Теперь я заплачу сто десять франков по векселю, которому завтра срок.
Мне как раз не хватало пятидесяти франков. Знаешь, если бы не это, не
миновать бы мне судебного пристава и опротестованного векселя. Ты устроила
недурную мышеловку, подсунув своих девчонок.
- А ведь я об этом и не думала, - ответила жена.
Глава вторая. БЕГЛАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА ДВУХ ТЕМНЫХ ЛИЧНОСТЕЙ
Пойманная мышка была очень тщедушна, но ведь даже и тощий мышонок
радует сердце кошки.
Что представляли собой эти Тенардье?
Пока что скажем о них два слова. Мы дополним наш набросок несколько
позже.
Эти существа принадлежали к тому промежуточному классу, который состоит
из людей невежественных, но преуспевших, илюдейобразованных,но
опустившихся, - к классу, который, находясь между так называемым средним и
так называемым низшим классом, соединяет в себе отдельные недостатки второго
и почти все пороки первого, не обладая при этом ни благородными порывами
рабочего, ни порядочностью буржуа.
Это были те карликовые натуры, которые легко вырастают в чудовища, если
их подогреет зловещее пламя. В характере жены таилась скотская грубость, в
характере мужа - прирожденная подлость. Оба они были в высшей степени
одарены той омерзительной способностью к развитию, которая растет лишь в
сторону зла. Есть души подобные ракам. Вместо того чтобы идти вперед, они
непрерывно пятятся к тьме и пользуются жизненным опытом лишь для усиления
своего нравственного уродства, все больше развращаясь ивсебольше
пропитываясь скверной. Именно такой душой и обладали супруги Тенардье.
Особенно неприятное впечатление нафизиономистапроизводилсам
Тенардье. Некоторые люди с первого взгляда внушают вам недоверие, ибо вы
чувствуете, что они темны, так сказать, со всех сторон. Позади себя они
оставляют тревогу, а тому, что впереди, несут угрозу. В них таится
неизвестность. Невозможно поручиться ни за то, что они уже сделали, ни за
то, что будут делать. Их сумрачный взгляд сразу их выдает. Стоит услышать
одно слово, сказанное ими, или увидеть хотя бы одно их движение, как вы уже
ощущаете черные провалы в их прошлом и темные тайны в их будущем.
Этот Тенардье, если верить его словам, был некогда солдатом-сержантом,
как он говорил. По-видимому, он участвовал в кампании 1815 года и, кажется,
даже проявил некоторую отвагу. В свое время мы узнаем, кем именно он был.
Вывеска на кабачке намекала на один из его подвигов. Он намалевал ее сам,
так как с грехом пополам умел делать все, - и намалевал скверно.
То была эпоха, когда старый классический роман уже спустился от Клелии
к Лодоиске и, продолжая оставаться аристократическим, но все более опошляясь
и переходя от м - ль де Скюдери к г-же Бурнон - Маларм и от г-жи де Лафайет
к г-же Бартелеми - Адо, воспламенял любвеобильныесердцапарижских
привратниц и распространял свое разрушительное действие даже на пригороды
Парижа. Умственного развития г-жи Тенардье как раз хватало на чтение
подобных книг. Они были ее пищей. В них топила она остатки своего разума.
Именно поэтому в дни ранней молодости, и даже немного позднее, она казалась
мечтательницей рядом с мужем, мошенником с некоторой долей глубокомыслия и
распутником, осилившим кое-какую премудрость за исключением грамматики,
человеком простоватым и в то же время хитрым, а в отношении всяких
сентиментов - почитателем Пиго-Лебрена, законченным и беспримесным хамом во
всем, что, выражаясь на его жаргоне, - "касается женского пола". Жена была
лет на двенадцать - пятнадцать моложе мужа. С течением времени, когда ее
поэтически свисавшие локоны начали седеть, когда в Памеле проглянула мегера,
она превратилась попросту в толстую злую бабу, голова которой была набита
глупыми романами. Но чтение вздора не проходит безнаказанно. Вот почему ее
старшая дочь была названа Эпониной. Бедняжку младшую чуть было не назвали
Гюльнарой, и только благодарясчастливомуповоротувеесудьбе,
произведенному появлением романа Дюкре-Дюминиля, она отделалась именем
Азельмы.
Впрочем, не все было смешно и легковесно в ту любопытную эпоху, о
которой идет речь и которую можно было бы назвать анархией собственных имен.
Наряду с упомянутой выше романтической стороной здесь есть и социальный
оттенок В наше время какого-нибудь мальчишку-волопаса нередко зовут Артуром,
Альфредом или Альфонсом, а виконта - если еще существуют виконты - зовут
Тома, Пьером иди Жаком. Это перемещение имен, при котором "изящное" имя
получает плебей, а "мужицкое" - аристократ, есть не что иное, как отголосок
равенства. Здесь, как и во всем, сказывается непреодолимое вторжение нового
духа. Под этим внешним несоответствием таится нечто великое и глубокое:
Французская революция.
Глава третья. ЖАВОРОНОК
Чтобы благоденствовать, недостаточно быть негодяем. Дела харчевни шли
плохо.
Благодаря пятидесяти семи франкам путешественницы папаше Тенардье
удалось избежать опротестовывания векселя и уплатить в срок. Через месяц им
снова понадобились деньги; жена отвезла в Париж и заложила в ломбарде
гардероб Козетты, получив за него шестьдесят франков. Как только эта сумма
была израсходована, Тенардье начали смотреть на девочку так, словно она жила
у них из милости, и обращаться с ней соответственно. У нее не было теперь
никакой одежды, и ее стали одевать в старые юбчонки и рубашонки маленьких
Тенардье, иначе говоря - в лохмотья. Кормили ее объедками с общего стола,
немного лучше, чем собаку, и немного хуже, чем кошку. Кстати сказать, собака
и кошка были ее постоянными сотрапезниками: Козетта ела вместе с ними под
столом из такой же, как у них, деревянной плошки.
МатьКозетты,поселившаяся,какмыэтоувидимдальше,в
Монрейле-Приморском, ежемесячно писала, или, вернее сказать, поручала писать
письма к Тенардье, справляясь о своем ребенке. Тенардье неизменно отвечали:
"Козетта чувствует себя превосходно".
Когда истекли первые полгода, мать прислала семь франков за седьмой
месяц и довольно аккуратно продолжала посылать деньги. Не прошло и года, как
Тенардье сказал: "Можно подумать, что она облагодетельствовала нас! Что для
нас значат ее семь франков?" И он потребовал двенадцать. Мать, которую они
убедили, что ее ребенок счастлив и "растет отлично", покорилась и стала
присылать двенадцать франков.
Есть натуры, которые не могут любить одного человека без того, чтобы в
то же самое время не питать ненависти к другому. Мамаша Тенардье страстно
любила своих дочерей и поэтому возненавидела чужую. Грустно, что материнская
любовь может принимать такие отвратительные формы" Как ни мало места
занимала Козетта в доме г-жи Тенардье, той все казалось, что это место
отнято у ее детей и что девочка ворует, воздух, принадлежащий ее дочуркам. У
этой женщины, как и у многих, ей подобных, был в распоряжении ежедневный
запас ласк, колотушек и брани. Без сомнения, не будь у нее Козетты, ее
собственные дочери, несмотря на всю нежность, которую она к ним питала,
получали бы от всего этого свою долю; но чужачка оказала им услугу, приняв
на себя все удары. Маленьким Тенардье доставались одни лишь ласки. Каждое
движение Козетты навлекало на ее голову град жестоких и незаслуженных
наказаний. Нежное, слабенькое созданье! Она неимелаещеникакого
представления ни об этом мире, ни о боге и, без конца подвергаясь
наказаниям, побоям, ругани и попрекам, видела рядом с собой два маленьких
существа, которые ничем не отличались от нее самой и в то же время жили,
словно купаясь в сиянии утренней зари.
Тенардье дурно обращалась с Козеттой; Эпонина и Азельма тоже стали
обращаться с ней дурно. Дети в таком возрасте - копия матери. Меньше формат,
вот и вся разница.
Прошел год, потом другой.
В деревне говорили: "Какие славные люди эти Тенардье! Сами небогаты, а
воспитывают бедную девочку, которую им подкинули!"
Все думали, что мать бросила Козетту.
Между тем папаша Тенардье, разузнав бог знает какими путями, что, по
всей вероятности, ребенок незаконнорожденный и что мать не может открыто
признать его своим, потребовал пятнадцать франков в месяц, заявив, что "эта
тварь" все растет и ест, и пригрозив отправить ее к матери. "Пусть лучше не
выводит меня из терпения! - восклицал он. - Не то я швырну ей назад ее
отродье и выведу на чистую воду все ее секреты. Мне нужна прибавка". И мать
стала платить пятнадцать франков.
Ребенок рос, и вместе с ним росло его горе.
Пока Козетта была совсем маленькая, она была бессловесной жертвой двух
сестренок; как только она немножко подросла - то есть едва достигнув
пятилетнего возраста, - она стала служанкой в доме.
- В пять лет! - скажут нам. - Да ведь это неправдоподобно!
Увы, это правда. Социальные невзгоды постигают людей в любом возрасте.
Разве мы не слыхали о недавнем процессе Дюмолара, бандита, который, рано
осиротев, уже в пятилетнем возрасте, как утверждают официальные документы,
"зарабатывал себе на жизнь и воровал"?
Козетту заставляли ходить за покупками, подметать комнаты, двор, улицу,
мыть посуду, даже таскать тяжести. Тенардье тем более считали себя вправе
поступать таким образом, что мать, по-прежнему жившая в Монрейле-
Приморском, начала неаккуратно высылать плату. Она задолжала за несколько
месяцев.
Если бы по истечении этих трех лет Фантина вернулась в Монфермейль, она
бы не узнала своего ребенка. Козетта, вошедшая в этот дом такой хорошенькой
и свеженькой, была теперь худой и бледной. Вовсехеедвижениях
чувствовалась настороженность. "Она себе на уме!" - говорили про нее
Тенардье.
Несправедливость сделала ее угрюмой, нищета - некрасивой. От нее не
осталось ничего, кроме прекрасных больших глаз, на которые больно было
смотреть, потому что, будь они меньше, в них, пожалуй, не могло бы
уместиться столько печали.
Сердце разрывалось при виде бедной малютки, которой не было еще и шести
лет, когда зимним утром, дрожа в дырявых обносках, с полными слез глазами,
она подметала улицу, еле удерживая огромную метлу в маленьких посиневших
ручонках.
В околотке ее прозвали "Жаворонком". Народ, любящий образные выражения,
охотно называл так это маленькое создание, занимавшее не больше места, чем
птичка, такое же трепещущее и пугливое, встававшее раньше всех в доме, да и
во всей деревне, и выходившее на улицу или в поле задолго до восхода солнца.
Только этот бедный жаворонок никогда не пел.
* КНИГА ПЯТАЯ. ПО НАКЛОННОЙ ПЛОСКОСТИ
Глава первая. КАК БЫЛО УСОВЕРШЕНСТВОВАНО ПРОИЗВОДСТВО ИЗДЕЛИЙ ИЗ ЧЕРНОГО СТЕКЛА
Что же, однако, сталось с ней, с этой матерью, которая, как полагали
жители Монфермейля, бросила своего ребенка? Где она была? Что делала?
Оставив свою маленькую Козетту у Тенардье, она продолжала путь и пришла
в Монрейль-Приморский.
Это было, как мы помним, в 1818 году.
Фантина покинула родину лет десять назад. С тех пор Монрейль-Приморский
сильно изменился. В то время как Фантина медленно спускалась по ступенькам
нищеты, ее родной город богател.
Года за два до ее прихода там произошел один из тех промышленных
переворотов, которые в небольшой провинции являются крупнейшим событием.
Факт этот имеет большое значение, и мы считаем полезным изложить его со
всеми подробностями, даже больше - подчеркнуть его.
Монрейль-Приморский с незапамятных времен занимался особой отраслью
промышленности - имитацией английского гагата и немецких изделий из черного
стекла. Этот промысел всегда был в жалком состоянии вследствие дороговизны
сырья, что отражалось и на заработке рабочих. Но к тому времени, когда
ФантинавернуласьвМонрейль-Приморский,впроизводстве"черного
стеклянного товара" произошли неслыханные перемены. В конце 1815 года в
городе поселился никому не известный человек, которому пришла мысль при
изготовлении этих изделий заменить древесную смолу камедью и, в частности
при выделке браслетов, заменить кованые металлические застежки литыми. Это
ничтожное изменение произвело целую революцию.
В самом деле, это ничтожное изменение сильно снизило стоимость сырья,
что позволило, во-первых, повысить заработок рабочих - благодеяние для края,
во-вторых - улучшить выделку товара - выгода для потребителя, в-третьих -
дешевле продавать изделия, одновременно утроив барыши, - выгодадля
фабриканта.
Итак, одна идея дала три результата.
Меньше чем за три года изобретатель этого способа разбогател, - что
очень хорошо, и обогатил всех вокруг себя, - что еще лучше. В этом краю он
был чужой. Никто ничего не знал о его происхождении; сведения о его прошлом
были самые скудные.
Говорили, что когда он пришел в город, у него было очень мало денег -
самое большее, несколько сот франков.
Этот-то ничтожный капитал, употребленный на осуществление остроумной
идеи и умноженный благодаря разумному употреблению и деятельной мысли,
послужил не только к его собственному обогащению, но и к обогащению целого
края.
Когда он появился в Монрейле-Приморском, то своей одеждой, речью и
манерами ничем не отличался от простого рабочего.
По слухам, в тот самый декабрьский день, когда в сумерки, с мешком за
спиной и с терновой палкой в руках, никем не замеченный, он вошел в городок
Монрейль - Приморский, в здании ратуши вспыхнул пожар. Незнакомец бросился в
огонь и, рискуя жизнью, спас двух детей, которыеоказалисьдетьми
жандармского капитана; по этой причине никому не пришло в голову потребовать
у него паспорт. Имя его стало известно позднее. Его звали дядюшка Мадлен.
Глава вторая. МАДЛЕН
Это был человек лет пятидесяти, с задумчивым взглядом и добрым сердцем.
Вот и все, что можно было о нем сказать.
Благодаря быстрым успехам той отрасли промышленности. которую он так
изумительно преобразовал, Монрейль - Приморский стал крупнымцентром
торговых операций. Испания, потреблявшая много черного гагата, ежегодно
давала на него огромные заказы. Монрейль - Приморский в этом промысле чуть
ли не соперничал теперь с Лондоном и Берлином. Дядюшка Мадлен получал такие
барыши, что уже на второй год ему удалось выстроить большую фабрику, где
были две обширные мастерские: одна для мужчин, другая для женщин. Всякий
голодный мог явиться туда в полной уверенности, что получит работу и кусок
хлеба. От мужчин Мадлен требовал усердия, от женщин - хорошего поведения, от
тех и других - честности. Он отделил мужские мастерские от женских для того,
чтобы сохранить среди девушек и женщин добрые нравы. Здесь онбыл
непреклонен. Только в этом вопросе он и проявлял своего рода нетерпимость.
Его суровость имела тем больше оснований, что Монрейль - Приморский, как
гарнизонный город, был местом, полным соблазнов. Словом, его приход туда был
благодеянием, а сам он - даром провидения. До дядюшки Мадлена весь край был
погружен в спячку; теперь все здесь жило здоровой трудовой жизнью. Могучий
деловой подъем оживлял все и проникал повсюду. Безработица и нищета были
теперь забыты. Не было ни одного самого ветхого кармана, где бы не завелось
хоть немного денег; не было такого бедного жилища, где бы не появилось хоть
немного радости.
Дядюшка Мадлен принимал на работу всех. Он требовал одного:
"Будь честным человеком! Будь честной женщиной!"
Как мы уже сказали, среди всей этой кипучей деятельности, источником и
главным двигателем которой был дядюшка Мадлен, он богател и сам, но, как ни
странно это для простого коммерсанта, он, видимо, не считал наживу своей
основной заботой. Казалось, он больше думал о других, чем о себе. К 1820
году - это все знали - у Лафита на его имя было помещено шестьсот тридцать
тысяч франков, но, прежде чем отложить для себя эти шестьсот тридцать тысяч
франков, он израсходовал более миллиона на нужды города и на бедных.
Больница нуждалась в средствах. Он содержал в ней за свой счет десять
коек. Монрейль-Приморский делится на верхний и нижний город. В нижнем
городе, где жил дядюшка Мадлен, была только одна школа - жалкая лачуга,
грозившая развалиться; он построил две новые - одну для девочек, другую для
мальчиков. Он из собственных средств назначил двум учителям пособие,
превышающее вдвое их скудное казенное жалованье; и когда однажды кто-то
выразил удивление по этому поводу, он сказал: "Самые важные должностные лица
в государстве - это кормилица и школьный учитель". Он на свой счет основал
детский приют - учреждение, почти неизвестное в то время во Франции, и кассу
вспомоществования для престарелых и увечных рабочих. Так как его фабрика
сделалась рабочим центром, вокруг нее очень быстро вырос новый квартал, где
поселилось немало нуждающихся семей; он открыл там бесплатную аптеку.
В первое время, когда он только начинал свою деятельность, добрые люди
говорили. "Это хитрец, который хочет разбогатеть". Когда онзанялся
обогащением края, прежде чем разбогатеть самому, те же добрые люди сказали:
"Это честолюбец". Последнее казалось тем более вероятным, что человек этот
был религиозен и даже соблюдал некоторые обряды, что в ту пору считалось
очень похвальным. Каждое воскресенье он ходил к ранней обедне.Его
набожность не замедлила встревожить местного депутата, которому всюду
чудились конкуренты. Этот депутат, заседавший во временаИмпериив
Законодательном собрании, разделял религиозные воззрения одного из членов
конгрегации, известного под именем Фуше - герцога Отрантского, который был
его другом и покровителем. При закрытых дверях он слегка подсмеивался над
богом. Однако, узнав, что состоятельный фабрикант Мадлен ходит в семь часов
утра к ранней обедне, он увидел в нем возможного кандидата на свое место и
решил превзойти его; он взял себе в духовники иезуита и стал ходить и к
обедне и к вечерне. В те времена честолюбцы добивались у бога земных благ
земными поклонами. От этого страха перед соперником выиграл не только бог,
но и бедняки, ибо почтенный депутат тоже взял на себя содержание двух
больничных коек - всего их стало двенадцать.
Но вот, в 1819 году однажды утром в городе распространился слух, что по
представлению префекта за заслуги, оказанные краю, король назначает дядюшку
Мадлена мэром Монрейля-Приморского.Лица,называвшиепришельца
честолюбцем, с восторгом подхватили этот слух, дававший приятную для каждого
человека возможность кричать: "Ага! Что мы говорили?" Весь город пришел в
волнение. Слух оказался обоснованным Несколько дней спустя о назначении
сообщалось в Монитере. На следующий день Мадлен от него отказался.
В том же 1819 году изделия, выработанныепоновомуспособу,
изобретенному Мадленом, попали на промышленную выставку; согласно заключению
испытательной комиссии, король пожаловал изобретателю орденПочетного
легиона. Новое волнение в городе. "Так вот чего он хотел! Ордена!" Дядюшка
Мадлен отказался и от орденского креста.
Решительно этот человек был загадкой. Добрые люди вышли из затруднения,
сказав: "В таком случае это авантюрист".
Как мы видели, край был обязан ему очень многим, а бедняки были обязаны
ему всем; он принес столько пользы, что нельзя было не проникнуться к нему
уважением, и был так приветлив, что нельзя было не полюбить его; рабочие его
фабрики преклонялись пред ним, и он принимал их преклонение с какой-то
печальной серьезностью. Когда его богатство стало общепризнанным фактом,
"люди из общества" начали раскланиваться с ним, и в городе его стали
называть "господин Мадлен"; рабочие и детвора по-прежнему звали его "дядюшка
Мадлен", и это обращение вызывало у него добродушную улыбку. Как только он
пошел в гору, приглашения посыпались на него дождем. "Общество" заявляло на
него свои права. Маленькие чопорные гостиные Монрейля - Приморского,
которые, разумеется, в свое время были закрыты, для ремесленника, широко
распахнули двери перед миллионером. Ему было сделано множество лестных
предложений. Он отклонил их.
Добрые люди и на этот раз не остались в долгу. "Это невежественный и
невоспитанный человек. Неизвестно еще, откуда он взялся. Он, наверное. не
сумел бы держать себя в порядочном обществе. Вполне возможно, что он не
знает даже и грамоте".
Когда он начал зарабатывать деньги, про него сказали - "Торгаш". Когда
он начал сорить деньгами, про него сказали "Честолюбец". Когда он оттолкнул
от себя почести, про него сказали. "Авантюрист". Когда он оттолкнул от себя
общество, про него стали говорить "Грубиян".
В 1820 году, через пять лет после его водворения в Монрейле-Приморском,
услуги, оказанные им краю, были так очевидны, воля всего населения так
единодушна, что король снова назначил его мэром города. Он снова отказался,
но префект не принял его отказа, все именитые лица города явились просить
его, народ, столпившийся на улице, умолял его согласиться, и мольбы эти были
так горячи, что в конце концов он уступил. Было замечено, что на его
решение, пожалуй, больше всего повлиял возглас какой-тостарухииз
простонародья, которая сердито крикнула ему с порога своего домишки "От
хорошего мэра может быть большая польза. Как не совестно идти напопятную,
если выпал случай сделать добро?"
Это была третья фаза его восхождения. Дядюшка Мадлен превратился в
господина Мадлена; господин Мадлен превратился в господина мэра.
Глава третья. СУММЫ ДЕПОНИРОВАННЫЕ У ЛАФИТА
Впрочем, он продолжал держать себя так же просто, как и в первые дни У
него были седые волосы, серьезный взгляд, загорелаякожарабочего,
задумчивое лицо философа. Обычно он носил широкополую шляпу и длинный
редингот из толстого сукна, застегнутый доверху. Обязанности мэра он
выполнял добросовестно, но вне этих обязанностей жил отшельником. Он редко
разговаривал с кем-либо. Он уклонялся от расточаемых ему любезностей,
кланялся на ходу, быстро исчезал, улыбался, чтобы избежать беседы, и давал
деньги, чтобы избежать улыбки. "Славный медведь!" - говорили о нем женщины.
Больше всего он любил прогулки по окрестным полям.
Он всегда обедал в одиночестве, держа перед собой открытую книгу. У
него была небольшая, но хорошо подобранная библиотека. Он любил книги; книги
- это друзья, бесстрастные, но верные. По мере того как вместе с богатством
увеличивался и его досуг, он, видимо, старался употребить его на то, чтобы
развивать свой ум. С тех пор как он поселился в Монрейле-Приморском, речь
его с каждым годом становилась все более изысканной и более мягкой, что было
замечено всеми.
Он часто брал с собой на прогулку ружье, но редко им пользовался. Когда
же ему случалось выстрелить, он обнаруживал такую меткость, что становилось
страшно Он никогда не убивал безвредных животных. Никогда не стрелял в птиц.
Он был уже далеко не молод, но о его физической силе рассказывали
чудеса Он предлагал помощь всякому, кто в ней нуждался: поднимал упавшую
лошадь, вытаскивал увязшее колесо,останавливал,схвативзарога,
вырвавшегося быка. Он всегда выходил из дому с полным карманом денег, а
возвращался с пустым. Когда он заходил в деревни, оборванные ребятишки
весело бежали за ним следом, кружась возле него, словно рой мошек.
Можно было предположить, что когда-то он живал в деревне, потому что у
него был большой запас полезных сведений, которые он сообщал крестьянам. Он
учил их уничтожать хлебную моль, обрызгивая амбары и заливая щели в полу
раствором поваренной соли, и выгонять вредных жуков, развешивая повсюду, на
стенах, на крыше, на пастбищах и в домах, пучки цветущего шалфея. У него
были "рецепты", как выводить с полей куколь, журавлиный горох, лисий хвост -
сорные травы, заглушающие хлебные злаки. Он охранял кроличий садок от крыс,
сажая туда морскую свинку, запаха которой они не выносят.
Однажды он увидел, что местные жители усердно трудятся над уничтожением
крапивы; взглянув на кучу вырванных с корнем и уже засохших растений, он
сказал: "Завяла. А ведь если бы знать, как за нее взяться, она могла бы
пойти в дело. Когда крапива еще молода, ее листья - вкусная зелень, а в
старой крапиве - такие же волокна и нити, как в конопле и льне. Холст из
крапивы ничем не хуже холста из конопли. Мелко изрубленная крапива годится в
корм домашней птице, а толченая хороша для рогатого скота. Семя крапивы,
подмешанное к корму, придает блеск шерсти животных, а ее корень, смешанный с
солью, дает прекрасную желтую краску. Кроме того, это отличное сено, которое
можно косить два раза в лето. А что нужно для крапивы? Немного земли, и
никаких забот и ухода. Правда, семя ее, по мере созревания, осыпается, и
собрать его бывает нелегко. Вот и все. Приложите к крапиве хоть немного
труда, и она станет полезной; ею пренебрегают, и она становится вредной.
Тогда ее убивают. Как много еще людей, похожих на крапиву! - После минутного
молчания он добавил: - Запомните, друзья мои: нет ни дурных трав, ни дурных
людей. Есть только дурные хозяева"
Дети любили его еще и за то, что он умел делать хорошенькие вещицы из
соломы и скорлупы кокосовых орехов.
Когда он видел, что дверь церкви затянута черным, он входил туда;
похороны привлекали его так же, как других привлекают крестины. Чужая утрата
и чужое горе притягивали его к себе, потому что у него было доброе сердце;
он смешивался с толпой опечаленных друзей, с родственниками, одетыми в
траур, и священнослужителями, молившимися за усопшего. Казалось, он охотно
погружался в размышления, внимая погребальным молитвам, полным видений иного
мира. Устремив взгляд в небо, как бы порываясь к тайнам бесконечного, он
слушал скорбные голоса, поющие на краю темной бездны, называемой смертью.
Он творил множество добрых дел тайком, как обычно творят дурные.
Вечером он украдкой проникал в дома, тихонько пробирался по лестницам.
Какой-нибудь бедняга, поднявшись на свой чердак, находил дверь отпертой, а
иной раз даже взломанной. "Здесь побывали воры!" - восклицал несчастный. Он
входил к себе, и первое, что бросалось ему в глаза, была золотая монета,
кем-то забытая на столе. Побывавшим у него "вором" оказывался дядюшка
Мадлен.
Он был приветлив и печален. Народ говорил: "Богач, а совсем не гордый.
Счастливец, а с виду невеселый".
Предполагали, что это какая-то загадочная личность, и уверяли, что
никому и никогда не разрешается входить к нему в спальню, которая якобы
представляет собой монашескую келью, где красуются старинные песочные часы,
скрещенные кости и череп. Об этом говорилось так много, что несколько
жительниц Монрейля - Приморского, молодых и нарядных, однажды явились к нему
домой и попросили: "Господин мэр! Покажите нам вашу спальню. Мы слышали, что
это настоящая пещера". Он улыбнулся и тотчас же ввел их в эту "пещеру".
Насмешницы были жестоко наказаны за свое любопытство. Это была комната,
обставленная самой обыкновенной мебелью, правда, из красного дерева, но
довольно некрасивой и оклеенная обоями по двенадцать сузакусок.
Единственное, что привлекло внимание дам, были два старомодных подсвечника,
стоявших на камине, по-видимому серебряных, "потому что на них была проба".
Замечание вполне в духе провинциального городка.
Люди тем не менее продолжали говорить, что никому не разрешается
входить в эту комнату и что это келья отшельника, могила, склеп.
Шушукались и о том, что у него имеются "колоссальные" суммы, лежащие у
Лафита, причем будто бы эти суммы вложены с таким условием, что могут быть
взяты оттуда полностью и в любое время, "так что, - добавляли кумушки, -
господин Мадлен может в одно прекрасное утро зайти к Лафиту, написать
расписку и через десять минут унести с собой свои два или три миллиона". В
действительности, как мы уже говорили, эти "два или три миллиона" сводились
к сумме в шестьсот тридцать или шестьсот сорок тысяч франков.
Глава четвертая. ГОСПОДИН МАДЛЕН В ТРАУРЕ
В начале 1821 года газеты возвестили о смерти епископа Диньского
мириэля, прозванного монсеньером Бьенвеню и почившего смертью праведника в
возрасте восьмидесяти двух лет.
Епископ Диньский - добавим здесь одну подробность, опущенную в газетах,
- за несколько лет до кончины ослеп, но он радовался своей слепоте, так как
сестра его была рядом.
Заметим, кстати, что на этой земле, где все несовершенно, быть слепым и
быть любимым - это поистине одна из самых необычных и утонченных форм
счастья. Постоянно чувствовать рядом с собой жену, дочь, сестру, чудесное
существо, которое здесь потому, что вы нуждаетесь в нем, а оно не может
обойтись без вас, знать, что вы необходимы той, которая нужна вам, иметь
возможность беспрестанно измерять ее привязанность количеством времени,
которое она вам уделяет, и думать про себя: "Она посвящает мне все свое
время, значит, ее сердце целиком принадлежит мне"; видеть мыслиза
невозможностью видеть лицо, убеждаться в верности любимого существа посреди
затмившегося мира, ощущать шелест платья, словно шум крыльев, слышать, как
это существо входит и выходит, двигается, говорит, поет, и знать, что вы
центр, к которому направлены эти шаги, эти слова, эта песня; каждую минуту
проявлять нежность, чувствовать себя тем сильнее, чем слабее ваше тело,
стать во мраке и благодаря мраку ярким светилом, к которому тяготеет этот
ангел, - все это такая радость, которой нет равных. Высшее счастье жизни -
это уверенность в том, что вас любят; любят ради вас самих, вернее сказать -
любят вопреки вам; вот этой уверенностью и обладает слепой. В такой скорби
ощущать заботу о себе - значит ощущать ласку. Лишен ли он чего-либо? Нет.
Свет для него не погас, если он любим. И какой любовью! Любовью, целиком
сотканной из добродетели. Где есть уверенность, там кончается слепота. Душа
ощупью ищет другую душу и находит ее. И эта найденная и испытанная душа -
женщина. Чья-то рука поддерживает вас - это ее рука; чьи-то уста прикасаются
к вашему лбу - это ее уста; совсем близко от себя вы слышите чье-то дыхание
- это она. Обладать всем, что она может дать, начиная от ее поклонения и
кончая страданием, не знать одиночества благодаря ее кроткой слабости,
которая является вашей силой, опираться на этот негнущийся тростник,
касаться руками Провидения и брать его в объятия - великий боже, какое это
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145
146
147
148
149
150
151
152
153
154
155
156
157
158
159
160
161
162
163
164
165
166
167
168
169
170
171
172
173
174
175
176
177
178
179
180
181
182
183
184
185
186
187
188
189
190
191
192
193
194
195
196
197
198
199
200
201
202
203
204
205
206
207
208
209
210
211
212
213
214
215
216
217
218
219
220
221
222
223
224
225
226
227
228
229
230
231
232
233
234
235
236
237
238
239
240
241
242
243
244
245
246
247
248
249
250
251
252
253
254
255
256
257
258
259
260
261
262
263
264
265
266
267
268
269
270
271
272
273
274
275
276
277
278
279
280
281
282
283
284
285
286
287
288
289
290
291
292
293
294
295
296
297
298
299
300
301
302
303
304
305
306
307
308
309
310
311
312
313
314
315
316
317
318
319
320
321
322
323
324
325
326
327
328
329
330
331
332
333
334
335
336
337
338
339
340
341
342
343
344
345
346
347
348
349
350
351
352
353
354
355
356
357
358
359
360
361
362
363
364
365
366
367
368
369
370
371
372
373
374
375
376
377
378
379
380
381
382
383
384
385
386
387
388
389
390
391
392
393
394
395
396
397
398
399
400
401
402
403
404
405
406
407
408
409
410
411
412
413
414
415
416
417
418
419
420
421
422
423
424
425
426
427
428
429
430
431
432
433
434
435
436
437
438
439
440
441
442
443
444
445
446
447
448
449
450
451
452
453
454
455
456
457
458
459
460
461
462
463
464
465
466
467
468
469
470
471
472
473
474
475
476
477
478
479
480
481
482
483
484
485
486
487
488
489
490
491
492
493
494
495
496
497
498
499
500
501
502
503
504
505
506
507
508
509
510
511
512
513
514
515
516
517
518
519
520
521
522
523
524
525
526
527
528
529
530
531
532
533
534
535
536
537
538
539
540
541
542
543
544
545
546
547
548
549
550
551
552
553
554
555
556
557
558
559
560
561
562
563
564
565
566
567
568
569
570
571
572
573
574
575
576
577
578
579
580
581
582
583
584
585
586
587
588
589
590
591
592
593
594
595
596
597
598
599
600
601
602
603
604
605
606
607
608
609
610
611
612
613
614
615
616
617
618
619
620
621
622
623
624
625
626
627
628
629
630
631
632
633
634
635
636
637
638
639
640
641
642
643
644
645
646
647
648
649
650
651
652
653
654
655
656
657
658
659
660
661
662
663
664
665
666
667
668
669
670
671
672
673
674
675
676
677
678
679
680
681
682
683
684
685
686
687
688
689
690
691
692
693
694
695
696
697
698
699
700
701
702
703
704
705
706
707
708
709
710
711
712
713
714
715
716
717
718
719
720
721
722
723
724
725
726
727
728
729
730
731
732
733
734
735
736
737
738
739
740
741
742
743
744
745
746
747
748
749
750
751
752
753
754
755
756
757
758
759
760
761
762
763
764
765
766
767
768
769
770
771
772
773
774
775
776
777
778
779
780
781
782
783
784
785
786
787
788
789
790
791
792
793
794
795
796
797
798
799
800
801
802
803
804
805
806
807
808
809
810
811
812
813
814
815
816
817
818
819
820
821
822
823
824
825
826
827
828
829
830
831
832
833
834
835
836
837
838
839
840
841
842
843
844
845
846
847
848
849
850
851
852
853
854
855
856
857
858
859
860
861
862
863
864
865
866
867
868
869
870
871
872
873
874
875
876
877
878
879
880
881
882
883
884
885
886
887
888
889
890
891
892
893
894
895
896
897
898
899
900
901
902
903
904
905
906
907
908
909
910
911
912
913
914
915
916
917
918
919
920
921
922
923
924
925
926
927
928
929
930
931
932
933
934
935
936
937
938
939
940
941
942
943
944
945
946
947
948
949
950
951
952
953
954
955
956
957
958
959
960
961
962
963
964
965
966
967
968
969
970
971
972
973
974
975
976
977
978
979
980
981
982
983
984
985
986
987
988
989
990
991
992
993
994
995
996
997
998
999
1000