месту, где скрещивались три тропинки, Жан Вальжан остановился. Луна уже
взошла. Он еще раз вгляделся в даль и прокричал в последний раз:
- Малыш Жерве! Малыш Жерве! Малыш Жерве! Его крик замер в тумане, не
пробудив даже эха. Он пробормотал еще раз: "Малыш Жерве!", но уже слабым и
почти невнятным голосом. Это было его последнее усилие; ноги у него вдруг
подкосились, словно какая-то невидимая сила внезапно придавила его всей
тяжестью его нечистой совести; в полном изнеможении он опустился на большой
камень и, вцепившись руками в волосы, спрятав лицо в колени, воскликнул:
- Я негодяй!
Сердце его не выдержало, и он заплакал. Он плакал в первый раз за
девятнадцать лет.
Когда Жан Вальжан вышел от епископа, он отрешился - мы это видели - от
всего, что занимало его мысли до тех пор. Он не мог отдать себе ясный отчет
в том, что происходило в его душе. Он внутренне противился христианскому
поступку и кротким словам старика: "Вы обещали мне стать честным человеком.
Я покупаю у вас вашу душу. Я отнимаю ее у духа тьмы и передаю ее богу".
Слова эти преследовали его неотступно. Он противопоставлял этой ангельской
кротости гордость, живущую внутри нас, как оплот зла. Он смутно сознавал,
что милость священника была самым сильным наступлением, самым грозным
натиском, какому он когда-либо подвергался; что если он устоит перед этим
милосердием, то душа его очерствеет навсегда, а если уступит, то придется
ему отказаться от той ненависти, которою в течение стольких лет наполняли
его душу поступки других людей и которая давала ему чувство удовлетворения;
что на этот раз надо было либо победить, либо остаться побежденным, и что
сейчас завязалась борьба, титаническая и решительная борьба между его злобой
и добротой того человека.
Вглядываясь в открывшиеся ему духовные просветы, он шел, как пьяный.
Было ли у него отчетливое представление о том, какие последствия могло иметь
для него происшествие в Дине, когда он шел, угрюмо смотря вперед? Слышал ли
он таинственные звуки, которые предупреждают или преследуют нас в иные
минуты нашей жизни? Шепнул ли ему на ухо чей-то голос, что он только что
пережил торжественный час, решивший его судьбу; что отныне для него уже не
может быть середины, и если он не станет лучшим из людей, то станет худшим
из них; что теперь он должен в известном смысле либо подняться выше
епископа, либо пасть ниже каторжника; что если он хочет стать добрым, он
должен сделаться ангелом, если же он хочет остаться злым, ему надо
превратиться в чудовище?
Здесь нужно еще раз задать себе вопросы, которые мы уже задавали себе
ранее: отразилась ли в его сознании хотя бы тень того, что творилось в его
душе? Разумеется, несчастье совершенствует ум, - мы уже говорили об этом;
однако сомнительно, чтобы Жан Вальжан был в состоянии разобраться во всем
том, о чем здесь упоминалось. Если все эти мысли и приходили ему в голову,
то он не останавливался на них, они лишь мелькали в его мозгу, повергая его
в неизъяснимую, почти болезненную тревогу. Когда он вышел из отвратительной
черной ямы, носящей название каторги, на его пути появился епископ и
причинил его душе такую же боль, какую мог бы причинить яркий свет глазам
человека, вышедшего из мрака. Будущая жизнь, та возможная для него жизнь,
которая открывалась теперь перед ним, лучезарная и чистая, вызывала в нем
беспокойство и трепет. Он перестал понимать, что с ним происходит. Подобно
сове, увидевшей восход солнца, каторжник был ошеломлен и как бы ослеплен
сиянием добродетели.
Одно было достоверно, в одном он не сомневался: он стал другим
человеком, все в нем изменилось, и уже не в его власти было уничтожить
звучавшие в нем слова епископа, коснувшиеся его сердца.
Таково было его душевное состояние, когда он встретил Малыша Жерве и
украл у него сорок су. Для чего? Вероятно, он и сам не мог бы объяснить; не
было ли это конечным следствием и как бы последним чрезвычайным усилием злых
помыслов, вынесенных им из каторги, остатком тяготения к злу, результатом
того, что в статике называют "силой инерции"? Да, это было так и в то же
время, может быть, не совсем так. Скажем просто: это украл не он, не
человек, - украл зверь; послушный привычке, инстинктивно, бессмысленно, он
наступил ногой на монету, в то время как разум его метался, одержимый
столькими идеями, необычными и новыми. Когда разум прозрел и увидел поступок
зверя, Жан Вальжан с ужасом отшатнулся, испустив крик отчаяния.
Странное явление, возможное лишь в тех условиях, в каких находился он!
Украв у мальчика эти деньги, он совершил то, на что уже был неспособен.
Так или иначе, это последнее злодеяние оказало на него решающее
действие: оно внезапно прорезало хаос, царивший в его уме, рассеяло его и,
оставив все неясное и туманное по одну сторону, а свет - по другую,
подействовало на его душу так же, как некоторые химические реактивы
действуют на мутную смесь, осаждая один элемент и очищая другой.
Прежде всего, даже не успев еще постичь и обдумать случившееся,
растерянный, словно спасаясь от погони, он бросился искать мальчика, чтобы
вернуть ему деньги; потом, убедившись, что это бесполезно и невозможно, он
остановился в отчаянии. В ту минуту, когда он крикнул: "Я негодяй!", он
вдруг увидел себя таким, каким он был; но он уже до такой степени отрешился
от самого себя, что ему показалось, будто он - только призрак, а пред ним
облеченный в плоть и кровь, с палкой в руках и ранцем, полным краденого
добра, за спиной, в рваной блузе, с угрюмым, решительным лицом и с
множеством гнусных помыслов в душе, стоит омерзительный каторжник Жан
Вальжан.
Мы уже говорили, что чрезмерность страданий сделала его до известной
степени ясновидящим. И этот образ был как бы видением. Он действительно
увидел перед собой Жана Вальжана, его страшное лицо. Он готов был спросить
себя, кто этот человек, и человек этот внушил ему отвращение.
Его мозг находился в том напряженном и в то же время до ужаса спокойном
состоянии, когда задумчивость становится настолько глубокой, чтоона
заслоняет действительность. Человек перестает видеть предметы внешнего мира,
зато все, что порождает его воображение, он рассматривает как нечто
реальное, существующее вне его самого.
Итак, Жан Вальжан стоял как бы лицом к лицу с самим собой, созерцая
себя; и в то же время сквозь этот образ, созданный галлюцинацией, он видел в
таинстве той глубине мерцающий огонек, который он принял сначала за факел.
Однако, вглядываясь более внимательно, Жан Вальжан заметил, что огонек,
вспыхнувший в глубине его сознания, имеет человеческий облик и что это -
епископ.
Он попеременно всматривался в двух людей, стоявших перед его сознанием,
- в епископа и в Жана Вальжана. Никто, кроме первого, не мог бы смягчить
душу второго. Вследствие странной особенности, присущейтакогорода
восторженному состоянию, по мере того как галлюцинация Жана Вальжана
продолжалась, епископ все вырастал и становился все лучезарней в его глазах,
а Жан Вальжан становился все меньше и незаметнее. В какое-то мгновение он
превратился в тень. И вдруг исчез. Остался один епископ. И он заполнил всю
душу этого несчастного дивным сиянием.
Жан Вальжан долго плакал. Он плакал горючими слезами, плакал навзрыд,
слабый, как женщина, испуганный, как ребенок.
Пока он плакал, сознание его все прояснялось и, наконец, озарилось
необычайным светом, чудесным и в то же время грозным. Его прежняя жизнь,
первый проступок, длительное искупление, внешнее одичание и внутреннее
очерствение, минута выхода на свободу, еще более радостная для него
благодаря многочисленным планам мести, то, что произошло у епископа, и
последнее, что он сделал, - кража монеты в сорок су у ребенка, кража тем
более подлая, тем более омерзительная, что она произошла уже после того, как
епископ его простил, - все это припомнилось ему и предстало перед ним с
полной ясностью, но в совершенно новом освещении. Он всмотрелся в свою
жизнь, и она показалась ему безобразной; всмотрелся в свою душу - и она
показалась ему чудовищной. И все же какой-то мягкий свет сиял над этой
жизнью и над этой душой. Ему казалось, что он видит Сатану в лучах райского
солнца.
Сколько часов проплакал он? Что сделал после того, как перестал
плакать? Куда пошел? Это осталось неизвестным. Достоверным можно считать
лишь то, что в эту самую ночь кучер дилижанса, ходившего в ту пору между
Греноблем и Динем и прибывавшего в Динь около трех часов утра, видел,
проезжая по Соборной площади, какого-то человека, который стоял на коленях
прямо на мостовой и молился во мраке у дверей дома монсеньера Бьенвеню.
* КНИГА ТРЕТЬЯ. В 1817 ГОДУ *
Глава первая. 1817 ГОД
1817 год был годом, который Людовик XVIII с истинно королевским
апломбом, не лишенным некоторой надменности, называл двадцать вторым годом
своего царствования. То был год славы для Брюгьера де Сорсума. Все
парикмахерские, уповая на возврат к пудре и к взбитым локонам, размалевали
свои вывески лазурью и усеяли их геральдическими лилиями. То были наивные
времена, когда граф Линч восседал каждое воскресенье в церкви Сен - Жермен -
де - Пре на почетной скамье церковного старосты в парадной одежде пэра
Франции, с красной орденской лентой, привлекая к себе внимание длинным носом
и тем величественным выражениемлица,какоесвойственночеловеку,
совершившему славный подвиг. Славный подвиг Линча заключался в следующем:
будучи мэром города Бордо, он 12 марта 1814 года сдал город герцогу
Ангулемскому несколько раньше, чем следовало. За это он и получил звание
пэра, В 1817 году мода нахлобучила на головы маленьких мальчиков в возрасте
от четырех до шести лет высокие сафьяновые шапки с наушниками, напоминавшие
остроконечные колпаки эскимосов. Французская армия была одета во все белое,
на манер австрийской; полки именовались легионами; их уже не обозначали
номерами, а присвоили им название департаментов. Наполеон находился на
острове св. Елены, и так как Англия отказывала ему в зеленом сукне, он
перелицовывал свои старые мундиры. В 1817 году Пеллегрини пел, м - ль
Биготтини танцевала, царил Потье; Одри еще не успел прославиться. Г-жа Саки
заступила место Фориозо. Во Франции продолжали стоять пруссаки. Делало был
важной особой. Законный порядок только что утвердился, отрубив руки, а потом
и голову Пленье, Карбоно и Толлерону. Обер - камергер князь Талейран и аббат
Луи, которого прочили в министры финансов, смотрели друг надруга,
посмеиваясь, как два авгура; оба они 14 июля 1790годаотслужили
торжественную мессу в праздник Федерации, на Марсовом поле: Талейран в
качестве епископа, Луи в качестве дьякона. В 1817 году в боковых аллеях
этого самого Марсова поля мокли под дождем и гнили в траве громадные
деревянные столбы, выкрашенные в голубой цвет, с облупившимися изображениями
орлов и пчел, с которых слезла позолота. Это были колонны, два года назад
поддерживавшие трибуну императора на Майском собрании. Они почернели от
бивуачных костров австрийцев, построивших бараки возле Гро-Кайу. Две-три
таких колонны и вовсе превратились в пепел, обогревая ручищи кайзеровцев.
Майское собрание было замечательно тем, что оно происходило на Марсовом
поле, и не в мае, а в июне {Игра слов, построенная на двойном смысле
Champ-de-Mai - Майское собрание (буквально - Майское поле) и Champ-de-Mars -
Марсово поле (буквально - Мартовское поле).}. Двумя достопримечательностями
этого 1817 года были: Вольтер в издании Туке и табакерка с конституционной
хартией. Последним событием, взволновавшим парижан, былопреступление
Дотена, который бросил голову своего брата в бассейн Цветочного рынка. В
морском министерстве только что приступили к расследованию дела злополучного
фрегата "Медуза", которое должно было покрыть позором Шомарея и славою -
Жерико. Полковник Сельв отправился в Египет, чтобы стать там Сулейман-пашой.
Дворец Терм на улице Лагарпа служил лавчонкой какому-то бочару. На площадке
восьмиугольной башни особняка Клюни еще можно было видеть маленькую дощатую
будку, которая во времена Людовика XVI заменяла обсерваториюМесье,
астроному морского ведомства. Герцогиня Дюра в своемнебесно-голубом
будуаре, обставленном табуретами с крестообразными ножками, читала кое-кому
из своих друзей еще не изданную Урику. В Лувре соскабливали отовсюду букву
"Н". Аустерлицкий мост отрекся от своего именииназвалсямостом
Королевского сада - двойная загадка, ибо в ней одновременно скрывались два
прежних названия: Аустерлицкий мост и мост Ботанического сада. Людовик
XVIII, по-прежнему читая Горация и делая ногтем пометки на полях, стал,
однако, задумываться над судьбой героев, которые превращались в императоров,
и башмачников, которые превращались в дофинов; у него было два источника
тревоги: Наполеон и Матюрен Брюно. Французская академия объявила конкурс на
тему: "Счастье, доставляемое занятиями наукой". Беллар блистал официальным
красноречием. Под его сенью уже созревал будущий товарищ прокурора Броэ,
которому суждено было стать мишенью для сарказмов Поля - Луи Курье. Нашелся
лже - Шатобриан в лице Маршанжи; лже - Маршанжи в лице д'Арленкура еще не
появился. Клара Альба и Малек-Адель считались образцовыми произведениями;
г-жа Коттен была провозглашена лучшим современным писателем. Французский
институт вычеркнул из своих списков академика Наполеона Бонапарта. Весь
Ангулем королевским указом был превращен в морское училище: ведь герцог
Ангулемский был генерал-адмиралом, и, следовательно, Ангулем должен был по
праву пользоваться всеми преимуществами морского порта,, не то пострадал бы
самый принцип монархической власти. В совете министров обсуждался вопрос о
том,можнолидопускатьпечатаньевиньеток,которые,изображая
акробатические упражнения, придавали особую остроту афишам Фанконии
собирали перед ними целые толпы уличных мальчишек. Автор Агнезы Паэр, добряк
с квадратным лицом и бородавкой на щеке, дирижировал камерными концертами у
маркизы де Сасене на улице Виль - л'Эвек. Девушки распевали Сент -
Авельского отшельника, текст которого был написан Эдмоном Жеро. Журнал
Желтый карлик, преобразился в Зеркало. Кафе "Ламблен" стояло зa императора в
пику кафе "Валуа", стоявшему за Бурбонов. Герцог Беррийский, которого где-то
во мраке уже подстерегал Лувель, только что женился насицилийской
принцессе. Прошел год со смерти г-жи де Сталь. Гвардейцы встречали свистками
м - ль Марс. Большие газеты стали совсем маленькими. Формат их был
ограничен, зато не ограничена свобода. Газета Конституционалистбыла
действительно конституционной.МинерваписалафамилиюChateaubriand
{Шатобриан} так: Chateau-brant. Буква t на конце вместо d вызывала у буржуа
громкие насмешки над великим писателем. Бесчестные журналисты оскорбляли в
продажных газетах изгнанников 1815 года: Давид уже не был талантлив, Арно не
был умен, Карно не был честен; Сульт не выиграл ни одного сражения; Наполеон
- и это правда - уже не был гениален. Ни для кого не секрет, что письма,
адресованные по почте лицам, высланным за пределы Франции, очень редко до
них доходят, ибо полиция считает своим священным долгом перехватывать их.
Это факт далеко не новый; еще Декарт жаловался на него, находясь в изгнании.
Когда Давид в одной из бельгийских газет высказал некоторое неудовольствие
по поводу того, что не получает отправляемых ему писем, это показалось
роялистской прессе весьма забавным, и она осыпала изгнанника насмешками.
Одни говорили: "цареубийцы", а другие: "голосовавшие за казнь"; одни
говорили: "враги", а другие: "союзники", одни говорили: "Наполеон", а
другие: "Буонапарте", и это разделяло людей, словно глубочайшая пропасть.
Все здравомыслящие люди сходились на том, что эру революций навсегда
закончил король Людовик XVIII, прозванный "бессмертным автором хартии". На
откосе у Нового моста, на пьедестале, ожидавшем статую Генриха IV, вырезали
слово Redivivus {Воскресший (лат.).}. Пьетэ подготовлял в доме N 4 на улице
Терезы тайное сборище с целью упрочить монархию. Главари правой говорили в
затруднительных случаях: "Надо написать Бако". Канюэль, О'Магони и де
Шапделен, поощряемые старшим братом короля, уженамечалито,чему
впоследствии предстояло стать "Береговым заговором". Общество"Черной
булавки" тоже составляло заговор. Делавердри стакнулся с Троговым. Деказ, до
некоторой степени либерал, был властителем дум. Шатобриан стоял каждое утро
у своего окна в доме N 27 по улице Сен-Доминик, в панталонах со штрипками, в
домашних туфлях, с шелковым платком на седой голове. Разложив перед собой
целый набор инструментов дантиста, он, не отводя глаз от зеркала и заботливо
осматривая свои прекрасныезубы,закоторымитщательноухаживал,
одновременно диктовал секретарю Пилоржу различные варианты Монархии согласно
хартии. Делавшая погоду критика отдавала предпочтение Лафону перед Тальма.
Де Фелес подписывался буквой А; Гофман - буквой Z. Шарль Нодье писал Терезу
Обер. Развод был упразднен. Лицеи назывались теперь колежами. Ученики
колежей, с золотой лилией на воротничках, тузили друг друга из-за римского
короля. Дворцовая тайная полиция доносила ее королевскому высочеству о том,
что на портрете, выставленном повсюду, герцог Орлеанскийвмундире
гусарского генерал-полковника имеет более молодцеватый вид, нежели герцог
Беррийский в мундире драгунского полковника, - крупная неприятность! Париж
за свой счет обновил позолоту на куполе Дома инвалидов. Серьезные люди
спрашивали друг у друга, как поступил бы в том или ином случае де Тренкелаг;
Клозель де Монталь расходился в некоторых вопросах с Клозелем де Кусергом;
де Салабери был недоволен. Автор комедий Пикар, принятый в члены Академии,
куда не мог попасть автор комедий Мольер, ставил пьесу Два Филибера в
Одеоне, на фронтоне которого по следам сорванных букв было еще совсем
нетрудно прочитать "Театр императрицы". Одни высказывались за Кюнье де
Монтарло, другие против. Фабвье был бунтовщиком; Баву был революционером.
Книгопродавец Пелисье издавал Вольтера под заглавием: "Сочинения Вольтера,
члена Французской академии". "Это привлечет покупателей", - говорил наивный
издатель. Общее мнение гласило, что Шарль Луазон будет гением века; его уже
начинала грызть зависть-признак славы, и про него сочинили стишок:
Луазон - воришка, плут,
Хоть в орла рядится он, -
Ножки сразу выдают,
Что гусенок - Луазон.
{Перевод стихов в "Отверженных" принадлежит В. Левику.}
Так как кардинал Феш не пожелал добровольно отказаться от своих прав на
лионскую епархию, то ею теперь управлял архиепископ Амазийский де Пен. Между
Швейцарией и Францией возникли трения из-за Далекой долины, начавшиеся с
докладной записки капитана Дюфура, впоследствии произведенного в генералы.
Еще никому не ведомый Сен-Симон вынашивал свою величественную мечту. В
Академии наук восседал знаменитый Фурье, теперьужедавнозабытый
потомством, а где-то на чердаке ютился другой, неизвестный Фурье, память о
котором никогда не исчезнет. Уже начинала всходить звезда лорда Байрона; в
примечании к одному из своих стихотворений Мильвуа возвестил о нем Франции,
именуя его "неким лордом Байроном". Давид д'Анже делал попытки вдохнуть
жизнь в мрамор. В узком кругу семинаристов, в безлюдном тупике Фельянтинок,
аббат Карон с похвалой отзывался о неизвестном священнике Фелисите Робере,
впоследствии превратившемся в Ламенне. Какая-то штука, которая дымила и
пыхтела на Сене, издавая при этом такие же звуки, какие издает барахтающаяся
в воде собака, сновала взад и вперед под окнами Тюильри от Королевского
моста к мосту Людовика XV: это была никчемная механическая игрушка, выдумка
пустоголового изобретателя, утопия - словом, это был пароход. Парижане
равнодушно смотрели на эту бесполезную затею. Де Воблан, преобразовавший
Французский институт с помощью государственного переворота, приказов и новых
назначений, явился достойным создателем нескольких академиков, но, совершив
этот подвиг, сам так и не смог попасть в их число. Сен - Жерменское
предместье и Марсанский павильон пожелали себе в префекты полиции Делаво по
причине его благочестия. Дюпюитрен и Рекамье бранились в анатомическом
театре Медицинской школы и, споря о божественном происхождении Иисуса
Христа, готовы были пустить в ход кулаки. Кювье, глядя одним глазом в Книгу
Бытия, а другим на природу, стремился угодить реакционным ханжам, пытаясь
примирить ископаемых с библейскими текстами изаставляямастодонтов
прославлять Моисея. Франсуа де Нефшато, достойныйпочитательпамяти
Пармантье, хлопотал о том, чтобы слово "картофель" произносилось как
"пармантофель", что отнюдь не возымело успеха. Аббат Грегуар, бывший
епископ, бывший член Конвента, бывший сенатор, был низведен роялистской
полемикой до степени "презренного Грегуара". Оборот речи, который мы только
что употребили: "низведен до степени", Руайе - Коллар объявил неологизмом.
Под третьей аркой Иенского моста еще можно было отличить, по его белизне,
новый камень, которым за два года до того было заложено отверстие пробоины,
сделанной Блюхером, собиравшимся взорвать мост пороговой миной. Правосудие
посадило на скамью подсудимых человека, который, увидев, как граф д'Артуа
вошел в Собор Парижской Богоматери, громко сказал: "Черт возьми! Как мне
жаль того времени, когда Бонапарт и Тальма под руку входили на Бал дикарей!"
Крамольные речи. Полгода тюрьмы. Изменники распоясались; люди, которые
накануне сражения перешли на сторону врага, не скрывали полученных наград и
бесстыдно разгуливали средь бела дня, цинично хвастаясь богатством и чинами;
дезертиры, показавшие себя при Линьи и при Катр - Бра, обнажали свои
продажные душонки и проявляли верноподданнические чувства, забыв слова,
написанные на внутренней стенке общественных уборных в Англии: Please adjust
your dress before leaving {Перед уходом оправляйте одежду (англ.).}
Вот что всплывает на поверхности 1817 года, ныне забытого. История
пренебрегает почти всеми этими живописными подробностями, иначе поступить
она не может: они затопили бы ее бесконечным своим потоком. А между тем эти
подробности, несправедливо называемые мелкими, полезны, ибо для человечества
нет мелких фактов, как для растительного мира нет мелких листьев. Именно из
физиономии отдельных лет и слагается облик столетий.
В этом-то 1817 году четверо юных парижан выкинули "забавную штуку".
Глава вторая. ДВОЙНОЙ КВАРТЕТ
Парижане эти были: один из Тулузы, другой из Лиможа, третий из Кагора,
четвертый из Монтобана; но они были студенты, а студент - это парижанин:
учиться в Париже - все равно что родиться в Париже.
Эти молодые люди нечего собой не представляли; всем случалось видеть им
подобных - четыре образчика "первого встречного". Не добрые и не злые, не
ученые и не невежды, не гении и не дураки, все они пленяли очарованием того
апреля, имя которому "двадцать лет". То были просто четыре Оскара, ибо
Артуров еще не существовало в ту эпоху. "Воскурите для него благовония
Аравии, - восклицал романс, - Оскар идет, я увижу Оскара!" Увлечение
Оссианом еще не остыло; образцом изящества считались скандинавы и шотландцы;
подлинный английский стиль одержал верх лишь значительно позднее; первый из
Артуров, Веллингтон, только недавно выиграл сражение при Ватерлоо.
Этих Оскаров звали: одного - Феликс Толомьес из Тулузы, второго -
Листолье из Кагора, третьего - Фамейль из Лиможа и последнего - Блашвель из
Монтобана. Разумеется, у каждого из них была любовница. Блашвель любил
Фэйворитку, получившую это искаженное на английский лад имя после ее поездки
в Англию; Листолье обожал Далию, избравшую своей кличкой название цветка;
Фамейль боготворил Зефину - уменьшительное от Жозефины; Толомьес обладал
Фантиной, прозванной Блондинкой за ее прекрасные волосы цвета солнца.
Фэйворитка, Далия, Зефина и Фантина были четыре восхитительные девушки,
благоуханные и сияющие, еще не совсем потерявшие облик работниц и не
окончательно расставшиеся с иглой, выбитые из колеи любовными приключениями,
но еще сохранившие на лицах безмятежность-спутницу труда, а в душе налет
невинности, которая у женщины переживает ее первое падение. Одну из четырех
называли молодой, потому что она была младшей, а другую - старухой.
"Старухе" было двадцать три года. Чтобы ничего не утаить, сознаемся, что
первые три были более опытны, более легкомысленны и сильнее увлечены шумным
потоком жизни, нежели белокурая Фантина, переживавшая пору своей первой
иллюзии.
Далия, Зефина и в особенности Фэйворитка не могли бы сказать о себе
того же. Романтическая повесть их юности, едва начавшись, уже насчитывала не
один эпизод: влюбленный, который в первой главе носил имя Адольфа, во второй
превращался в Альфонса, а в третьей - в Гюстава. Бедность и кокетство -
дурные советчицы: первая ропщет, а вторая льстит, и обе, каждая о своем,
нашептывают что-то красивым девушкам из народа. Души, оставшиеся без
присмотра, прислушиваются к этим голосам. В результате - падение, а потом
камни, которыми бросают в падших. Бедняжек подавляет блеск всего, что
непорочно и неприступно. Увы, что сталось бы с Юнгфрау, если бы она испытала
голод!
У Фэйворитки, побывавшей в Англии, были две поклонницы - Зефина и
Далия. Уже в ранней юности она жила совсем одна. Отец ее, старый учитель
математики, грубиян и хвастун, не был женат и, несмотря на преклонный
возраст, бегал по урокам. В молодости этот учитель увидал однажды, как
горничная зацепилась юбкой за каминную решетку; этого случая оказалось
довольно, чтобы он влюбился. В результате на свет появилась Фэйворитка.
Время от времени она встречалась с отцом на улице, и он раскланивался с нею.
Однажды утром какая-то старуха, на вид святоша, вошла к ней в комнату и
сказала: "Вы меня не узнаете, барышня?" - "Нет". - "Я твоя мать". Затем
старуха открыла буфет, напилась и наелась, послала за своим тюфяком и
водворилась у дочери. Мать, ворчунья и ханжа, ни о чем не говорила с
Фэйвориткой, часами сидела молча, завтракала, обедала и ужинала за четверых,
а потом спускалась вниз посудачить с швейцаром, которому рассказывала
гадости про свою дочь.
Причиной, которая свела Далию с Листолье, - а быть может, и не с одним
Листолье, - и бросила ее в объятия праздности, были ее чересчур красивые
розовые ногти. Ну как можно портить такие ногти грязной работой? Женщина,
которая хочет остаться добродетельной, не должна беречь свои руки. А Зефина
завоевала Фамейля своей задорной и вместе стемласковойманерой
произносить: "Да, сударь".
Молодые люди были приятелями, молодые девушки стали подругами. Подобные
любовные связи всегда сопровождаются такого рода дружбой.
Мудрость и целомудрие - вещи разные; доказательством этому служит то,
что Фэйворитка, Зефина и Далия - разумеется, если принять во внимание все
необходимые оговорки относительно этих незаконных супружеств, -были
девушками мудрыми, а Фантина - девушкой целомудренной.
"Целомудренной? - спросите вы. - А Толомьес?" Соломон ответил бы, что
любовь является частицей целомудрия. Мы же скажем только, что любовь Фантины
была первой любовью, любовью единственной и верной.
Из всех четырех лишь к ней одной обращался на "ты" только один мужчина.
Фантина принадлежала к числу тех созданий, какие порой расцветают, так
сказать, в самых недрах народа. Выйдя из бездонных глубин социального мрака,
она носила на своем челе печать безыменности и безвестности. Родилась она в
городе Монрейле - Приморском. Кто были ее родители? Никто не мог бы ответить
на это. Никто не знал ее матери, ее отца. Ее звали Фантиной. Почему
Фантиной? Другого имени у нее не было. Когда она родилась, еще существовала
Директория. У нее не было фамилии, потому что не было семьи; у нее не было
имени, которое обычно дают при крещении, потому что в то время не было
церкви. Ее стали звать так, как вздумалось окликнуть ееслучайному
прохожему, который встретил ее на улице босоногой девчонкой. Она приняла
свое имя так же покорно, как принимала потоки воды, поливавшие ее непокрытую
голову, когда шел дождь. Ее называли малюткой Фантиной. И это было все, что
о ней знали. Так вступило в жизнь это существо. Десяти лет Фантина покинула
город и поступила в услужение к каким-то фермерам в окрестностях города.
Пятнадцати лет она явилась в Париж "искать счастья". Фантина была красива и
оставалась непорочной так долго, как только могла. Это была хорошенькая
блондинка с чудесными зубами. Приданое ее состояло из золота и жемчуга:
золото - на головке, жемчуг - во рту.
Она работала, чтобы жить; потом - тоже для того, чтобы жить, - она
полюбила, ибо существует и сердечный голод.
Она полюбила Толомьеса.
Для него - любовное похождение, для нее - истинная страсть. Улицы
Латинского квартала, кишащие толпами студентов и гризеток, видели зарождение
этой химеры. Фантина в лабиринте холма Пантеона, где происходит завязка и
развязка стольких любовных приключений, долго избегала Толомьеса, но так,
что каким-то образом везде встречала его. Есть такой способ избегать,
который весьма напоминает способ искать. Короче говоря, пастушеская идиллия
началась.
Блашвель, Листолье и Фамейль составляли нечто вроде кружка, главарем
которого являлся Толомьес. Он был умнее их всех.
Толомьес олицетворял уже исчезающий тип старого студента; это был богач
с четырьмя тысячами франков ренты; четыре тысячи франков рентыскандально
много для горы св. Женевьевы. Толомьес был тридцатилетний кутила, плохо
сохранившийся, морщинистый и беззубый; кроме того, у него намечалась лысина,
о которой он сам говорил без тени грусти: "В тридцать лет плешь, а в сорок -
колено". У него плохо варил желудок и с некоторых пор начал слезиться один
глаз. Но по мере того как угасала его молодость, он разжигал свою веселость;
зубы он заменил остротами, волосы - жизнерадостностью, здоровье - иронией, а
его плачущий глаз то и дело смеялся. Он был изношен и в то же время цвел
пышным цветом. Его молодость, которая снялась с лагеря на много раньше
срока, отступала в полном порядке, покатываясь со смеху и ослепляя всех
своим блеском. Он сочинил пьесу, которую отверг театр "Водевиль". Время от
времени он пописывал посредственные стишки. А главное, он высокомерно
сомневался во всем на свете - великая сила в глазах слабых. Итак, обладая
иронией и плешью, он был главарем. Iron по-английски значит железо. Не от
него ли произошло и слово ирония?
Однажды Толомьес отвел в сторону трех остальных членов компании и с
загадочным видом сказал им:
- Скоро год, как Фантина, Далия, Зефина и Фэйворитка просят, чтобы мы
сделали им сюрприз. Мы торжественно обещали им это. Они то и дело напоминают
нам о нашем обещании, особенно мне. Как старухи в Неаполе кричат святому
Януарию: Faccia gialluta, fa o miracolo! (Желтолицый, сотвори чудо!) - тaк и
наши красотки беспрестанно твердят мне: "Толомьес! Когда же ты разрешишься
своим сюрпризом?" А родители шлют нам бесконечные письма. Словом, пилят с
обеих сторон. Мне кажется, время пришло. Давайте потолкуем.
Тут Толомьес понизил голос и таинственно произнес нечто столь забавное,
что взрыв громкого восторженного смеха вырвался из всех четырех глоток, а
Блашвель вскричал:
- Вот так идея!
По дороге им попался кабачок, полный табачного дыма; они зашли туда, и
завеса мрака покрыла конец совещания.
Следствием этого загадочного разговора явилась блистательная прогулка,
которая состоялась в следующее же воскресенье и на которую четверо молодых
людей пригласили четырех девиц.
Глава третья. ЧЕТЫРЕ ПАРЫ
В наше время мы плохо представляем себе, чем была загородная прогулка
студентов и гризеток сорок пять лет назад. Окрестности Парижа сейчас совсем
не те; за полвека облик так называемой "около - парижской" жизни совершенно
преобразился; прежняя двуколка сменилась вагоном, пакетбот - пароходом;
сегодня съездить в Фекан так же просто, как в Сен - Клу. Париж 1862 года -
город, предместьем которого является вся Франция.
Четыре парочки добросовестно проделали все глупости, какие можно было
проделать на свежем воздухе в то время. Каникулы только что начались; стоял
жаркий, солнечный летний день. Накануне Фэйворитка, единственная из девушек,
которая умела писать, написала Толомьесу от имени всех четырех записку
следующего содержания: "Кто долго спит, тот щастье праспит". По этой-то
причине они и поднялись в пять часов утра. Затем отправились дилижансом в
Сен - Клу, осмотрели бездействовавший каскад, вскричав: "Как это должно быть
красиво, когда пускают воду!", позавтракали в "Черной голове", куда еще не
заглядывал отравитель Кастен, поиграли в кольца на тенистой лужайке у
большого водоема, взобрались на Диогенов фонарь, сыграли в рулетку на
миндальное печенье у Севрского моста, нарвали цветов в Пюто, накупили дудок
в Нельи, всюду ели яблочные пирожные и были вполне счастливы.
Девушки шумели и щебетали, словно малиновки, вырвавшиеся на волю. Они
были в каком-то чаду. По временам они награждали молодых людей легкими
шутливыми шлепками. Опьянение утром жизни! Чудесные годы! Трепещущие крылья
стрекоз! О, кто бы вы ни были, читатель, вспоминаете ли вы это? Приходилось
ли вам сбегать, смеясь, по мокрому от дождя откосу вместе с любимой
женщиной, которая восклицает, опираясь на вашу руку: "Ой, мои новые ботинки!
На что они стали похожи!"?
Надо заметить, что на сей раз веселая помеха в виде ливня миновала нашу
жизнерадостную компанию, хотя, отправляясь в путь, Фэйворитка и сказала
наставительным, материнским тоном: "По дорожкам ползают улитки. Это к дождю,
дети мои".
Все четыре девушкибылиумопомрачительнохорошисобой.Поэт
классической школы, пользовавшийся в то время большой известностью, шевалье
де Лабуис, добродушный старичок, воспевавший свою Элеонору, бродил в тот
день, около десяти часов утра, под сенью каштанов в Сен -Клу и, встретив
подруг, вскричал, несомненно имея в виду трех граций: "Одна тут лишняя!"
Фэйворитка, возлюбленная Блашвеля, та, которой было двадцать три года, то
есть "старушка", очертя голову неслась впереди всех под густыми зелеными
ветвями, перепрыгивала черезканавы,перескакивалачерезкустыи
предводительствовала всеобщим весельем с пылом юной дриады. Зефина и Далия,
которых случай создал так, что красота одной дополняла красоту другой,
причем каждая только выигрывала от сравнения с подругой, не расставались,
побуждаемые не столько дружеской привязанностью, сколько инстинктивным
кокетством, и, томно прижавшись друг к другу, принимали позы английских
леди; первые "кипсеки" только что появились, меланхолия yже входила в моду у
женщин, как несколько позже байронизм стал модой умужчин,волосы
представительниц прекрасного пола уже начинали свисать унылыми прядями;
Зефнна и Далия носили прически с локонами. Листолье и Фамейль занялись
спором о своих профессорах и разъясняли Фантине, чем Дельвенкур отличался от
Блондо.
Блашвель, казалось, был создан для того, чтобы по воскресеньям носить
на руке кашемировую шаль Фэйворитки с цветной каймой по краям.
Толомьес шел сзади и руководил всей компанией. Он был очень весел, но в
нем чувствовалось сознание власти; в его шутках сказывался диктатор. Главным
украшением его особы были нанковые панталоны фасона "слоновьей ноги" со
штрипками из медных цепочек, в руке у него была массивная трость стоимостью
в двести франков, и так как он позволял себе решительно все, то во рту у
него торчала странная штука, именуемая сигарой. Для него не было ничего
святого - он курил.
"Этот Толомьес просто изумителен! - с почтительным уважением говорили о
нем приятели. - Какие панталоны! Какая энергия!"
А Фантина была воплощенная радость. Ее чудесные зубы, несомненно,
получили от бога определенное назначение - сверкать при улыбке. Свою шляпку
из строченой соломки, с длинными белыми завязками, она охотнее носила не на
голове, а на руке. Ее густые белокурые волосы, то и дело рассыпавшиеся и
расплетавшиеся, вечно нуждались в шпильках и приводили на память образ
Галатеи, бегущей под ивами. Ее розовые губы что-то восторженно лепетали.
Уголки губ, сладострастно приподнятые, как на античных масках Эригоны,
казалось, поощряли к вольностям, но длинные скромно опущенные ресницы,
скрывающие тайну, смягчали вызывающее выражение нижней части лица, словно
предостерегая от вольных мыслей. Весь ее наряд производил впечатление
чего-то певучего и сияющего. На ней было барежевое платье розовато-лилового
цвета, маленькие темно-красные башмачки-котурны, с лентами,
перекрещивающимися на тонких белых ажурных чулках, и тот самый муслиновый
спенсер, который придумали марсельцы и название которого-"канзу"
(искаженное на канебьерский лад: quinzе aout) - означало пятнадцатое
августа, то есть хорошую погоду, зной, полдень. Остальные три девушки, как
мы уже говорили, менее робкие, были откровенно декольтированы, что летом, в
сочетании со шляпками, украшенными цветами, придавало им очень изящный и
задорный вид. Однако рядом с этими смелыми костюмами прозрачное канзу
белокурой Фантины, с его нескромностью и недомолвками, что-то скрывавшее и в
то же время что-то обнажавшее, казалось дерзкой находкой приличия; пожалуй,
знаменитый суд любви, где председательствовала виконтесса де Сет, обладавшая
глазами цвета морской воды, скорее вручил бы этому канзупризза
кокетливость, нежели за целомудрие, на которое оно претендовало. Нередко
наивность оказывается величайшим искусством. Это случается.
Ослепительный цвет лица, тонкий профиль, темно-голубые глаза, тяжелые
веки, изящные маленькие ножки с высоким подъемом и тонкой лодыжкой,
восхитительные руки, белая кожа с сетью голубых жилок, свежие детские щечки,
сильная и гибкая шея эгинских Юнон, крепкий изящный затылок, плечи, словно
изваянные резцом Кусту, с двумя просвечивающими сквозь тонкий муслин
сладострастными ямочками, веселость, слегка сдерживаемая мечтательностью,
скульптурные, изысканные формы - такова была Фантина; под тканями и лентами
вы чувствовали статую и в этой статуе - живую душу.
Фантина была прекрасна, сама того не сознавая. Немногие мечтатели,
таинственные служители культа красоты,которыемолчасравниваютс
совершенством все, что видят, уловили бы в юной швее сквозь прозрачную дымку
парижского изящества античную и священную гармонию. В этой безвестной
девушке чувствовалась порода. Она соединяла в себе красоту стиля и красоту
ритма. Стиль-форма идеала, ритм- его движение.
Мы уже сказали, что Фантина была воплощенная радость; Фантина была
воплощенная стыдливость.
Наблюдатель, внимательно присмотревшись к ней, заметил бы, что сквозь
опьянение юностью, весной и любовьювнейпросвечиваловыражение
непреодолимой сдержанности н скромности. Она всегдаказаласьслегка
удивленной. Это целомудренное удивление и есть оттенок, отличающий Психею от
Венеры. У Фантины были длинные, белые и тонкие пальцы весталки, которая
ворошит пепел священного огня золотым прутом. Хотя, как мы это слишком ясно
увидим из дальнейшего, она ни в чем не отказала Толомьесу, лицо ее в минуты
покоя выражало чистейшую непорочность; печать серьезного, почти строгого
достоинства внезапно появлялась на нем в иные часы; нельзя было без
удивления и волнения смотреть, как быстро угасала на нем веселость и как,
безвсякогоперехода, безмятежная ясность сменялась глубокой
сосредоточенностью. Эта внезапная серьезность, порой выраженная очень резко,
походила на высокомерие богини. Лоб, нос и подбородок представляли ту
идеальную линию, совершенно отличную от идеальных пропорций, которая и
обусловливает гармонию лица; а в характерном промежутке между основанием
носа и верхней губой у нее была та едва заметная очаровательная ямочка -
таинственная примета целомудрия, - благодаря которой Барбаросса влюбился в
Диану, найденную при раскопках в Иконии.
Любовь-грех, пусть так! Фантина была невинностью, всплывшей над пучиной
греха.
Глава четвертая.. ТОЛОМЬЕС ТАК ВЕСЕЛ, ЧТО ПОЕТ ИСПАНСКУЮ ПЕСЕНКУ
Весь этот день от начала до конца был соткан из лучей утренней зари.
Казалось, всю природу отпустили на каникулы и она ликует. Цветники Сен-Клу
благоухали, дыхание Сены едва заметно шевелило листву деревьев, ветви
покачивались от легкого ветерка, пчелы безжалостно грабили кусты жасмина,
целая ватага бабочек налетела на тысячелистник, клевер и дикий овес;
заповедным парком французского короля завладела шумная толпа беспутных
бродяг-то были птицы.
Четыре веселые парочки, слившись с солнцем, полями, цветами, лесом,
сияли радостью жизни.
И в этом райском единении с природой молодые девушки болтали, смеялись,
бегали взапуски, танцевали, гонялись забабочками,рвалиповилику,
промачивая в высокой траве розовые ажурные чулки; юные, сумасбродные, отнюдь
не строптивые, они то и дело получали поцелуи от каждого из мужчин, - все,
кроме Фантины, замкнувшейся в своей бессознательной, задумчивой и пугливой
неприступности, все, кроме той, которая любила "Вечно ты разыгрываешь
недотрогу", - говорила ей Фэйворитка.
Таковы истинные радости. Счастливые пары - это могучий призыв к жизни и
к природе; при их появлении все сущее брызжет лаской и светом. Некогда жила
фея, которая создала рощи и луга только для влюбленных. Так возникла
бессмертная школа любовников, которая возрождается вновь и вновь и будет
существовать до тех пор, пока будут существовать рощи и школьники. Вот
почему весна увлекает мыслителей. Патриций и уличный точильщик, герцог,
возведенный в достоинство пэра, и приказный, "придворные и горожане", как
говорилось встарь, - все они подвластны этой фее. Все смеются, все ищут друг
друга, воздух пронизан сиянием апофеоза, - вот как преображает любовь!
Жалкий писец нотариуса становится полубогом. А легкие вскрики, преследование
друг друга в зеленой траве, девическая талия, которую обнимают на бегу,
словечки, звучащие, как музыка, обожание, предательское звучание одного
какого-нибудь слога, вишни, вырванные губами из губ, - все это искрится,
проносясь мимо, в каком-то божественном ликовании. Красавицы сладостно и
щедро расточают себя. Всем кажется, что это будет длиться вечно. Философы,
поэты, художники взирают на эти восторги и, ослепленные, не знают, как
изобразить их. "Отплытие на Киферы!" - восклицает Ватто; Ланкре, живописец,
увековечивший разночинцев, созерцает горожан, улетающих в лазурь; Дидро
раскрывает объятия всем влюбленным, а д'Юрфе видит среди них друидов.
После завтрака четыре парочки отправились в Королевский цветник, как
его называли в то время, посмотреть на недавно привезенное из Индии
растение, название которого мы не можем сейчас припомнить и которое
привлекало тогда в Сен - Клу весь Париж; это было причудливое, прелестное
деревцо с высоким стволом, с бесчисленными тонкими, как нити, растрепанными
веточками, лишенными листьев, но зато покрытыми множеством крошечных белых
розочек, отчего куст напоминал голову, усыпанную цветами. Около него всегда
стояла толпа любопытных.
Осмотрев деревцо, Толомьес вскричал: "Предлагаю ослов!", и, условившись
с погонщиком о цене, компания пустилась в обратный путь через Ванв и Исси. В
Исси - происшествие. Парк, конфискованный во время революции и перешедший к
тому времени во владение поставщика армии Бургена, случайно оказался
открытым. Они вошли за ограду, посетили пещеру с куклой-анахоретом, испытали
на себе все таинственные эффекты знаменитой зеркальной комнаты - этой
западни, достойной похотливого сатира, ставшего миллионером, или Тюркаре,
преобразившегося в Приапа. Молодые люди раскачали большую сетку - качели,
висевшую меж двух каштанов, воспетых аббатом де Берни. Качая красавиц и
вызывая дружный смех и взлет юбок, складки которых восхитили бы самого
Греза, Толомьес, уроженец Тулузы и немного испанец, - ведь Тулуза двоюродная
сестра Толозы, - напевал заунывным речитативом старинную испанскую песенку,
должно быть тоже навеянную образом какой-нибудь красотки, высоко взлетавшей
на веревке меж двух деревьев:
Soy de Badajoz
Amor me llama,
Toda mi alma
Es en mis ojos,
Porque ensenas
A tus piernas.*
{* Я из Бадахоса.
Любовь меня зовет.
Вся душа моя
В моих глазах,
Когда ты показываешь
Свои ножки, (исп.).}
Одна только Фантина отказалась качаться.
- Терпеть не могу, когда ломаются, - ядовито пробормотала Фэйворитка.
После катанья на ослах новое развлечение: переехали на лодке Сену и
прошли пешком от Пасси до заставы Звезды. Как мы помним, молодежь была на
ногах с пяти часов утра, но что из этого! "В воскресенье не устают, -
говорила Фэйворитка, - по воскресеньям усталость тоже отдыхает". Около трех
часов дня четыре парочки, совсем ошалевшие от счастья, кубарем слетали с
русских гор. Это странного вида сооружение находилось в то время на
Божонских холмах, его извилистая линия виднелась над верхушками деревьев
Елисейских полей.
Время от времени Фэйворитка восклицала:
- Ну, а сюрприз? Я требую сюрприза.
- Терпение, - отвечал Толомьес.
Глава пятая. У БОМБАРДЫ
Исчерпав все прелести русских гор, компания стала подумывать об обеде,
и сияющая восьмерка, наконец-то немного утомившаяся,оселавкафе
"Бомбарда"; то был открытый на Елисейских полях филиал ресторана знаменитого
Бомбарды, вывеска которого красовалась в те времена на углу улицы Риволи,
рядом с пассажем Делорм.
Большая, но неуютная комната с альковом и кроватью в глубине (по случаю
воскресенья ресторанчик был переполнен: пришлось волей-неволей примириться с
этим пристанищем); два окна, из которых сквозь листву вязов можно было
созерцать набережную и реку; лучи великолепного августовского солнца,
заглядывавшего в окна; два стола: на одном гора пышных букетов вперемешку со
шляпами, мужскими и дамскими, за другим -четыре парочки, сидящие перед
веселым нагромождением блюд, тарелок, стаканов и бутылок. Кружки пива,
бутылки вина; не слишком большой порядок на столе и большой беспорядок под
ним.
Ногами под столом вы громко топотали {из комедии Мольера "Шалый, или
Все невпопад". Перевод Е. Полонской.}, - как сказал Мольер.
Так обстояло дело в половине пятого вечера с пастушеской идиллией,
начавшейся в пять часов утра. Солнце уже садилось, аппетит постепенно
ослабевал.
Елисейские поля, залитые солнцем и толпой, были полны света и пыли,
двух составных частей славы. Мраморные кони Марли взвивались на дыбы и
словно ржали в золотистой дымке. Экипажи сновали взад и вперед. Эскадрон
блестящих лейб - гвардейцев с горнистом во главе ехал по авеню Нельи; белое
знамя, чуть порозовевшее в лучахзаката,развевалосьнадкуполом
Тюильрийского дворца. Площадь Согласия. вновь переименованную в площадь
Людовика XV, заливала радостная толпа гуляющих. У многих были в петлицах
серебряные лилии на белых муаровых бантах; они еще не совсем исчезли в 1817
году. Хороводы маленьких девочек, окруженные кольцом аплодирующих зрителей,
распевали знаменитую в то время песенку,прославлявшуюБурбонови
предназначенную для посрамления Ста дней, с таким припевом:
Верните нам отца из Гента,
Верните нашего отца.
Жители предместий, разодетые по-праздничному, а иногда, по примеру
буржуа, тоже украшенные лилиями, шумными группами разбрелись по главной
площади и по площади Мариньи, играли в кольца, катались на карусели, пили;
типографские ученики разгуливали в бумажных колпаках; раздавались взрывы
смеха. Все кругом ликовало. То была эпоха прочного спокойствия и полнейшей
безопасности для роялистов; одно из секретных и подробных донесений префекта
полиции Англеса к королю относительно предместий Парижа заканчивалось
следующими словами: "По зрелом размышлении, ваше величество, нет никаких
оснований опасаться этих людей. Они беззаботны и ленивы, как кошки. Простой
люд провинций беспокоен, парижский - ничуть. Все это маленькие человечки.
Чтобы выкроить одного гренадера вашего величества, понадобилось бы не менее
двух таких карликов. Нет, со стороны столичной черни не предвидится ни
малейшей угрозы. Интересно отметить, что за последние пятьдесят лет эти люди
стали еще ниже ростом; теперь население парижских предместий мельче, чем до
революции. Они совершенно не опасны. В общем - это добродушные канальи".
Префекты полиции не считают возможным, чтобы кошка могла превратиться в
льва; однако это случается, и в этом чудеснейшее свойство парижского народа.
Впрочем, кошка, столь презираемая графом Англесом, пользовалась уважением в
античных республиках; она являлась там воплощением свободы и, подобно тому
как в Пирее возвышалось изображение бескрылой Афины, в Коринфе на городской
площади стояла колоссальная бронзовая статуя кошки. Простодушная полиция
эпохи Реставрации видела парижский люд в чересчур розовом свете. Это далеко
не "добродушные канальи", как думают некоторые. Парижанин по отношению к
французу - то же, что афинянин по отношению к греку; никто не спит слаще
его, ничье легкомыслие и леность не проявляются так открыто, никто, казалось
бы, не умеет так быстро забывать, как он; и все же не следует слишком
полагаться на все эти свойства; он способен на любое проявление беспечности,
но когда перед ним забрезжит слава, его яростный пыл преисполняет вас
восторженным изумлением. Дайте ему пику - и вы увидите 10 августа, дайте ему
ружье - и вы увидите Аустерлиц. Он - точка опоры Наполеона и помощник
Дантона. Речь идет об отечестве - он вербуется в солдаты; речь идет о
свободе - он разбирает мостовую и строит баррикады. Берегитесь! Власы его
напоены гневом, словно у эпического героя; его блуза драпируется складками
хламиды. Будьте осторожны! Любую улицу, хотя бы улицу Гренета, он превратит
в Кавдинские ущелья. Пробьет час, и этот житель предместья вырастет, этот
маленький человечек поднимется во весь рост, взгляд его станет грозным,
дыханье станет подобным буре, и из этой жалкой, тщедушной груди вырвется
вихрь, способный потрясти громады Альпийских гор. Именно благодаря жителю
парижских предместий революция, соединившись с армией, завоевала Европу. Он
поет - в этом его радость. Сообразуйте его песню с его натурой, и тогда вы
увидите! До тех пор, пока его припев всего лишь Карманьола, он ниспровергает
одного Людовика XVI; дайте ему запеть Марсельезу - и он освободит весь мир.
Написав на полях донесения Англеса эту заметку, возвращаемся к нашим
четырем парам. Обед, как мы уже сказали, подходил к концу.
Глава шестая,. В КОТОРОЙ ВСЕ ОБОЖАЮТ ДРУГ ДРУГА
Застольные речи и любовные речи! И те и другие одинаково неуловимы:
любовные речи - это облака, застольные - клубы дыма.
Фамейль и Далия что-то напевали; Толомьес пил; Зефина смеялась, Фантина
улыбалась, Листолье дул в деревянную дудочку, купленнуювСен-Клу.
Фэйворитка нежно поглядывала на Блашвеля и повторяла:
- Блашвель, я обожаю тебя.
Это вызвало у Блашвеля вопрос:
- А что бы ты сделала, Фэйворитка, если б я тебя разлюбил?
- Я! - вскричала Фэйворитка. - Ах, не говори этого, даже в шутку! Если
б ты разлюбил меня, я бросилась бы на тебя, искусала, исцарапала, облила бы
тебя водой, велела бы арестовать тебя.
Блашвель улыбнулся с плотоядным самодовольствомфата,самолюбие
которого приятно пощекотали. Фэйворитка продолжала:
- Да я бы просто закричала: "Держи его!" Стану я с тобой церемониться,
шельма ты этакая!
Блашвель в полном восторге откинулся на спинку стула и горделиво
зажмурился.
Далия, не переставая что-то жевать, шепотом спросила Фэйворитку среди
общего гама:
- Так ты, значит, здорово влюблена в своего Блашвеля?
- Я-то? Да я его ненавижу, - так же тихо ответила Фэйворитка, снова
берясь за вилку. - Он скупой. Я люблю мальчика, который живет напротив моего
окна. Такой милый молодой человек! Ты не знаешь его? Сразу видно, что он
будет актером. Я очень люблю актеров. Как только он приходит домой, его мать
говорит: "О господи, кончился мой покой! Сейчас он , начнет кричать.
Голубчик! Да у меня просто голова разламывается!" Это потому, что он, знаешь
ли, ходит по всему дому, забирается на чердаки, где полно крыс, во все
темные углы чуть не на крышу, начинает там петь, декламировать и всякое
такое, да так громко, что его слышно в самом низу. Он и сейчас уже
зарабатывает двадцать су в день у одного адвоката, пишет ему какие-то
кляузные бумаги. Отец его был певчим в церкви Сен -Жак - дю - О - Па. Ах,
как он мил! И до того в меня влюблен! Увидел как-то раз, что я ставлю тесто
для блинчиков, - руки у меня были все в тесте, -и говорит: "Мамзель,
сделайте оладушки из ваших перчаток, и я их съем". Только артисты способны
так выражаться. Ах, как он мил! Я прямо готова голову потерять из-за этого
мальчика. Но это ничего не значит, я говорю Блашвелю, что обожаю его. Вот
врунья, а? Вот врунья!
Фэйворитка помолчала немного, потом продолжала:
- Знаешь, Далия, такая тоска! Все лето не переставая льет дождь, ветер
меня раздражает, никак не унимается, а Блашвель ужасный скупердяй; на рынке
ничего нет, один зеленый горошек, просто не знаешь, что и готовить. У меня
сплин, как говорят англичане! Масло так дорого! И потом, погляди только,
какая гадость, - мы обедаем в комнате, где стоит кровать; это окончательно
отбивает у меня охоту жить на свете.
Глава седьмая. МУДРОСТЬ ТОЛОМЬЕСА
Одни пели, другие болтали; голоса сливались в нестройный шум. Толомьес
прекратил его.
- Полно молоть вздор, да еще без передышки! - воскликнул он. - Для
блестящей беседы надо обдумывать слова. Избыток импровизации понапрасну
опустошает ум. Откупоренное пиво не пенится. На спешите, господа. Давайте
внесем в нашу попойку величие; будем есть сосредоточенно, будем пировать
медленно. Не надо торопиться Взгляните на весну: если она поторопится, то
прогорит, вернее сказать- замерзнет. Чрезмерное рвение губит персиковые и
абрикосовые деревья. Чрезмерное рвение убивает изящество и радость хороших
обедов. Не слишком усердствуйте, господа. Гримо де ла Реньер вполне согласен
на этот счет с Талейраном. Послышался глухой ропот.
- Толомьес! Оставь нас в покое, - сказал Блашвель.
- Долой тирана! - заявил Фамейль.
- Да здравствует кабак, кабацкое зелье, кабацкое веселье! - вскричал
Листолье.
- На то и воскресенье, - продолжал Фамейль.
- Мы совершенно трезвы, - добавил Листолье.
- Толомьес! - произнес Блашвель. - Оцени мою канальскую выдержку.
- Да, поистине монканальмскую, - скаламбурил Толомьес.
Эта посредственная игра слов произвела действие камня, упавшего в
болото. Маркиз Монкальм был знаменитый в то время роялист. Все лягушки
немедленно умолкли.
- Друзья! - вскричал Толомьес тоном человека, который опять стал
пользоваться авторитетом. - Придите в себя. Право же, этот каламбур, упавший
с неба, не стоит того, чтобы его встретили таким оцепенением. Далеко не все,
что падает оттуда, достойно восторженного почитания. Каламбур - это помет
парящего в высоте разума. Шутка падает куда попало, а разум, разрешившись
очередной глупостью, уносится в небесную лазурь.Белесоватоепятно,
расползшееся по скале, не мешает полету кондора. Я не собираюсь оскорблять
каламбур. Я уважаю его, ;но в меру его заслуг, - не более. Все самое
возвышенное, самое прекрасное и самое привлекательное в человечестве, а
может быть, и за пределами человечества, забавлялось игрой слов. Иисус
Христос сочинил каламбур по поводу святого Петра, Моисей - по поводу Исаака,
Эсхил - по поводу Полиника, Клеопатра- по поводу Октавия. Заметьте, что
каламбур Клеопатры предшествовал битве при Акциуме и без него никто не
вспомнил бы о городе Торине, что по-гречески значит - "поварешка". А теперь
возвращаюсь к моему призыву. Братья мои, повторяю вам: поменьше рвения,
поменьше суматохи, поменьше излишеств даже в остротах, в радостях, в веселье
и в игре слов. Послушайте меня, обладающего благоразумием Амфиарая и лысиной
Цезаря. Все хорошо в меру, даже словесные ребусы. Est modus in rebus {Во
всем должна быть мера (лат.) - стих из "Сатир" Горация.}. Все хорошо в меру,
даже обеды. Вы, сударыни, любите яблочные оладьи, так не злоупотребляйте же
ими Даже яблочные оладьи требуют здравого смысла и искусства. Обжорство
карает самого обжору - gula punitGulax.Расстройствопищеварения
уполномочено господом богом читать мораль желудкам. Запомните: каждая наша
страсть, даже любовь, обладает своим желудком,которыйнеследует
обременять. Нужно уметь вовремя написать на всем слово finis {Конец
(лат.).}, нужно обуздывать себя, когда это становится необходимым, запирать
на замок свой аппетит, загонять в кутузку фантазию и отводить собственную
особу в участок. Мудрец тот, кто способен в нужный момент арестовать самого
себя. Доверьтесь мне хоть немного. Из того, что я, как-никак, занимался
юридическими науками, - а это подтверждают сданные мною экзамены, - из того,
что я знаю разницу между процессом, подлежащим разбирательству, и процессом,
находящимся в производстве, из того, что я защищал по-латыни диссертацию на
тему о способах казни, применявшихся в Риме во времена, когда Мунаций Деменс
был квестором по делам об отцеубийстве, из того, что я, по-видимому, буду
доктором права, из всего этого, мне кажется, не так уж безусловно следует,
чтобы я был круглым идиотом. Я рекомендую вам умеренность в желаниях. И я
прав - это так же верно, как то, что меня зовут Феликс Толомьес. Счастлив
тот, кто сумел вовремя принять героическое решение и отречься, как Сулла или
как Ориген!
Фэйворитка слушала, с глубоким вниманием.
- Феликс! - сказала она. - Какое красивое слово! Мне нравится это имя.
Оно латинское. Оно значит - Счастливец.
Толомьес продолжал:
- Квириты, джентльмены, кавальеро, друзья мои! Хотите не чувствовать
больше плотского вожделения, обходиться без брачного ложа и пренебречь
любовью? Нет ничего проще! Рецепт таков: лимонад, усиленные физические
упражнения, тяжелая работа; надрывайтесь, ворочайте каменные глыбы, не
спите, бодрствуйте, пейте селитренные напитки и отвары изкувшинки,
наслаждайтесь эмульсиями из мака и перца, приправьте все это строгой диетой,
умирайте от голода, а ко всему этому прибавьте холодные ванны, пояс из трав,
не забудьте свинцовую примочку, омовения свинцовым раствором и припарки из
сахарной воды с уксусом.
- Я предпочитаю женщину, - сказал Листолье.
- Женщину! - возразил Толомьес. - Берегитесь женщины! Горе тому, кто
вверит себя ее изменчивому сердцу! Женщина вероломна и изворотлива. Она
ненавидит змею из профессиональной зависти. Змея - это ее конкурент.
- Толомьес, ты пьян! - вскричал Блашвель.
- И еще как! - добавил Толомьес.
- В таком случае будь весел, - продолжал Блашвель.
- Согласен, - отвечал Толомьес.
Наполнив стакан, он встал.
- Слава вину! Nunc te, Bacche, canam! {Ныне пою тебя, Вакх! (лат.).}
Прошу прощения у дам, - это по-испански. И вот доказательство, сеньоры:
каков народ, - такова и посудина. Кастильская арроба вмещает шестнадцать
литров, кантаро в Аликанте - двенадцать, альмуд Канарских островов -
двадцать пять, куартин Балеарских островов - двадцать шесть, бочка царя
Петра - тридцать. Да здравствует этот царь, который был великаном, и да
здравствует его бочка, которая была еще больше, чем он! Сударыни, дружеский
совет: не стесняйтесь путать своих соседей, сделайте одолжение! Ошибаться -
неотъемлемое свойство любви. Любовное приключение создано не для того, чтобы
ползать на коленях и доводить себя до отупения, словно английская служанка,
которая натирает мозоли на коленках от вечного мытья полов. Оно создано не
для того, и оно весело впадает в ошибки, этосладостноелюбовное
приключение! Кто-то сказал: "Человеку свойственно ошибаться"; я же говорю:
"Влюбленному свойственно ошибаться". Сударыни, я боготворю вас всех! О
Зефина, о Жозефина, ваше неправильное личико было бы прелестно, если бы все
в нем было на месте. У вашей хорошенькой мордочки такой вид, словно однажды
кто-то нечаянно сел на нее. Что касается Фэйворитки, - о нимфы и музы! -
как-то раз, переходя через канаву на улице Герен - Буассо, Блашвель увидал
красивую девушку, которая показывала свои ножки в белых, туго натянутых
чулках. Этот пролог понравился ему, и он влюбился. Девушка, в которую он
влюбился, оказалась Фэйвориткой. О Фэйворитка, у тебя ионические губы!
Некогда существовал греческий живописец по имени Эвфорион. прозванный
живописцем уст. Только этот грек был бы достоин нарисовать твой рот. Слушай
же! До тебя не было в мире существа, достойного его кисти. Ты создана, чтобы
получить яблоко, как Венера, или чтобы съесть его, как Ева. Красота
начинается с тебя. Только что я упомянул Еву, - это ты сотворила ее. Ты
вполне заслуживаешь патента наизобретениехорошенькойженщины.О
Фэйворитка, я больше не обращаюсь к вам на "ты", ибо перехожу от поэзии к
прозе. Вы упомянули о моем имени. Это растрогало меня, но, кто бы мы ни
были, не надо доверять именам. Они обманчивы. Меня зовут Феликс, но я очень
несчастлив. Слова лгут. Не надо слепо верить тому, что они как будто бы
обозначают. Было бы ошибкой обращаться за беарнскими пробками в Льеж, а за
льежскими перчатками в Беарн. Мисс Далия. На вашем месте я бы назвал себя
Розой. Цветок должен обладать ароматом, а женщина - умом. Я ничего не скажу
о Фантине - это мечтательница, задумчивая, рассеянная, чувствительная; это
призрак, принявший образ нимфы и облекшийся в целомудрие монахини, которая
сбилась с пути и ведет жизнь гризетки, но ищет убежища в иллюзиях, которая
поет, молится и созерцает лазурь, не отдавая себе ясного отчета в том, что
она видит или делает; это призрак, который устремил взор в небеса и бродит
по саду, где летает столько птиц, сколько не насчитаешь во всем видимом
мире! О Фантина, знай: я, Толомьес, - всего лишь иллюзия. Да она и не
слушает меня, эта белокурая дочь химер! Итак, все в нейсвежесть,
пленительность, юность, нежная утренняя прозрачность. О Фантина, дева,
достойная называться маргариткой или жемчужиной, вы - сама расцветающая
заря! Сударыни, второй совет: не выходите замуж! Замужество - это прививка;
быть может, она окажется удачной, а быть может, и неудачной. Избегайте этого
риска. Впрочем, что я! О чем я говорю с ними? Я только даром теряю слова.
Там, где речь идет о свадьбе, девушки неизлечимы; все, что можем сказать мы,
мудрецы, не помешает жилетницам и башмачницам мечтать о мужьях, осыпанных
бриллиантами. Ну что ж, пусть будет так, но вот что вам надо запомнить,
красавицы: вы едите слишком много сахара. У вас только один недостаток, о
женщины, вы вечно грызете сахар. О пол грызунов! Твои хорошенькие беленькие
зубки обожают сахар. Так вот, слушайте внимательно, сахар - это соль. Всякая
соль сушит. А сахар сушит сильнее, нежели все остальные соли. Он высасывает
через вены жидкие элементы крови; отсюда свертывание, а затем застой крови;
отсюда бугорки в легких; отсюда смерть. Вот почему сахарная болезнь граничит
с чахоткой. Итак, не грызите сахар, и вы будете жить! Перехожу к мужчинам.
Господа, одерживайте победы! Без зазрения совести отнимайте возлюбленных
друг у друга. Сходитесь, расходитесь с дамами, как в кадрили. В любви нет
дружбы. Где есть хорошенькая женщина, там открыта дорога вражде. Никакой
пощады, война не на жизнь, а на смерть! Хорошенькая женщина - это casus
belli {Повод к войне (лат.).}, хорошенькая женщина - это повод для
преступления. Все набеги, какие знает история, вызваны женской юбкой.
Женщина по праву принадлежит мужчине. Ромул похищал сабинянок, Вильгельм -
саксонок, Цезарь - римлянок. Человек, у которого кет возлюбленной, парит,
как ястреб, над чужими любовницами. Я обращаю ко всем этим несчастным
бобылям великолепный клич Бонапарта, который он бросил итальянской армии:
"Солдаты, у вас ничего нет. У врага есть все".
Толомьес остановился.
- Передохни, Толомьес, - сказал Блашвель.
И тотчас Блашвель затянул, а Листолье и Фамейль дружно подхватили одну
из тех песен с жалобным напевом, какие поют мастеровые, - песен, состоящих
из первых попавшихся слов, рифмованных или даже вовсе без рифмы, столь же
бессмысленных, сколь бессмысленны движения веток и шум ветра, песен, которые
зарождаются в дыму трубок, улетая и исчезая вместе с ним. Вот каким куплетом
ответила эта троица на речь Толомьеса:
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145
146
147
148
149
150
151
152
153
154
155
156
157
158
159
160
161
162
163
164
165
166
167
168
169
170
171
172
173
174
175
176
177
178
179
180
181
182
183
184
185
186
187
188
189
190
191
192
193
194
195
196
197
198
199
200
201
202
203
204
205
206
207
208
209
210
211
212
213
214
215
216
217
218
219
220
221
222
223
224
225
226
227
228
229
230
231
232
233
234
235
236
237
238
239
240
241
242
243
244
245
246
247
248
249
250
251
252
253
254
255
256
257
258
259
260
261
262
263
264
265
266
267
268
269
270
271
272
273
274
275
276
277
278
279
280
281
282
283
284
285
286
287
288
289
290
291
292
293
294
295
296
297
298
299
300
301
302
303
304
305
306
307
308
309
310
311
312
313
314
315
316
317
318
319
320
321
322
323
324
325
326
327
328
329
330
331
332
333
334
335
336
337
338
339
340
341
342
343
344
345
346
347
348
349
350
351
352
353
354
355
356
357
358
359
360
361
362
363
364
365
366
367
368
369
370
371
372
373
374
375
376
377
378
379
380
381
382
383
384
385
386
387
388
389
390
391
392
393
394
395
396
397
398
399
400
401
402
403
404
405
406
407
408
409
410
411
412
413
414
415
416
417
418
419
420
421
422
423
424
425
426
427
428
429
430
431
432
433
434
435
436
437
438
439
440
441
442
443
444
445
446
447
448
449
450
451
452
453
454
455
456
457
458
459
460
461
462
463
464
465
466
467
468
469
470
471
472
473
474
475
476
477
478
479
480
481
482
483
484
485
486
487
488
489
490
491
492
493
494
495
496
497
498
499
500
501
502
503
504
505
506
507
508
509
510
511
512
513
514
515
516
517
518
519
520
521
522
523
524
525
526
527
528
529
530
531
532
533
534
535
536
537
538
539
540
541
542
543
544
545
546
547
548
549
550
551
552
553
554
555
556
557
558
559
560
561
562
563
564
565
566
567
568
569
570
571
572
573
574
575
576
577
578
579
580
581
582
583
584
585
586
587
588
589
590
591
592
593
594
595
596
597
598
599
600
601
602
603
604
605
606
607
608
609
610
611
612
613
614
615
616
617
618
619
620
621
622
623
624
625
626
627
628
629
630
631
632
633
634
635
636
637
638
639
640
641
642
643
644
645
646
647
648
649
650
651
652
653
654
655
656
657
658
659
660
661
662
663
664
665
666
667
668
669
670
671
672
673
674
675
676
677
678
679
680
681
682
683
684
685
686
687
688
689
690
691
692
693
694
695
696
697
698
699
700
701
702
703
704
705
706
707
708
709
710
711
712
713
714
715
716
717
718
719
720
721
722
723
724
725
726
727
728
729
730
731
732
733
734
735
736
737
738
739
740
741
742
743
744
745
746
747
748
749
750
751
752
753
754
755
756
757
758
759
760
761
762
763
764
765
766
767
768
769
770
771
772
773
774
775
776
777
778
779
780
781
782
783
784
785
786
787
788
789
790
791
792
793
794
795
796
797
798
799
800
801
802
803
804
805
806
807
808
809
810
811
812
813
814
815
816
817
818
819
820
821
822
823
824
825
826
827
828
829
830
831
832
833
834
835
836
837
838
839
840
841
842
843
844
845
846
847
848
849
850
851
852
853
854
855
856
857
858
859
860
861
862
863
864
865
866
867
868
869
870
871
872
873
874
875
876
877
878
879
880
881
882
883
884
885
886
887
888
889
890
891
892
893
894
895
896
897
898
899
900
901
902
903
904
905
906
907
908
909
910
911
912
913
914
915
916
917
918
919
920
921
922
923
924
925
926
927
928
929
930
931
932
933
934
935
936
937
938
939
940
941
942
943
944
945
946
947
948
949
950
951
952
953
954
955
956
957
958
959
960
961
962
963
964
965
966
967
968
969
970
971
972
973
974
975
976
977
978
979
980
981
982
983
984
985
986
987
988
989
990
991
992
993
994
995
996
997
998
999
1000