непостижимое, он созерцал его. Он не изучал бога, он поражался ему. Он
размышлял об удивительных столкновениях атомов, которые составляют материю,
пробуждают силы, обнаруживая их существование, создают своеобразиев
единстве, соотношения в пространстве, бесчисленное в бесконечном и порождают
красоту с помощью света. Эти столкновения - вечный круговорот завязок и
развязок; отсюда жизнь и смерть.
Он садился на деревянную скамью, прислоненную к ветхой беседке, обвитой
виноградом, и смотрел на светила сквозь чахлые и кривые ветви плодовых
деревьев. Эта четверть арпана с такой скудной растительностью, застроенная
жалкими сараями и амбарами, была ему дорога и вполне удовлетворяла его.
Что еще нужно было старику, который все досуги своей жизни, где было
так мало досуга, делил между садоводством днем и созерцанием ночью? Разве
этого узкого огороженного пространства, где высокое небо заменяло потолок,
не было довольно для того, чтобы поклоняться богу в его прекраснейших и
совершенных творениях? В самом деле, разве в нем не было заключено все? Чего
же еще желать?.. Садик для прогулок и вся беспредельность для грез. У ног
его - то, что можно возделывать и собирать; над головой - то, что можно
обдумывать и изучать. Немного цветов на земле и все звезды на небе.
Глава четырнадцатая. О ЧЕМ ОН ДУМАЛ
Еще несколько слов.
Все эти подробности, особенно в наше время, могли бы, употребляя
распространенные сейчас выражения, внушить мысль о том, что епископ Диньский
в некотором роде "пантеист" и что он придерживался - в похвалу это ему или в
порицание, вопрос особый - одной из тех присущих нашему веку философских
теорий, какие, возникая иногда в одиноких душах, формируются и развиваются,
чтобы заступить в них затем место религии. Поэтому мы со всей твердостью
заявляем, что никто из лиц, близко знавших монсеньера Бьенвеню, не счел бы
себя вправе приписать ему что-либо подобное. Источником познания для этого
человека было его сердце, и мудрость его была соткана из того света, который
излучало это сердце.
Никаких теорий - и много дел. Туманная философия таит в себе дух
заблуждения; ничто не указывало на то, чтобы онкогда-либодерзал
углубляться мыслью в ее таинственные дебри. Апостол может быть дерзновенным,
но епископу должно быть робким. Видимо, монсеньор Бьенвеню не позволял себе
чрезмерно глубокого проникновения в некоторые проблемы, разрешать которые
призваны лишь великие и бесстрашные умы. У порога тайны живет священный
ужас; эти мрачные врата отверсты перед вами, но что-то говорит вам,
страннику, идущему мимо, что входить нельзя. Горе тому, кто проникнет туда!
Гении, погружаясь в бездонные пучины абстракции и чистого умозрения,
становясь, так сказать, над догматами веры, изъясняют свои идеи богу. Их
молитва смело вызывает на спор, их поклонение вопрошает. Эта религия не
имеет посредников, и тот, кто пытается взойти на ее крутые склоны,
испытывает тревогу и чувство ответственности.
Человеческая мысль не знает границ. На свой страх и риск она исследует
и изучает даже собственное заблуждение. Пожалуй, можно сказать, что своим
сверкающим отблеском она как бы ослепляет самое природу; таинственный мир,
окружающий нас, отдает то, что получает, и возможно, что созерцатели сами
являются предметом созерцания. Так или иначе, но на земле существуют люди, -
впрочем, люди ли это? - которые на далеких горизонтах мечты ясно различают
высоты абсолюта, люди, перед которыми встает грозное видение необозримой
горы. Монсеньор Бьенвеню отнюдь не принадлежал к их числу. Монсеньор
Бьенвеню не был гением. Его устрашили бы эти вершины духа, откуда даже столь
великие умы, как Сведенборг и Паскаль, соскользнули в безумие. Бесспорно,
эти титанические грезы приносят свою долю нравственной пользы, именно этими
трудными путями и приближаются люди к идеальному совершенству. Епископ
Диньский избрал кратчайшую тропу - Евангелие.
Он не делал никаких попыток расположить складки своего облачения так,
чтобы оно походило на плащ Илии, не старался осветить лучом предвидения
туманную зыбь совершающихся событий, не стремился слить в единое пламя
мерцающие огоньки малых дел, в нем не было ничего от пророка и ничего от
мага. Эта смиренная душа любила - вот и все.
Быть может, он и доводил молитву до какого-то сверхчеловеческого
устремления ввысь, но как любовь, так и молитва никогда не могут быть
чрезмерны, и если бы молитва, которой нет в текстах Священного писания,
являлась ересью, то и св. Тереза и св. Иероним были бы еретиками.
Он склонялся к страждущим и кающимся. Вселенная представлялась ему
огромным недугом; он везде угадывал лихорадку, в каждой груди он прослушивал
страдание и, не доискиваясь причины болезни, старался врачевать раны.
Грозное зрелище вызванных к жизни творений умиляло его. Он стремился лишь к
одному - найти самому и передать другим наилучший способ жалетьи
поддерживать. Все сущее было дляэтогоредкогопосвойдоброте
священнослужителя неисчерпаемым источником печали, жаждущей утешить.
Есть люди, которые трудятся, извлекая из недр земли золото; он же
трудился, извлекая из душ сострадание. Его рудником были несчастия мира.
Рассеянные повсюду горести являлись для него лишь постоянным поводом творить
добро. "Любите друг друга!" - говорил он, считая, что этим сказано все, и
ничего больше не желая; в этом и заключалось все его учение. "Послушайте, -
сказал ему однажды сенатор, о котором мы уже упоминали, человек, считавший
себя философом. - Да взгляните же вы на то, что происходит в мире: война
всех против каждого; кто сильнее - тот и умнее. Ваше "любите друг друга" -
глупость". "Что ж, - ответил епископ, не вступая в спор, - если это
глупость, то душа должна замкнуться в ней, как жемчужина в раковине". И он
замкнулся в ней, жил в ней и вполне удовлетворялся ею, отстраняя от себя
грозные проблемы, притягивающие нас и в то же время повергающие в ужас. Он
отстранял от себя неизмеримые высоты отвлеченного, бездны метафизики, все те
глубины, которые сходятся в одной точке - для апостола в боге, для атеиста в
небытии: судьбу, добро и зло, борьбу всех живых существ между собою,
самосознание человека и дремотную созерцательность животных, преображение
через смерть, повторениесуществований,берущееначаловмогиле,
непостижимую власть преходящих чувств над неизменным"я",сущность,
субстанцию. Nil и Ens, душу, природу, свободу, необходимость; те острые
проблемы, те зловещие толщи, над которыми склоняются гиганты человеческой
мысли; те страшные пропасти, которые Лукреций, Ману, св. Павел и Данте
созерцают таким сверкающим взором, что, будучи устремлен в бесконечность,
он, кажется, способен возжечь там звезды.
Монсеньер Бьенвеню был просто человек, который наблюдал таинственные
явления со стороны и, не исследуя их, не подходя к ним вплотную, не тревожа
ими свой ум. строго хранил в душе благоговение перед неведомым.
* КНИГА ВТОРАЯ. ПАДЕНИЕ
Глава первая. ПОСЛЕ ЦЕЛОГО ДНЯ ХОДЬБЫ
В первых числах октября 1815 года, приблизительно за час до захода
солнца, в городок Динь вошел путник. Те немногочисленные обитатели, которые
в это время смотрели в окна или стояли на пороге своих домов, не без тревоги
поглядывали на этого прохожего. Трудно было встретить пешехода более
нищенского вида. Это был человек среднего роста, коренастый и крепкий, в
расцвете сил. Ему можно было дать лет сорок шесть, сорок семь. Надвинутая на
лоб фуражка с кожаным козырьком наполовину закрывала его загорелое от
солнца, обветренное лицо, по которому струился пот. Грубая рубаха из
небеленого холста, заколотая у ворота маленьким серебряным якорем, не
скрывала его волосатой груди; на нем был скрученный в жгут шейный платок,
синие тиковые штаны, изношенные и потертые, побелевшие на одном колене и с
дырой на другом, старая и рваная серая блуза, заплатанная на локте лоскутом
зеленого сукна, пришитым шпагатом; за спиной у путника висел туго набитый
солдатский ранец, тщательно застегнутый и совершенно новый, в руках он
держал огромную суковатую палку; подбитые железными гвоздями башмаки были
надеты на босу ногу; голова у него была острижена, а борода сильно отросла.
Пот, зной, усталость после долгого пути и пыльещеусиливали
отталкивающее впечатление, которое производил этот оборванец.
Короткие его волосы стояли торчком; видимо, их остригли совсем недавно,
и они только начали отрастать.
Никто не знал его. Очевидно, это был случайный прохожий. Откуда он
явился? С юга. Может быть, с побережья - он вошел в Динь той же дорогой,
которою семь месяцев назад прошел император Наполеон, направляясь из Канна в
Париж. Должно быть, человек этот шагал без отдыха весь день. Он казался
очень усталым. Женщины из старинного предместья, расположенного в нижней
части города, заметили, что он остановился под деревьями бульвара Гассенди и
пил воду из фонтана, в конце аллеи. Вероятно, его мучила жажда, потому что
дети, которые шли за ним следом, видели, что шагов через двести он снова
остановился, чтобы напиться из другого фонтана, на Рыночной площади.
Дойдя до угла улицы Пуашвер, он повернул налево и направился к мэрии.
Он вошел туда и пробыл там четверть часа. У дверей, на каменной скамье, той
самой скамье, встав на которую генерал Друо 4 марта прочел перед толпой
изумленных обитателей Диня прокламацию, написанную в бухте Жуан, сидел
жандарм. Прохожий снял фуражку и униженно поклонился ему.
Жандарм, не отвечая на поклон, внимательно посмотрел на прохожего,
проводил его взглядом и вошел в мэрию.
В те времена в Дине был богатый постоялый дворподвывеской
"Кольбасский крест" Хозяином этого постоялого двора был некто Жакен Лабар,
пользовавшийся в городе уважением за родство с другим Лабаром, который
держал в Гренобле постоялый двор "Три дельфина" и когда-то служил фланговым
в императорских войсках. Во время высадки императора немало слухов ходило в
тех краях о постоялом дворе "Три дельфина". Говорили, будто в январе месяце
генерал Бертран, переодетый возчиком, приезжал туда несколько раз, причем
раздавал кресты солдатам и пригоршни золотых монет горожанам. Достоверно
одно: вступив в Гренобль, император отказался остановиться вздании
префектуры; поблагодарив мэра, он сказал: "Я пойду к одному славному малому,
я хорошо его знаю", - и отправился в гостиницу "Три дельфина". Несмотря на
расстояние в двадцать пять лье, отсвет славы Лабара из "Трех дельфинов"
озарял и Лабара из "Кольбасского креста". В городе о нем говорили: "Это
двоюродный брат того, гренобльского".
К этому-то постоялому двору, лучшему в городе, и направился путник. Он
вошел в кухню, двери которой открывались прямо на улицу. Все кухонные печи
топились, жаркий огонь весело пылал в камине. Трактирщик, он же и старший
повар, с озабоченным видом переходил от очага к кастрюлям, наблюдая за
приготовлением великолепного обеда, который предназначался для возчиков, чей
шумный говорисмех раздавалисьв соседней комнате. Всякий, кому
приходилось путешествовать, знает, что никто не любит так хорошо поесть, как
возчики. Жирный сурок с белыми куропатками и тетеревами по бокам крутился на
длинном вертеле перед огнем; на плите жарились два крупных карпа из озера
Лозе и форель из озера Алоз.
Услыхав, что дверь отворилась и вошел новый посетитель, трактирщик, не
поднимая глаз от плиты, спросил:
- Что вам угодно, сударь?
- Поесть и переночевать, - ответил вошедший.
- Это можно, - сказал трактирщик. Потом обернулся и, смерив вновь
прибывшего взглядом, добавил: - Разумеется, за плату.
Пришелец вытащил из кармана блузы туго набитый кожаный кошелек.
- Деньги у меня есть, - сказал он.
- В таком случае к вашим услугам, - ответил трактирщик.
Незнакомец снова сунул кошелек в карман, снял ранец, поставил его на
пол у двери и, не выпуская из рук палки, присел на низенький табурет перед
камином. Динь лежит в горах. Октябрьские вечера там очень холодны.
Между тем трактирщик, продолжая сновать взад и вперед, внимательно
разглядывал путника.
- Скоро ли обед? - спросил тот.
- Сейчас будет готов, - ответил трактирщик.
Пока пришелец грелся у огня, повернувшись к хозяину спиной, почтенный
трактирщик Жакен Лабар вынул из кармана карандаш и оторвал уголок старой
газеты, валявшейся на столике у окна. Написав на полях несколько слов, он
сложил этот клочок бумаги и, не запечатывая, вручил мальчугану, который, как
видно, служил ему одновременно и поваренком и рассыльным. Трактирщик что-то
шепнул на ухо поваренку, и тот бегом пустился по направлению к мэрии.
Путник ничего не заметил.
Он снова спросил:
- Скоро ли обед?
- Сейчас будет готов, - ответил трактирщик.
Мальчик вернулся. Он принес записку обратно. Хозяин, видимо ожидавший
ответа, поспешно развернул ее. Внимательно прочитав написанное, он покачал
головой и на минуту задумался. Затем подошел к путнику, который казался
погруженным в далеко не веселые размышления.
- Сударь! - сказал он. - Я не могу оставить вас у себя.
Незнакомец привстал.
- Как так? Вы боитесь, что я не заплачу? Хотите, я отдам плату вперед?
Говорят вам, у меня есть деньги.
- Дело не в этом.
- А в чем же?
- У вас есть деньги...
- Да, - еще раз подтвердил незнакомец.
- Но у меня-то, - продолжал трактирщик, - нет свободной комнаты.
- Так устройте меня в конюшне, - спокойно возразил незнакомец.
- Не могу.
- Почему?
- Там нет места - все занято лошадьми.
- Ну что ж, - снова возразил незнакомец,- в таком случае отведите мне
уголок на чердаке. Дайте охапку соломы. Впрочем, мы потолкуем об этом после
обеда.
- Я не могу дать вам обед.
Эти слова, произнесенные сдержанным, но решительным тоном, заставили
незнакомца насторожиться. Он встал.
- Ах, вот оно что! - вскричал он. - Но послушайте, я умираю от голода.
Я без отдыха иду с самого восхода солнца. Я прошел двенадцать лье. Я плачу
деньги. И хочу есть.
- У меня ничего нет, - сказал трактирщик.
Незнакомец захохотал и повернулся к камину и к плите.
- Ничего? А все это?
- Все это заказано другими.
- Кем?
- Господами возчиками.
- Сколько же их?
- Двенадцать.
- Да тут хватит еды на двадцать человек.
- Все это они заказали для себя и уплатили вперед.
Незнакомец сел на прежнее место и сказал, не повышая голоса:
- Я в трактире, я голоден и остаюсь здесь.
Тогда трактирщик наклонился к нему и сказал ему на ухо таким тоном, что
тот вздрогнул:
- Уходите отсюда.
В эту минуту путник, нагнувшись, подталкивал в огонь угольки железным
наконечником своей палки; он живо обернулся и уже открыл рот, чтобы
возразить что-то, но трактирщик пристально посмотрел на него и добавил все
так же тихо:
- Послушайте, довольно лишних слов. Сказать вам, как вас зовут? Ваше
имя - Жан Вальжан. А теперь - сказать вам, кто вы такой? Когда вы вошли, я
кое-что заподозрил, послал в мэрию, и вот что мне ответили. Вы умеете
читать?
С этими словами он протянул незнакомцу развернутую записку, которая
успела пропутешествовать из трактира в мэрию и из мэрии обратно в трактир.
Незнакомец пробежал ее взглядом. Немного помолчав, трактирщик сказал:
- Я привык вежливо обращаться со всеми. Уходите отсюда.
Незнакомец опустил голову, поднял с пола свой ранец и ушел.
Он направился вдоль главной улицы. Он шагал наудачу, держась поближе к
домам, униженный и печальный. Он ни разу не обернулся. Если бы он обернулся,
то увидел бы, что хозяин "Кольбасского креста" стоит на пороге и, окруженный
всеми постояльцами своего заведения и всеми прохожими, оживленно говорит им
что-то, указывая на него пальцем; и тут подозрительные, испуганные взгляды
всех этих людей сказали бы ему: что его появление не замедлит всполошить
весь город.
Но ничего этого он не видел. Те, кто удручен горем, не оглядываются
назад. Они слишком хорошо знают, что их злая участь идет за ними следом.
Так он брел некоторое время, все вперед, выбирая наудачу улицы, которых
не знал, и забыв об усталости, как это бывает в минуты уныния. Вдруг он
снова почувствовал сильный голод. Надвигалась ночь. Он осмотрелся по
сторонам, надеясь найти какое-нибудь пристанище.
Богатый трактир закрыл перед ним свои двери; теперьонискал
какой-нибудь скромный кабачок, какую-нибудь убогую лачугу.
Вдруг в конце улицы блеснул огонек; сосновая ветка, подвешенная к
железной балке, ясно вырисовывалась на бледном фоне сумеречного неба. Он
направился к ней.
Это и в самом деле был кабачок, - кабачок на улице Шафо.
На секунду путник остановился и заглянул через окно в низенькую залу
кабачка, освещенную стоявшей на столе маленькой лампой, а также ярким
пламенем очага. Какие-то люди сидели там и пили. Хозяин грелся у огня.
Подвешенный на крюке железный котелок кипел над очагом.
В этом кабачке, являвшемся также и своего рода постоялым двором, были
две двери. Одна открывалась на улицу, а другая вела во дворик, заваленный
навозом.
Путник не решился войти с улицы. Он проскользнул во двор, опять
остановился, потом робко нажал на щеколду и толкнул дверь.
- Кто там? - спросил хозяин.
- Человек, который хотел бы поужинать и переночевать.
- За чем же дело стало? Здесь получите и ужин и ночлег.
Он вошел. Все посетители, пившие за столом, обернулись. Лампа освещала
пришельца с одной стороны, огонь очага-с другой. Пока он отвязывал свой
ранец, все внимательно разглядывали его.
Кабатчик сказал:
- Вот огонь. В этом котелке варится ужин. Подойдите ближе и погрейтесь,
приятель.
Путник сел перед очагом. Он протянул к огню нывшие от усталости ноги;
вкусный запах шел от котелка. Лицо пришельца, насколько его можно было
разглядеть из-под низко надвинутой на лоб фуражки, приняло выражение
какого-то неопределенного удовлетворения, к которому примешивался скорбный
оттенок, придаваемый длительной привычкой к страданию.
Вообще у него был мужественный, энергичный и вместе с тем грустный вид.
Это лицо производило какое-то странное, двойственное впечатление: сначала
оно казалось кротким, а потом суровым. Глаза из-под бровей сверкали, словно
пламя из-под груды валежника.
Один из посетителей, сидевших за столом, был рыбный торговец; прежде
чем прийти в этот кабачок, он заходил к Лабару, чтобы поставить к нему в
конюшню свою лошадь. По воле случая, утром того же дня он повстречался с
этим подозрительным незнакомцем, когда тот шел по дороге между Бра д'Асс
и... (забыл название, - кажется, Эскублоном). И вот, поравнявшись с ним,
прохожий, который уже и тогда казался очень усталым, попросил подвезти его,
в ответ на что рыбный торговец лишь подхлестнул лошадь. Полчаса назад этот
самый торговец находился среди людей, окружавших Жакена Лабара, и рассказал
посетителям "Кольбасского креста" о своей неприятной утренней встрече. Не
вставая с места, он сделал кабатчику незаметный знак. Тот подошел к нему.
Они шепотом обменялись несколькими словами. Путник тем временем снова
погрузился в свои думы.
Кабатчик подошел к очагу, грубо взял незнакомца за плечо и сказал:
- Немедленно убирайся отсюда.
Незнакомец обернулся и кротко ответил:
- Ах, так? Вы уже знаете?..
- Да.
- Меня прогнали из одного трактира.
- А теперь тебя выгоняют из этого.
- Куда же мне деваться?
- Куда хочешь.
Путник взял свою палку, ранец и вышел.
На улице мальчишки, которые провожали его от самого "Кольбасского
креста" и, видимо, поджидали здесь, стали бросать в него камнями. Он в гневе
повернул назад и погрозил им палкой; детвора рассыпалась в разные стороны,
словно птичья стайка.
Oн зашагал дальше и оказался напротив тюрьмы. У ворот весела железная
цепь, прикрепленная к колокольчику. Он позвонил.
Окошечко в воротах приоткрылось.
- Господин привратник! - сказал прохожий, почтительно снимая фуражку. -
Сделайте милость, откройте н дайте мне приют на одну ночь.
Голос ответил ему:
- Тюрьма не постоялый двор. Пусть тебя арестуют, тогда открою.
Окошечко захлопнулось.
Он забрел в переулок, где было много садов. Некоторые вместо забора
были обнесены живой изгородью, что придает улице веселый вид. Посреди этих
садов и изгородей путник увидел маленький одноэтажный домик с освещенным
окном. Он заглянул в это окно, как раньше в окно кабачка. Перед ним была
большая, выбеленная комната, с кроватью, затянутой пологом из набивного
ситца, детской люлькой в углу, несколькимидеревяннымистульямии
двуствольным ружьем, висевшим на стене. Посреди комнаты стоял накрытый стол.
Медная лампа освещала грубую белую холщовую скатерть, оловянный кувшин,
блестевший, как серебро, и полный вина, и коричневую суповую мяску, от
которой шел пар. За столом сидел мужчина лет сорока с веселым, открытым
лицом; он подбрасывал на коленях ребенка. Сидевшая рядом с ним молоденькая
женщина кормила грудью второго ребенка. Отец смеялся, ребенок смеялся, мать
улыбалась.
На миг незнакомец остановился в задумчивости перед этой мирной,
отрадной картиной. Что происходило в его душе? Ответить на этот вопрос мог
бы он один. Вероятно, он подумал, что этот дом, где царит радость, не
откажет ему в гостеприимстве и что там, где он видит столько счастья, быть
может, найдется для него крупица сострадания.
Он стукнул в окно тихо и нерешительно.
Никто не услышал его.
Он стукнул еще раз.
И услыхал, как женщина сказала:
- Послушай, муженек, мне кажется, кто-то стучится.
- Нет, - ответил муж.
Он стукнул в третий раз.
Муж встал, взял лампу, подошел к двери и отворил ее.
Это был мужчина высокого роста, полукрестьянин,полуремесленник.
Широкий кожаный передник слева доходил ему до плеча; из-за нагрудника,
словно из кармана, торчал молоток, красный носовой платок, пороховница и
разные другие предметы, поддерживаемые снизу кушаком. Он стоял, - подняв
голову; открытый ворот расстегнутой рубахи обнажал белую бычью шею. У него
были густые брови, огромные черные бакенбарды, глаза навыкате, выступавшая
вперед нижняя челюсть и то не поддающееся описанию выражение лица, которое
свойственно человеку, знающему, что он у себя дома.
- Извините, сударь, - сказал путник, - не можете ли вы за плату дать
мне тарелку похлебки и угол для ночлега вон в том сарае, что стоит у вас в
саду? Могли бы? За плату?
- Кто вы такой? - спросил хозяин дома.
Человек ответил:
- Я иду из Пюи - Муасона. Шел пешком целый день. Я прошагал двенадцать
лье. Скажите, вы могли бы? За плату.
- Я бы не отказался пустить к себе хорошего человека, который согласен
заплатить, - сказал крестьянин. - Но почему вы не идете на постоялый двор?
- Там нет места.
- Ну, этого не может быть. Ведь сейчас не ярмарка и не базарный день. У
Лабара вы были?
- Да.
- И что же?
- Не знаю, право, но он меня не пустил, - в замешательстве ответил
путник.
- А были вы у этого, как бишь его? Ну, что на улице Шафо?
Замешательство незнакомца возрастало.
- Он тоже не пустил меня, - пробормотал он.
Лицо крестьянина отразило недоверие; он оглядел пришельца с головы до
ног и вдруг в ужасе вскричал:
- Да уж не тот ли вы человек?
Он снова оглядел незнакомца, отступил на три шага, поставил лампу на
стол и снял со стены ружье.
Между тем, услышав слова крестьянина: "Да уж не тот ли вы человек?",
женщина вскочила с места, схватила детей на руки и поспешно, даже не прикрыв
обнаженную грудь, спряталась за спиной мужа, со страхом уставившись на
незнакомца и тихо шепча про себя. "Воровское отродье!".
Все это произошло с невероятной быстротой. Несколько секунд хозяин
рассматривал незнакомца так, словно перед ним была ядовитая змея, потом
снова подошел к двери и сказал:
- Убирайся.
- Ради бога, хоть стакан воды! - попросил путник.
- А не хочешь ли пулю в лоб? - ответил крестьянин и захлопнул дверь;
путник услышал, как заскрипели один за другим два тяжелых железных засова.
Через минуту окно закрылось ставнем, задвинулся поперечный железный брус.
Между тем мрак все сгущался. С Альп дул холодный ветер. При слабом
свете угасавшего дня незнакомец разглядел в одном из садов, окаймлявших
улицу, что-то вроде землянки, как ему показалось, крытой дерном. Он смело
перепрыгнул через дощатый забор и очутился в саду. Затем подошел к землянке,
дверью ей служило узкое, очень низкое отверстие; она походила на те шалаши,
которые обычно сооружают себе шоссейные рабочие на краю дороги. Должно быть,
незнакомец решил, что это и в самом деле такой шалаш; он страдал от холода и
голода; с голодом он уже примирился, но перед ним было по крайней мере
убежище от стужи. Обычно такого рода жилище по ночам пустует. Он лег на
живот и ползком пролез в землянку. Внутри было тепло, он нашел там довольно
сносную соломенную подстилку. С минуту он лежал, вытянувшись на этой
подстилке, не в силах сделать ни одного движения, до того он устал. Затем,
чувствуя, что ранец на спине мешает ему, и сообразив, что он может заменить
ему подушку, путник начал отстегивать один из ремней. В этот момент
раздалось грозное рычание. Он поднял глаза. Голова огромного пса показалась
в темном отверстии землянки.
Он попал в собачью конуру.
Он и сам был силен и страшен; вооружившись палкой и превратив свой
ранец в щит, он кое-как выбрался из землянки, причем прорехи в его рубище
сделались еще шире.
Он выбрался из сада, пятясь к выходу и размахивая палкой; чтобы
удержать пса на почтительном расстоянии, он был вынужден прибегнуть к
приему, известному среди мастеров фехтовального искусства под названием
"закрытая роза".
Когда он не без труда вторично перелез через забор и опять оказался на
улице, один, без жилья, без крова, без приюта, лишившись даже соломенной
подстилки, выгнанный из жалкой собачьей конуры, он тяжело опустился на
камень; говорят, что какой-то прохожий слышал, как он воскликнул: "Собаке -
и той лучше, чем мне!"
Вскоре он встал и снова отправился в путь. Он вышел из города, надеясь
найти в поле дерево или стог сена, где можно было бы укрыться.
Долго брел он так, низко опустив голову. Наконец, очутившись вдали от
всякого человеческого жилья, он поднял глаза и осмотрелся по сторонам. Он
был в поле; перед ним простирался пологий холм с низким жнивьем, - такие
холмы после жатвы напоминают стриженую голову.
Горизонт был совершенно черен - и не только из-за ночного мрака:
темноту сгущали низкие облака, которые, казалось, прилегали к самому холму
и, поднимаясь кверху, заволакивали все небо. Но так как вскоре должна была
взойти луна, а в зените еще реяли отблески сумеречного света, эти облака
образовали в высоте нечто вроде белесоватого свода, отбрасывавшего на землю
бледный отсвет.
Земля из - за этого была освещена ярче, чем небо, что всегда производит
особенно зловещее впечатление;холмсегооднообразными,унылыми
очертаниями, мутным сизым пятном вырисовывался на темном горизонте. Все
вместе создавало впечатление чего-то отталкивающего, убогого, угрюмого,
давящего. На все поле и на весь холм - только одно уродливое дерево; качаясь
и вздрагивая под ветром, оно стояло в нескольких шагах от путника.
Человек этот, по-видимому, не принадлежал к числу людей тонкого
духовного и умственного склада, чутко воспринимающих таинственную сторону
явлений; однако это небо и холм, равнина и дерево дышали такой безотрадной
тоской, что после минуты неподвижного созерцания он внезапно повернул назад.
Бывают мгновенья, когда сама природа кажется враждебной.
Он пустился в обратный путь. Городские ворота были уже закрыты. В 1815
году Динь, выдержавший во времена религиозных войн три осады, был еще
окружен старинными крепостными стенами с четырехугольными башнями, которые
были снесены лишь впоследствии. Путник отыскал пролом в стене и снова вошел
в город.
Было около восьми часов. Не зная города, он опять отправился наудачу.
Он дошел до префектуры, потом очутился у семинарии. Проходя по Соборной
площади, он погрозил кулаком церкви.
На углу площади находится типография. Именно здесь были впервые
отпечатаны воззвания императора и императорской гвардии к армии, привезенные
с острова Эльбы и продиктованные самим Наполеоном.
Выбившись из сил и ни на что больше не надеясь, путник растянулся на
каменной скамье у дверей типографии.
В это время из церкви вышла старая женщина. Она заметила лежащего в
темноте человека.
- Что вы здесь делаете, друг мой? - спросила она.
- Разве вы не видите, добрая женщина? Я ложусь спать, - ответил он
резко и злобно.
Доброй женщиной, вполне достойной этого имени, была маркиза де Р.
- На этой скамье? - снова спросила она.
- Девятнадцать лет я спал на голых досках, - сказал человек, - сегодня
досплю на голом камне.
- Вы служили в солдатах?
- Да, добрая женщина, в солдатах.
- Почему же вы не идете на постоялый двор?
- Потому что у меня нет денег.
- Как жаль! - сказала маркиза де Р.-У меня в кошельке только четыре су.
- Все равно. Давайте.
И он взял четыре су. Маркиза де Р. продолжала:
- Этих денег вам не хватит на постоялый двор. Но, скажите, пытались ли
вы устроиться где-нибудь? Не можете же вы провести так всю ночь. Вам,
наверное, холодно, вы голодны. Кто-нибудь мог бы приютить вас просто из
сострадания.
- Я стучался во все двери.
- И что же?
- Меня отовсюду гнали.
Добрая женщина прикоснулась к плечу незнакомца и указала ему на низкий
домах, стоявший по ту сторону площади, рядом с епископским дворцом.
- Вы говорите, что стучались во все двери? - еще раз спросила она.
- Да.
- А в эту?
- Нет.
- Так постучитесь.
Глава вторая. МУДРОСТЬ, ПРЕДОСТЕРЕГАЕМАЯ БЛАГОРАЗУМИЕМ
В этот вечер, после обычной прогулки по городу, епископ Диньский
довольно долго сидел, затворившись у себя в комнате. Он был занят обширным
трудом на тему об обязанностях, который, к сожалению, так и остался
незавершенным. Он тщательно собирал вое сказанное отцами церкви и учеными по
этому важному вопросу. Его труд делился на две части: в первой говорилось об
обязанностях общечеловеческих, во второй - об обязанностях каждого человека,
в зависимости от общественного его положения. Общечеловеческие обязанности -
суть великие обязанности. Их четыре. Апостол Матфей определяет их так:
обязанности по отношению к богу (Матф., VI), обязанности по отношению к
самому себе (Матф., V. 29, 30), обязанности по отношению к ближнему (Матф.,
VII, 12}, обязанности по отношению к творениям божиим (Матф., VI, 20, 25). А
что до остальных обязанностей, то епископ нашел их обозначеннымии
предписанными в других местах: обязанности государей и подданных - в
Послании к Римлянам; судей, жен, матерей и юношей - у апостола Петра; мужей,
отцов, детей и слуг - в Послании к Ефесянам; верующих - в Послании к Евреям;
девственниц - в Послании к Коринфянам. Все эти предписания он старательно
объединял в одно гармоническое целое, которое емухотелосьсделать
достоянием человеческих душ.
В восемь часов вечера он еще работал, держа на коленях раскрытую
толстую книгу и ухитряясь при этом делать записи на четвертушках бумаги. Как
всегда в это время, в комнату вошла Маглуар, чтобы взять столовое серебро из
шкафчика, висевшего над его кроватью. Через минуту, вспомнив, что стол
накрыт и что сестра, должно быть, уже ждет его, епископ закрыл книгу, встал
из-за стола и вышел в столовую.
Столовая представляла собой продолговатую комнату с камином, с дверью,
выходившей прямо на улицу (мы уже говорили об этом), и окном в сад.
Маглуар действительно кончала накрывать на стол.
Не отрываясь от дела, она разговаривала с Батистиной.
На столе горела лампа; стол стоял близко от камина, где был разведен
довольно яркий огонь.
Нетрудно представить себе этих двух женщин, из которых каждой было за
шестьдесят: Маглуар - низенькую, полную, подвижную; Батистину - кроткую,
худощавую, хрупкую, немного выше ростом, чем ее брат, в шелковом платье
красновато-бурого цвета, которое было модно в 1806 году в Париже, когда она
купила его, и которое верно служило ей до сих пор. Употребляя простонародное
выражение, имеющее ту заслугу, что оно одним словом передает мысль, на
которую едва хватило бы целой страницы, скажем, что с виду Маглуар была "из
простых", а Батистина - "из господ". Маглуар носила на голове белый чепец с
гофрированными оборками, а на шее золотой крестик - единственное золотое
женское украшение, которое можно было найти в этом доме; белоснежная косынка
оживляла ее черное платье из толстой шерстяной материи с широкими короткими
рукавами; передник из бумажной ткани в краснуюизеленуюклетку,
перехваченный на талии зеленым кушаком, и такой же нагрудник, приколотый
сверху двумя булавками, довершал ее туалет; на ногах у нее были грубые
башмаки и желтые чулки, какие носят жительницы Марселя. Платье Батистины
было скроено по фасону 1806 года; короткая талия, узкая юбка, рукава с
наплечниками, клапаны и пуговки. Свои седые волосы она прикрывала завитым
париком, причесанным "под ребенка", как тогда говорили. Маглуар производила
впечатление неглупой, живой и добродушной женщины,хотянеодинаково
приподнятые углы рта и верхняя губа, которая была у нее толще нижней,
придавали выражению ее лица оттенок грубоватости и властности.Пока
монсеньор молчал, она разговаривала с ним весьма решительно, сочетая
почтительность с фамильярностью, но стоило монсеньору заговорить, и - мы уже
убедились в этом - она повиновалась так же беспрекословно, как и ее хозяйка.
Батистина даже не разговаривала. Она ограничивалась тем, что повиновалась и
одобряла. Даже в молодости она не отличалась миловидностью: у нее были
большие голубые глаза навыкате и длинный, с горбинкой, нос, но все лицо ее,
все ее существо - мы уже говорили об этом вначале - дышало невыразимой
добротой. Она и всегда была предрасположена к кротости, а вера, милосердие,
надежда - эти три добродетели, согревающие душу, - мало-помалу возвысили эту
кротость до святости. Природа сделала ее агнцем, религия превратила ее в
ангела. Бедная святая девушка! Милое исчезнувшее воспоминание!
Батистина так часто рассказывала о том, что произошло в епископском
доме в тот вечер, что многие из тех, кто еще остался в живых, помнят все до
мельчайших подробностей.
В ту минуту, когда вошел епископ, Маглуар что-то горячо говорила
Батистине. Она беседовала с Батистиной на свою излюбленную тему, к которой
епископ уже успел привыкнуть. Речь шла о щеколде у наружной двери.
По-видимому, Маглуар, закупая провизию для ужина, наслушалась разных
разностей. Поговаривали о каком-то бродяге подозрительного вида, о том, что
в городе появился опасный незнакомец, что он шатается по улицам и что у тех,
кому бы вздумалось поздно вернуться домой этой ночью, может произойти
неприятная встреча. Говорили также, что полиция никуда не годится, потому
что префект и мэр не ладят между собой и, стараясь подставить друг другу
ножку, нарочно устраивают всякие происшествия. Поэтому люди благоразумные
должны сами взять на себя обязанности полиции, быть настороже и позаботиться
о том, чтобы их дома были закрыты, входы загорожены, а двери снабжены
засовами и накрепко заперты.
Маглуар особенно подчеркнула последние слова, но епископ, войдя в
столовую из своей комнаты, где было холодновато, теперь грелся, сидя у
камина, и вообще думал о другом. Он оставил без внимания многозначительную
фразу Маглуар. Она повторила ее. Тогда Батистина, которой хотелось доставить
удовольствие Маглуар, не вызвав при этом неудовольствия брата, осмелилась
робко спросить у него:
- Вы слышите, братец, что говорит госпожа Маглуар?
- Да, я мельком слышал об этом, - ответил епископ.
Отодвинув стул и опершись обеими руками о колени, он обратил к старой
служанке свое приветливое, веселое лицо, освещенное снизу пламенем камина, и
спросил:
- Итак, в чем же дело? Что случилось? Нам, стало быть, угрожает большая
опасность?
Маглуар начала всю историю сначала, немного прикрашивая ее, незаметно
для себя самой. Выходило так, что в городе находится какой-то цыган,
какой-то оборванец, какой-то опасный нищий. Он хотел остановиться у Жакена
Лабара, но тот не пустил его к себе. Люди видели, что он прошел по бульвару
Гассенди и бродил по городу до самых сумерек. Наружность у него самая
разбойничья - настоящий висельник.
- В самом деле? - спросил епископ.
Этот снисходительный вопрос ободрил Маглуар; она решила, что епископ
уже близок к тому, чтобы обеспокоиться, и с торжеством продолжала:
- Да, ваше преосвященство. Так оно и есть. Нынешней ночью в городе
непременно случится несчастье. Все это говорят. А полиция никуда не годится
(полезное повторение). Жить в горной местности и не поставить на улице ни
одного фонаря! Выходишь, а кругом тьма кромешная! Вот я и говорю, ваше
преосвященство, да и барышня тоже говорит, что...
- Я ничего не говорю, - прервала ее Батистина - Все, что делает мой
брат, хорошо!
Словно не слыша этого возражения, Маглуар продолжала:
- Вот мы и говорим, что наш дом ненадежен и что если его преосвященство
позволит, я схожу к Полену Мюзбуа, к слесарю, и скажу ему, чтобы он приладил
к дверям те задвижки, что были прежде; они в сохранности, так что это
минутное дело. Право, ваше преосвященство, задвижки необходимы, хотя бы
только на нынешнюю ночь, потому что, право, нет ничего ужаснее, чем дверь на
щеколде, которую может открыть снаружи любой прохожий. И потом ваше
преосвященство имеет привычку всегда говорить: "Войдите", будь это хоть
глухой ночью. О господи, да чего уж тут! Незачем и спрашивать разрешения...
В эту минуту кто-то громко постучал в дверь.
- Войдите! - сказал епископ.
Глава третья. ГЕРОИЗМ СЛЕПОГО ПОВИНОВЕНИЯ
Дверь открылась.
Она открылась широко, настежь; видимо, кто-то толкнул ее решительно и
сильно.
Вошел человек.
Мы уже знаем его. Это тот самый путник, который только что блуждал по
городу в поисках ночлега.
Он вошел, сделал шаг вперед и остановился, не закрывая за собой двери.
На плече у него висел ранец, в руке он держал палку, выражение его глаз было
жесткое, дерзкое, усталое и злобное. Огонь камина ярко освещал его. Он был
страшен. В этой внезапно появившейся фигуре было что-то зловещее.
У Маглуар не хватило сил даже вскрикнуть. Она задрожала и словно
остолбенела.
Батистина обернулась, увиделавходящегочеловекаивиспуге
приподнялась со стула; потом, медленно повернув голову в сторону камина,
посмотрела на брата, и лицо ее снова стало безмятежным и ясным.
Епископ устремил на вошедшего пристальный и спокойный взгляд.
Он уже открыл рот, видимо, собираясь спросить у пришельца, что ему
угодно, но человек обеими руками оперся на палку, окинул взглядом старика и
обеих женщин и, не ожидая, пока заговорит епископ, начал громким голосом:
- Вот что. Меня зовут Жан Вальжан. Я каторжник. Я пробыл на каторге
девятнадцать лет. Четыре дня назад меня выпустили, и я иду в Понтарлье, к
месту назначения. Вот уже четыре дня, как я иду пешком из Тулона. Сегодня я
прошел двенадцать лье. Вечером, придя в этот город, я зашел на постоялый
двор, но меня выгнали из-за моего желтого паспорта, который я предъявил в
мэрии. Ничего не поделаешь! Я зашел на другой постоялый двор. Мне сказали:
"Убирайся!" Сначала на одном, потом на другом. Никто не захотел впустить
меня. Я был и в тюрьме, но привратник не открыл мне. Я залез в собачью
конуру. Собака укусила меня и выгнала вон, словно это не собака, а человек.
Можно подумать, что она знала, кто я такой. Я вышел в поле, чтобы
переночевать под открытым небом. Но небо заволокло тучами. Я решил, что
пойдет дождь и что нет бога, который мог бы помешать дождю, и я вернулся в
город, чтобы устроиться хотя бы в какой-нибудь нише. Здесь, на площади, я
уже хотел было лечь спать на каменной скамье, но какая-то добрая женщина
показала мне на ваш дом и сказала: "Постучись туда". Я постучался. Что здесь
такое? Постоялый двор? У меня есть деньги Целый капитал Сто девять франков
пятнадцать су, которые я заработал на каторге за девятнадцать лет... Я
заплачу. Отчего же не заплатить? У меня есть деньги. Я очень устал, я шел
пешком двенадцать лье и сильно проголодался. В+ позволите мне остаться?
- Госпожа Маглуар! - сказал епископ. - Поставьте на стол еще один
прибор.
Человек сделал несколько шагов вперед и подошел к столу, на котором
горела лампа.
- Погодите, - продолжал он, словно не поверив своим ушам, - тут что-то
не то. Вы слышали? Я каторжник Галерник Я прямо с каторги.
Он вынул из кармана большой желтый лист бумаги и развернул его.
- Вот мой паспорт. Как видите - желтый. Это для того, чтобы меня гнали
отовсюду, куда бы я ни пришел. Хотите прочитать? Я и сам умею читать.
Выучился в заключении. Там есть школа для тех, кто желает учиться.
Посмотрите, вот что они вписали в паспорт "Жан Вальжан, освобожденный
каторжник, уроженец..."-ну да это вам безразлично...-"пробыл на каторге
девятнадцать лет. Пять лет за кражусовзломом.Четырнадцатьза
четырехкратную попытку к побегу. Человек этот весьма опасен". Ну вот! Все
меня выбрасывали вон. А вы? Согласны вы пустить меня к себе? Это что,
постоялый двор? Согласны вы дать мне поесть и переночевать? У вас найдется
конюшня?
- Госпожа Маглуар! - сказал епископ.-- Постелите чистые простыни на
кровати в алькове.
Мы уже говорили о том, как повиновались епископу обе женщины.
Маглуар вышла исполнить его приказания.
Епископ обратился к незнакомцу:
- Сядьте, сударь, и погрейтесь. Сейчас мы будем ужинать, а тем временем
вам приготовят постель.
Только теперь смысл сказанного дошел до сознания путника. На его лице,
до этой минуты суровом и мрачном, изобразилось чрезвычайное изумление,
недоверие, радость. Он забормотал, словно помешанный:
- Правда? Быть этого не может! Вы оставите меня здесь? Не выгоните вон?
Меня? Каторжника? Вы называете меня "сударь", вы не говорите мне "ты".
"Убирайся прочь, собака!" - вот как всегда обращаются со мной. Я был уверен,
что вы тоже прогоните меня. Ведь я сразу сказал вам, кто я такой. Спасибо
той славной женщине, что научила меня зайти сюда! Сейчас я буду ужинать!
Кровать с матрацем и с простынями, как у всех людей! Кровать! Вот уже
девятнадцать лет, как я не спал на кровати! Вы позволили мне остаться?
Право, вы добрые люди! Впрочем, у меня есть деньги. Я хорошо заплачу вам.
Прошу прощенья, как вас зовут, господин трактирщик? Я заплачу, сколько
потребуется. Вы славный человек. Ведь вы трактирщик, правда?
- Я священник и живу в этом доме, - сказал епископ.
- Священник! - повторил пришелец. - Ох, и славный же вы священник! Вы,
значит, не спросите с меня денег? Вы - кюре, не так ли? Кюре из этой вот
большой церкви? Ну и дурак же я, право! Не заметил вашей скуфейки.
С этими словами он поставил в угол ранец и палку, положил в карман
паспорт и сел. Батистина кротко смотрела на него. Он продолжал:
- Вы добрый человек, господин кюре, вы никем не гнушаетесь. Это так
хорошо - хороший священник! Вам, значит, не понадобятся мои деньги?
- Нет, - ответил епископ, - оставьте ваши деньги при себе. Сколько у
вас? Кажется, вы сказали - сто девять франков?
- И пятнадцать су, - добавил путник.
- Сто девять франков пятнадцать су. А сколько же времени вы потратили,
чтобы их заработать?
- Девятнадцать лет.
- Девятнадцать лет!
Епископ глубоко вздохнул.
Путник продолжал:
- У меня покуда все деньги целы. За четыре дня я истратил только
двадцать пять су, которые заработал в Грассе, помогая разгружать телеги. Вы
аббат, поэтому я хочу рассказать вам, что у нас на каторге был тюремный
священник. А потом однажды я виделепископа.Егоназывают:ваше
преосвященство. Это был епископ Майоркский в Марселе. Епископ - это такой
кюре, который поставлен над всеми кюре. Простите меня, я, знаете, плохо
рассказываю, но уж очень мне все это непонятно! Вы подумайте только - наш
брат и он! Он служил обедню на тюремном дворе, там поставили престол, а на
голове у епископа была какая-то остроконечная штука из чистого золота. Она
так и горела на полуденном солнце. Мы стояли с трех сторон, рядами, и на нас
были наведены пушки с зажженными фитилями. Нам было очень плохо видно. Он
говорил что-то, но стоял слишком далеко от нас, мы ничего не слышали. Вот
что такое епископ.
Не прерывая его, епископ встал и закрыл дверь, которая все это время
была открыта настежь.
Вошла Маглуар. Она принесла прибор и поставила его на стол.
- Госпожа Маглуар! - сказал епископ. - Поставьте этот прибор как можно
ближе к огню. - И, повернувшись к гостю, добавил: - Ночной ветер в Альпах -
это очень холодный ветер. Вы, должно быть, сильно озябли, сударь?
Всякий раз, как он произносил слово сударь ласковым, серьезным и таким
дружелюбным тоном, лицо пришельца озарялось радостью. Сударь для каторжника
- это все равно, что стакан воды для человека, умирающего от жажды.
Опозоренные жаждут уважения.
- Как тускло горит лампа! - заметил епископ.
Маглуар поняла епископа; она пошла в его спальню, взяла с камина два
серебряных подсвечника и поставила их с зажженными свечами на стол.
- Господин кюре! - сказал пришелец. - Вы добрый человек. Вы не
погнушались мною. Вы приютили меня у себя. Вы зажгли для меня свечи. А ведь
я не утаил от вас, откуда я пришел, не утаил, что я преступник.
Епископ, сидевший с ним рядом, слегка прикоснулся к его руке.
- Вы могли бы и не говорить мне, кто вы. Это не мой дом, это дом Иисуса
Христа. У того, кто входит в эту дверь, спрашивают не о том, есть ли у него
имя, а о том, нет ли у него горя. Вы страдаете, вас мучит голод и жажда -
добро пожаловать! И не благодарите меня, не говорите мне, что я приютил вас
у себя в доме. Здесь хозяин лишь тот, кто нуждается в приюте. Говорю вам,
прохожему человеку: этот дом скорее ваш, нежели мой. Все, что здесь есть,
принадлежит вам. Для чего же мне знать ваше имя? Впрочем, еще прежде чем вы
успели назвать мне себя, я знал другое ваше имя.
Человек изумленно взглянул на него.
- Правда? Вы знали, как меня зовут?
- Да, - ответил епископ, - вас зовут "брат мой".
- Знаете что, господин кюре! - вскричал путник. - Входя к вам, я был
очень голоден, но вы так добры, что сейчас я и сам уж не знаю, что со мной,
- у меня как будто и голод пропал.
Епископ посмотрел на него и спросил:
- Вы очень страдали?
- Ох! Арестантская куртка, ядро, прикованное к ноге цепью, голые доски
вместо постели, зной, стужа, работа, галеры, палочные удары! Двойные кандалы
за ничтожную провинность. Карцер за одно слово. Даже на больном, в постели,
- все равно кандалы. Собаки, и те счастливее нас! Девятнадцать лет! А всего
мне сорок шесть. Теперь вот желтый паспорт. Вот и все.
- Да, - сказал епископ, - вы вышли из юдоли печали. Но послушайте.
Залитое слезами лицо одного раскаявшегося грешника доставляет небесам больше
радости, чем незапятнанные одежды ста праведников. Если вы вышли из этих
печальных мест, затаив в душе чувство гнева и ненависти к людям, вы достойны
сожаления; если же вы вынесли оттуда доброжелательность, кротость и мир, то
вы лучше любого из нас.
Между тем Маглуар подала ужин: постный суп с размоченным хлебом и
солью, немного свиного сала, кусок баранины, несколько смокв, творог и
большой каравай ржаного хлеба. Она сама догадалась добавить к обычному меню
епископа бутылку старого мовского вина.
На лице епископа внезапно появилось веселое выражение, свойственное
радушным людям.
- Прошу к столу! - с живостью сказал он.
Он усадил гостя по правую руку, как делал всегда, когда у него ужинал
кто-либо из посторонних. Батистина, державшаяся невозмутимо спокойно и
непринужденно, заняла место слева от брата.
Епископ прочитал перед ужином молитву и, по своему обыкновению, налил
всем суп. Гость жадно набросился на еду.
Вдруг епископ заметил:
- Однако у нас на столе как будто чего-то не хватает.
В самом деле, Маглуар положила на стол только три прибора, по числу
сидевших за столом человек. Между тем, когда у епископа оставался ужинать
гость, обычай дома требовал раскладывать на скатерти все шесть серебряных
приборов - невинное тщеславие! Наивное притязание на роскошь являлось своего
рода ребячеством, которое в этом гостеприимном и в то же время строгом доме,
возводившем бедность в достоинство, было исполнено особого очарования.
Маглуар поняла намек; она молча вышла из комнаты, и через минуту три
прибора, которые потребовал епископ, сверкали на скатерти, симметрично
разложенные перед каждым из трех сотрапезников.
Глава четвертая. НЕКОТОРЫЕ ПОДРОБНОСТИ О СЫРОВАРНЯХ В ПОНТАРЛЬЕ
А теперь, чтобы дать представление о том, что происходило за ужином,
лучше всего привести здесь отрывок из письма Батистины к г-же де Буашеврон,
где с простодушной добросовестностью передана беседа каторжника с епископом:
"...Наш гость ни на кого не обращал внимания. Он ел с прожорливостью
изголодавшегося человека. Однако после ужина он сказал:
- Господин кюре, служитель божий! Для меня-то все, что здесь на столе,
даже слишком хорошо, но, признаться, возчики, которые не разрешили мне
поужинать с ними, едят куда лучше вас.
Между нами говоря, это замечание немного меня задело. Мой брат ответил:
- У них больше работы, чем у меня.
- Нет, - возразил человек, - у них больше денег. Я вижу, вы бедны. А
может быть, вы даже и не священник? Скажите, вы правда священник? Если
господь бог справедлив, вы, конечно, должны быть священником.
- Бог более чем справедлив, - ответил мои брат. Затем он спросил:
- Скажите, господин Жан Вальжан, вы ведь направляетесь в Понтарлье?
- Да, по принудительному маршруту.
Кажется, этот человек выразился именно так. Потом он продолжал:
- Завтра мне надо выйти чуть свет. Тяжело ходить пешком. Ночи холодные,
а дни жаркие.
- Вы идете в хорошие места, - сказал мой брат. - Во время революции
семья моя была разорена. Сначала я нашел убежище в Франш - Конте и там
некоторое время жил трудами своих рук. Мне очень хотелось работать. И я
нашел, чем заняться. Там есть из чего выбирать. Писчебумажные фабрики,
кожевенные заводы,винокурни,маслобойни,крупныечасовыезаводы,
сталелитейные и меднолитейные заводы, не менее двадцати железоделательных
заводов; из них четыре очень крупных, находятся в Лодсе, Шатильоне, Оденкуре
и Бере.
По-моему, я не ошибаюсь; именно эти предприятия перечислил мой брат.
Затем он прервал свою речь и обратился с вопросом ко мне.
- Сестрицам - сказал он. - Кажется, у насесть родственники в этих
краях?
Я ответила:
- Прежде были, и при старом режиме один из них, господин де Люсене,
служил в Понтарлье начальником городской стражи.
- Так, так, - продолжал брат, - но в девяносто третьем году родных
больше не было, были только собственные руки. Я работал. В Понтарлье, куда
вы направляетесь, господин Вальжан, есть одна отрасль промышленности, весьма
патриархальная и просто очаровательная, сестрица. Я говорю об их сыроварнях,
которые там называют "сырнями".
Тут мой брат, не забывая угощать этого человека, подробно разъяснил
ему, что такое понтарлийские общественные сыроварни. Он рассказал, что они
бывают двух родов: "большие сараи", принадлежащие богатым, где держат по
сорок-пятьдесят коров и где за лето выделывают от семи до восьми тысяч
сыров, и "артельные сыроварни", принадлежащие беднякам, - то есть крестьянам
с предгорий, которые содержат коров сообща и делят доход между собой. Они
сообща нанимают сыровара, который у них называется "сыроделом"; сыродел три
раза в день принимает от членов артели молоко, отмечая полученное количество
нарезками на бирке. Работа сыроварни начинается в конце апреля, а около
середины июня сыровары выгоняют коров в горы.
За едой этот человек стал понемногу приходить в себя. Брат подливал ему
отличного мовского вина, которое сам он не пьет, считая, что оно слишком
дорого. Все эти подробности он рассказывал с той непринужденной веселостью,
которая вам хорошо знакома, и время от времени прерывал свой рассказ,
ласково обращаясь ко мне Он много раз принимался хвалить ремесло "сыродела",
словно желая натолкнуть нашего гостя на мысль, что это занятие было бы для
него спасением, но не советуя ему это прямо и грубо. Меня поразило вот что.
Я уже сказала вам, кто был этот человек. Так вот, за исключением нескольких
фраз об Иисусе Христе, сказанных сразу по приходе незнакомца, брат в
продолжение всего ужина и даже всего вечера не обмолвился ни одним словом,
которое могло бы напомнить этому человеку о том, кто он такой и кто такой
мой брат. Казалось бы, для него, как для епископа, это был самый подходящий
случай сказать небольшую проповедь и воздействовать на каторжника, чтобы
навсегда запечатлеть в его душе эту встречу. Возможно, всякий другой на
месте брата, увидев этого несчастного у себя в доме, счел бы уместным дать
ему пищу не только телесную, но и духовную, заставил бы его выслушать слова
укоризны, приправленной советами и моралью, а может быть, уделил бы ему
немного сострадания, увещевая вести в будущем более нравственную жизнь. Брат
не спросил у него даже о том, откуда он родом, не спросил о его прошлом.
Ведь в прошлом он и совершил проступок, а брат явно избегал всего, что могло
бы вызвать это воспоминание. Говоря о горных жителях Понтарлье, "которые
мирно трудятся под самыми облаками" и которые, - добавил он, - "счастливы,
потому что безгрешны", брат вдруг остановился, испугавшись, как бы эти
нечаянно вырвавшиеся у него слова не оскорбили нашего гостя. Хорошенько
поразмыслив, я, кажется, поняла, что происходило в сердце моего брата.
Очевидно, он решил, что этот человек, по имени Жан Вальжан, и без того
слишком много думает о своем позоре и что наилучший способ отвлечь его от
этих мыслей и внушить ему, хотя бы на миг, что он такой же человек, как все,
- это обращаться с ним как со всеми. Не в этом ли и состоит правильно
понятое милосердие? Не находите ли вы, моя дорогая, что в этой деликатности,
которая воздерживается от нравоучений, морали и намеков, есть что-то
поистине евангельское и что подлинное сострадание заключается именно в том,
чтобы вовсе не касаться больного места человека, когда он страдает? Мне
кажется, что такова была тайная мысль моего брата. Так или иначе, если у
него и были эти мысли, то он не поделился ими ни с кем, даже со мной; весь
вечер он был таким же, как всегда, и, ужиная с этим Жаном Вальжаном, вел
себя точно так же, как если бы ужинал с великим библейским судией Гедеоном
или с нашим приходским священником.
К концу ужина, когда мы ели смокву, кто-то постучал в дверь. Это пришла
тетушка Жербо с малышом на руках. Брат поцеловал малютку в лоб, взял у меня
пятнадцать су, случайно оказавшихся при мне, и отдал их тетушке Жербо. Наш
гость в это время почти не обращал внимания на окружающее. Он молчал и
казался очень усталым. Когда бедная старушка Жербо ушла, брат прочитал
молитву, потом, обращаясь к гостю, сказал: "Вам, наверное, хочется поскорее
лечь в постель?" Маглуар поспешила убрать со стола. Я поняла, что нам
следует уйти, чтобы путник мог лечь спать, и мы обе поднялись наверх. Однако
через минуту я послала Маглуар отнести гостю шкуру шварцвальдской косули,
которая лежит в моей спальне. Ночи здесь морозные, а мех хорошо греет. Жаль
только, что шкура такая старая, шерсть из нее так и лезет. Брат купил ее,
когда был в Германии, в Тотлингене, у истоков Дуная; там же он купил и
ножичек, ручка которого сделана из слоновой кости, я пользуюсь им во время
еды.
Маглуар сейчас же вернулась, потом мы помолились богу в комнате, где
обычно развешиваем белье, и разошлись по своим спальням, ничего не сказав
друг другу".
Глава пятая. СПОКОЙСТВИЕ
Пожелав сестре спокойной ночи, монсеньор Бьенвеню взял со стола один из
серебряных подсвечников, другой отдал своему гостю и сказал:
- Пойдемте, сударь, я провожу вас в вашу комнату.
Путник последовал за ним.
Как известно, расположение комнат в доме было таково, что войти в
молельню, где находился альков, или же выйти из нее можно было только через
спальню епископа.
В ту минуту, когда они проходили через спальню, Маглуар убирала
столовое серебро в шкафчик, висевший над изголовьем кровати. Она каждый
вечер заканчивала этим свои хозяйственные дела, перед тем как лечь спать.
Епископ проводил гостя до самого алькова. Там его ожидала постель с
чистым и свежим бельем. Путник поставил подсвечник на столик.
- Ну, желаю вам спокойной ночи, - сказал епископ. - Завтра утром, перед
уходом, вы выпьете чашку парного молока от наших коров, совсем еще теплого.
- Спасибо, господин аббат, - сказал путник.
Не успел он произнести эти миролюбивые слова, как вдруг, без всякого
перехода, в нем произошла странная перемена, которая привела бы в ужас обеих
достойных женщин, если бы они присутствовали при этом. Даже и сейчас нам
трудно отдать себе отчет, какое именно чувство руководило им в ту минуту.
Что это было - предостережение или угроза? Или он просто повиновался
безотчетному побуждению, которое не было понятно и ему самому? Он живо
обернулся к старику, скрестил руки на груди и, устремив на своего хозяина
дикий взгляд, хрипло закричал:
- Вот оно что! Так вы, значит, укладываете меня в доме, вот здесь,
рядом с собой!
Помолчав, он прибавил с усмешкой, в которой таилось что-то страшное:
- Подумали ли вы о том, что делаете? Почем вы знаете, может быть, мне
случалось на своем веку убить человека?
- Про то ведает милосердный бог, - ответил епископ.
Торжественно подняв руку со сложенными для крестного знаменья пальцами
и шевеля губами, словно молясь или разговаривая сам с собой, он благословил
путника, даже не наклонившего головы, и, не оглядываясь, пошел к себе.
Когда в алькове кто-нибудь спал, широкая саржевая занавеска, протянутая
в молельне от стены к стене, закрывала престол. Проходя мимо этой занавески,
епископ встал на колени и сотворил краткую молитву.
Минуту спустя он был уже в саду и шагал по дорожкам, размышляя,
созерцая, отдаваясь душой и мыслью великой тайне, которую бог открывает
ночью очам тех, кто бодрствует.
А путник так сильно устал, что даже не порадовался прекрасным чистым
простыням. Зажав одну ноздрю и сильно дунув из другой, он погасил свечу, как
это обычно делают каторжники, потом, одетый, бросился на кровать и тотчас же
заснул крепким сном.
Когда епископ возвращался из сада в спальню, пробило полночь.
Через несколько минут все в домике спало.
Глава шестая. ЖАН ВАЛЬЖАН
Ночью Жан Вальжан проснулся.
Жан Вальжан родился в бедной крестьянской семье, в Бри. В детстве он не
учился грамоте. Возмужав, он стал подрезалыциком деревьев в Фавероле. Его
мать звали Жанной Матье, отца - Жаном Вальжаном, или Влажаном, - по всей
вероятности, "Влажан" было прозвище, получившееся от сокращения слов voila
Jean {Вот Жан.}.
Жан Вальжан был задумчив, но не печален, - свойство привязчивых натур.
А в общем этот Жан Вальжан, по крайней мере с виду, казался существом
довольно вялым и заурядным. Еще в раннем детстве он потерял отца и мать.
Мать, вследствие дурного ухода, умерла от родильной горячки. Отец, тоже
подрезальщик, убился насмерть, свалившись с дерева. У Жана Вальжана не
осталось никого, кроме старшей сестры, вдовы с семью детьми - мальчиками и
девочками. Сестра и вырастила Жана Вальжана. До тех пор, пока был жив ее
муж, она кормила и содержала брата. Муж умер. Старшему из семерых малышей
было восемь лет, младшему - год. Жану Вальжану минуло тогда двадцать четыре
года. Он заменил детям отца и стал поддерживать вырастившую его сестру. Это
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145
146
147
148
149
150
151
152
153
154
155
156
157
158
159
160
161
162
163
164
165
166
167
168
169
170
171
172
173
174
175
176
177
178
179
180
181
182
183
184
185
186
187
188
189
190
191
192
193
194
195
196
197
198
199
200
201
202
203
204
205
206
207
208
209
210
211
212
213
214
215
216
217
218
219
220
221
222
223
224
225
226
227
228
229
230
231
232
233
234
235
236
237
238
239
240
241
242
243
244
245
246
247
248
249
250
251
252
253
254
255
256
257
258
259
260
261
262
263
264
265
266
267
268
269
270
271
272
273
274
275
276
277
278
279
280
281
282
283
284
285
286
287
288
289
290
291
292
293
294
295
296
297
298
299
300
301
302
303
304
305
306
307
308
309
310
311
312
313
314
315
316
317
318
319
320
321
322
323
324
325
326
327
328
329
330
331
332
333
334
335
336
337
338
339
340
341
342
343
344
345
346
347
348
349
350
351
352
353
354
355
356
357
358
359
360
361
362
363
364
365
366
367
368
369
370
371
372
373
374
375
376
377
378
379
380
381
382
383
384
385
386
387
388
389
390
391
392
393
394
395
396
397
398
399
400
401
402
403
404
405
406
407
408
409
410
411
412
413
414
415
416
417
418
419
420
421
422
423
424
425
426
427
428
429
430
431
432
433
434
435
436
437
438
439
440
441
442
443
444
445
446
447
448
449
450
451
452
453
454
455
456
457
458
459
460
461
462
463
464
465
466
467
468
469
470
471
472
473
474
475
476
477
478
479
480
481
482
483
484
485
486
487
488
489
490
491
492
493
494
495
496
497
498
499
500
501
502
503
504
505
506
507
508
509
510
511
512
513
514
515
516
517
518
519
520
521
522
523
524
525
526
527
528
529
530
531
532
533
534
535
536
537
538
539
540
541
542
543
544
545
546
547
548
549
550
551
552
553
554
555
556
557
558
559
560
561
562
563
564
565
566
567
568
569
570
571
572
573
574
575
576
577
578
579
580
581
582
583
584
585
586
587
588
589
590
591
592
593
594
595
596
597
598
599
600
601
602
603
604
605
606
607
608
609
610
611
612
613
614
615
616
617
618
619
620
621
622
623
624
625
626
627
628
629
630
631
632
633
634
635
636
637
638
639
640
641
642
643
644
645
646
647
648
649
650
651
652
653
654
655
656
657
658
659
660
661
662
663
664
665
666
667
668
669
670
671
672
673
674
675
676
677
678
679
680
681
682
683
684
685
686
687
688
689
690
691
692
693
694
695
696
697
698
699
700
701
702
703
704
705
706
707
708
709
710
711
712
713
714
715
716
717
718
719
720
721
722
723
724
725
726
727
728
729
730
731
732
733
734
735
736
737
738
739
740
741
742
743
744
745
746
747
748
749
750
751
752
753
754
755
756
757
758
759
760
761
762
763
764
765
766
767
768
769
770
771
772
773
774
775
776
777
778
779
780
781
782
783
784
785
786
787
788
789
790
791
792
793
794
795
796
797
798
799
800
801
802
803
804
805
806
807
808
809
810
811
812
813
814
815
816
817
818
819
820
821
822
823
824
825
826
827
828
829
830
831
832
833
834
835
836
837
838
839
840
841
842
843
844
845
846
847
848
849
850
851
852
853
854
855
856
857
858
859
860
861
862
863
864
865
866
867
868
869
870
871
872
873
874
875
876
877
878
879
880
881
882
883
884
885
886
887
888
889
890
891
892
893
894
895
896
897
898
899
900
901
902
903
904
905
906
907
908
909
910
911
912
913
914
915
916
917
918
919
920
921
922
923
924
925
926
927
928
929
930
931
932
933
934
935
936
937
938
939
940
941
942
943
944
945
946
947
948
949
950
951
952
953
954
955
956
957
958
959
960
961
962
963
964
965
966
967
968
969
970
971
972
973
974
975
976
977
978
979
980
981
982
983
984
985
986
987
988
989
990
991
992
993
994
995
996
997
998
999
1000