Глава первая. ХОЗЯИН ГОРБО
Если бы сорок лет тому назад одинокий прохожий, вздумавший углубиться в
трущобы глухой окраины Сальпетриер, поднялся по бульвару до Итальянской
заставы, он дошел бы до одного из тех мест, где, так сказать, исчезает
Париж. Нельзя сказать, чтобы это была совершенная глушь, - здесь попадались
прохожие; нельзя сказать, чтобы это была деревня, - здесьпопадались
городские домики и улочки. Но это был и не город, - на улицах лежали колеи,
как на больших дорогах, росла трава; это было и не село, - дома были слишком
высоки. Что же представляла собой эта окраина, и обитаемая и безлюдная,
пустынная и в то же время кем-то населенная? То был бульвар большого города,
парижская улица, ночью более жуткая, чем лес, а днем более мрачная, чем
кладбище.
Это был старый квартал Конного рынка.
Если прохожий отваживался выйти за пределы четырех обветшалых стен
Конного рынка, если он решался миновать Малую Банкирскую улицу, и, оставив
вправо конопляник, обнесенный высокими стенами, потом луг, где высились кучи
молотой дубовой коры, похожие на жилища гигантских бобров, затем огороженное
место, заваленное строевым лесом, пнями, грудами опилок и щепы, на верхушке
которых лаяли сторожевые псы, затем длинную низкую полуразвалившуюся стену с
грязной черной дверцей, покрытой мхом, сквозь который весной пробивались
цветы, и далее, уже в самом глухом месте, отвратительное ветхое строение, на
котором большими печатными буквами было выведено: ВОСПРЕЩАЕТСЯ ВЫВЕШИВАТЬ
ОБЪЯВЛЕНИЯ, то этот отважный прохожий достигал конца улицы Винь-Сен-Марсель,
мало кому известной. Там, недалеко от завода, между двумя садами, виднелась
в ту пору лачуга; с первого взгляда она казалась маленькой хижинкой, на
самом деле она была огромна, как собор. На проезжую дорогу она выходила
боковой стороной - отсюда обманчивое представление о ее величине. Почти весь
дом был укрыт от взоров. Видны были только дверь и окно.
Лачуга была двухэтажная.
Внимательный глаз прежде всего заметил бы такую странность: дверь
годилась бы разве только для чулана, окно, будь оно пробито в тесаном камне,
а не в песчанике, могло бы украшать какой-нибудь особняк.
Дверь представляласобойрядполусгнившихдосок,соединенных
поперечными перекладинами, похожими на плохо обтесанные поленья.Она
открывалась внутрь, на крутую лестницу с высокими, покрытыми грязью, пылью и
осыпавшейся штукатуркой ступеньками такой же ширины, как дверь. С улицы
видно было, как эта лестница, совершенно прямо, словно приставная, уходила
между двух стен в темноту. Верхняя часть грубого проема пряталась за узкой
доской с выпиленным в середине треугольным отверстием, служившим и слуховым
оконцем, и форточкой, когда дверь была закрыта. На внутренней стороне двери
размашистой кистью, обмакнутой в чернила, была изображена цифра 52, а над
дверью - теми же чернилами - цифра 50; это ставило вас в тупик. Куда же вы
попали? Закрытая дверь утверждала, что номер дома 50; она же, открытая,
возражала: нет, это номер 52. На треугольной форточке вместо занавески
висело грязное тряпье.
Окно было широкое и довольно высокое, с решетчатыми ставнями и большими
стеклами. Однако на этих стеклах было множество самыхразнообразных
повреждений, которые были скрыты и одновременноподчеркнутыискусно
наложенным пластырем из бумажных наклеек, а полуоторванные и расшатанные
ставни служили не столько защитой для обитателей лачуги, сколько угрозой для
прохожих. То там, то тут на этих жалюзи не хватало поперечных планок; их
простодушно заменили прибитыми перпендикулярно досками; таким образом, то,
чему надлежало быть жалюзи, превратилось в ставни.
Дверь, казавшаяся отвратительной, и окно, казавшееся благопристойным,
несмотря на его обветшалость, выступая на фоне одного и того же дома,
производили впечатление двух случайно встретившихся нищих, которые решили
идти вместе и шагают бок о бок; их прикрывают одинаковые лохмотья, но по
внешности они не похожи друг на друга: один напоминает профессионального
попрошайку, другой - бывшего дворянина.
Лестница вела в главную, обширную часть здания, похожую на сарай,
превращенный в жилой дом. Внутренним каналом этого здания служил длинный
коридор, по правую и левую сторону которого расположены были разных размеров
клетушки, в случае крайней необходимости годные для жилья, но скорее похожие
на кладовки, чем на комнаты. Окнами они выходили на заброшенные участки. Все
это темное, унылое, тусклое, печальное и мрачное строение, в зависимости от
того, в крыше или в дверях образовались щели, пронизывал бледный луч солнца
или ледяной северный ветер. Своеобразной и живописной подробностью такого
рода жилищ являются громадные пауки.
Налево от входной двери, со стороны бульвара, на высоте человеческого
роста находилось замурованное слуховое оконце, образовавшее квадратное
углубление, полное камешков, которые туда бросали проходившие мимо дети.
Часть здания была недавно разрушена. Другая, уцелевшая, позволяет
судить о том, чем оно было когда-то. Всему зданию не более ста лет. Для
собора сто лет - юность, для жилого дома - старость. Человеческому жилью как
бы свойственна бренность человека, жилищу бога - его бессмертие.
Почтальоны называли эту лачугу номером 50-52, но в квартале она
известна была как дом Горбо.
Поясним происхождение этого названия.
Любители мелких происшествий, собирающие для собственного удовольствия
коллекции анекдотов и хранящие в своей памяти словно насаженные на булавки
самые незначительные даты, знают, что в прошлом столетии, около 1770 года, в
Шатле было два прокурора. Одного звали Корбо, другого Ренар {По-французски
ворона - le corbeau (корбо), лисица - lе renard (ренар).} - два имени,
предугаданные Лафонтеном. Этот факт был уж очень соблазнителен для судейских
писцов, и они не преминули сделать его поводом для зубоскальства. По всем
галереям Дворца правосудия разошлась написанная в стихах, хотя и довольно
нескладных, пародия:
На груду папок раз ворона взобралась,
Арестный лист она во рту зажала
Лиса, приятным запахом прельстясь,
Из лесу прибежала
И перед ней такую речь держала;
"Здорово, друг!..." и т. д.
Почтенные законники, смущенные плоской шуткой и уязвленные хохотом,
раздававшимся им вслед, решили отделаться от своих фамилий и обратились с
ходатайством к королю. Челобитье подано было Людовику XV как раз в тот
момент, когда папский нунций справа, а кардинал Ларош-Эмон - слева, оба
благоговейно коленопреклоненные, надевали в присутствии его величества туфли
на босые ножки г-жи Дюбарри, встававшей со своего ложа. Король, который
заливался смехом, глядя на двух епископов, стал теперь весело смеяться над
двумя прокурорами и милостиво разрешил судейским крючкам переменить -
вернее, слегка изменить их фамилии. Господину Корбо от имени короля
разрешено было к заглавной букве его фамилии добавить хвостик и прозываться
Горбо; господину Ренару посчастливилось меньше: он получил разрешение
приставить к букве Р букву П и именоваться Пренар {По-французски Пренар
(prenard) означает, взяточник, лихоимец.}, так что новая фамилия подходила к
нему не меньше, чем старая.
Итак, согласно местному преданию, этот самый Горбо и был владельцем
здания под N 50-52 на Госпитальном бульваре. Он же и был творцом огромного
окна.
Вот почему лачуга называлась домом Горбо.
Напротив дома N 50-52, среди других деревьев бульвара, рос большой вяз,
почти на три четверти засохший, прямо перед ним начиналась улица заставы
Гобеленов, в ту пору не застроенная, немощеная,обсаженнаячахлыми
деревьями, то зелеными, то бурыми, в зависимости от времени года, и
обрывающаяся у самой парижской окружной стены. Клубы дыма из труб соседней
фабрики распространяли по всему кварталу запах купороса.
Застава была близко. Стена, опоясывавшая Париж, еще существовала в 1823
году.
Застава уже сама по себе вызывала в воображении мрачные образы. Здесь
пролегала дорога, ведущая в Бисетр. Через эту заставу во времена Империи и
Реставрации, в день казни, входили в Париж приговоренные к смерти. Здесь
произошло в 1829 году таинственное убийство, именуемое "убийством у заставы
Фонтенебло", виновников которого не могло обнаружить правосудие, - темное
дело, оставшееся неразъясненным, страшная загадка, оставшаяся неразгаданной.
Сделайте несколько шагов, и вы окажетесь на роковой улице Крульбарб, где,
как в мелодраме, под раскаты грома Ульбах поразил кинжалом пастушку из Иври.
Еще несколько шагов, и вы подойдете к безобразным, с обрезанными верхушками,
вязам заставы Сен-Жак, к детищу филантропов, пытающихся скрыть эшафот, к
жалкой и позорной Гревской площади - площадилавочниковимещан,
отшатнувшихся перед зрелищем смертной казни, но не дерзнувших мужественно
отменить ее или открыто выступить в ее защиту.
Тридцать семь лет тому назад, если не считать площади Сен-Жак, которой
словно было определено внушать ужас, самым мрачным уголком на этом мрачном
бульваре была, вероятно, эта мало привлекательная и в наше время часть его,
где стояла лачуга N 50-52.
Только двадцать пять лет спустя здесь начали появляться дома горожан.
Это было угрюмое место. Грустные мысли овладевали вами; вы чувствовали, что
находитесь между большущей Сальпетриер, высокий купол которой можно было
разглядеть оттуда, и Бисетром, близ ограды которого вы находились, то есть
между безумием женщины и безумием мужчины. На всем доступномглазу
расстоянии виднелись бойни, окружная стена и редкие фасады фабрик, похожих
на казармы или монастыри. Всюду бараки, строительный мусор, старые стены,
черные, словно траурный покров, новые стены, белые, словно саван; всюду
параллельные ряды деревьев, вытянутые в линию постройки, вереница длинных и
холодных плоских фасадов и гнетущее уныние прямых углов. Ни признака
складки, неровности почвы, никакой архитектурной прихоти. Все вместе -
леденящее душу, однообразное, отвратительное зрелище. Ничто так не удручает,
как симметрия. Симметрия - это скука, а скука - сущность печали. Отчаяние
зевает. Если можно вообразить себе что-нибудь страшнее ада, где страдают, то
это ад, где скучают. Если бы такой ад действительно существовал, то эта
часть Госпитального бульвара могла бы служить аллеей, к нему ведущей.
Однако с приближением ночи, в час, когда меркнет свет, особенно зимой,
чье леденящее дыхание срывает с вязов последние бурые листья, когда мрак
непроницаем и небо беззвездно или когда ветер пробьет луне в облаках оконце,
бульвар становится страшным. Черные его линии уходят во мрак и пропадают в
нем, словно отрезки бесконечности. Прохожий невольно вспоминает бесчисленные
предания, связанные с виселицей. В уединенности квартала, где совершено было
столько преступлений, таилось что-то жуткое. В темноте всюду чудились
западни, смутные очертания теней внушали подозрение, длинные четырехугольные
углубления меж деревьев напоминали могилы. Днем это было безобразно; вечером
это было мрачно; ночью это было зловеще.
Летом в сумерках на старых замшелых скамьях у подножия вязов сидели
старухи. Они назойливо просили милостыню.
Впрочем, этот квартал, на вид скорее старый, чем старинный, уже тогда
стремился к преображению. Кто хотел его видеть, тому надо было спешить.
Ежедневно из общей картины исчезала какая-нибудь подробность. В настоящее
время, как и все последние двадцать лет, вокзал Орлеанской железной дороги,
расположенный рядом с этим старым предместьем, непрерывно его видоизменяет.
Всюду, где на окраине столицы появляется железнодорожная станция, умирает
предместье и рождается город. Кажется, что вокруг этих крупных центров
движения от грохота мощных машин, от дыхания чудовищных коней цивилизации,
пожирающих уголь и изрыгающих пламя, земля, полная новых ростков, дрожит и
разверзается, готовая поглотить древние жилища человека и породить новые.
Старые дома рушатся, новые дома воздвигаются.
С тех пор как станция Орлеанской железной дороги вторглась во владение
Сальпетриер, старинные узкие улицы, граничащие со рвами Сен-Виктор и
Ботаническим садом, дрогнули под стремительным потоком дилижансов, фиакров и
омнибусов, который проносится по ним в определенное время три-четыре раза в
день, оттеснив дома вправо и влево. Есть явления, на первый взгляд
неправдоподобные, и тем не менее они вполне соответствуют действительности:
как верно то, что в крупных городах солнце вызывает к жизни дома, обращенные
фасадом на юг, так же несомненно и то, что непрерывное движение экипажей
расширяет улицы. Признаки новой жизниочевидны.Вэтомстаринном
провинциальном квартале, в самых глухих закоулках, возникает мостовая, всюду
расползаются и тянутся тротуары даже там, где еще нет прохожих. Однажды, в
памятное июльское утро 1845 года, там вдруг задымились черные котлы с
асфальтом; можно считать, что в этот день цивилизация добралась до улицы
Лурсин и что Париж вступил в предместье Сен-Марсо.
Глава вторая. ГНЕЗДО СОВЫ И СЛАВКИ
Именно здесь, перед лачугой Горбо, и остановился Жан Вальжан. Он,
словно дикая птица, выбрал это пустынное место, чтобы свить себе тут гнездо.
Пошарив в жилетном кармане, он вынул что-то вроде отмычки, открыл
дверь, вошел, крепко-накрепко запер ее за собой и поднялся по лестнице, неся
на руках Козетту.
Наверху лестницы он вынул из кармана другой ключ и отпер другую дверь.
Он тотчас же заперся, войдя в комнату, напоминавшую довольно просторное
чердачное помещение. Убранство ее состояло из матраца, лежавшего на полу,
стола и нескольких стульев. В углу топилась печь, в которой виднелись
раскаленные уголья. Фонарь, горевший на бульваре, тускло освещал это убогое
жилье. В глубине комнаты был отгорожен чуланчик, где стояла складная
кровать. Жан Вальжан так бережно опустил девочку на кровать, что она не
проснулась.
Он высек огонь и зажег свечу, - все это было заранее приготовлено на
столе; затем, как и накануне, он устремил на Козетту восторженный взгляд,
выражавший доброту и умиление, граничившие почти с безумием. Девочка,
исполненная той спокойной доверчивости, которая присуща лишь величайшей силе
или величайшей слабости, уснула, даже не зная, кто с ней, и продолжала
спать, не ведая, где она.
Жан Вальжан нагнулся и поцеловал ее ручку.
Девять месяцев тому назад он целовал руку матери, тоже уснувшей, но
навеки.
То же горестное, благоговейное, щемящее чувство наполняло его сердце.
Он опустился на колени перед кроватью Козетты.
Наступил день, а девочка все еще спала. Бледный луч декабрьского солнца
проник сквозь чердачное оконце и протянул по потолку длинные волокна света и
тени. Тяжело нагруженная телега каменщика, проехавшая по бульвару, словно
громовой раскат, потрясла и заставила задрожать всю лачугу сверху донизу.
- Да, сударыня! - внезапно проснувшись, вскрикнула Козетта. - Сейчас!
Сейчас!
Она спрыгнула с кровати и со слипавшимися еще от сна глазами протянула
руки в угол комнаты.
- Боже мой! А где же метла? - воскликнула она.
Она широко раскрыла глаза и увидела перед собой улыбающееся лицо Жана
Вальжана.
- Ах да! Я и забыла! - сказала она. - С добрым утром, сударь!
Дети быстро и легко осваиваются со счастьем и радостью, ибо они сами по
природе своей - радость и счастье.
В ногах Козетта заметила Катерину и занялась ею. Играя, она забрасывала
вопросами Жана Вальжана. Где она находится? Велик ли Париж? Достаточно ли
далеко от нее госпожа Тенардье? Не придет ли она за ней? и т. д. Вдруг она
воскликнула: "Как здесь красиво!".
Это была отвратительная конура, но Козетта чувствовала себя в ней
свободной.
- Надо мне ее подмести? - спросила она наконец.
- Играй, - ответил Жан Вальжаи.
Так прошел день. Ничего не пытаясь уяснить себе, Козеттабыла
невыразимо счастлива подле этой куклы и подле этого человека.
Глава третья. ДВА НЕСЧАСТЬЯ ПРИ СЛИЯНИИ ОБРАЗУЮТ СЧАСТЬЕ
На рассвете Жан Вальжан снова был у постели Козетты. Он стоял
неподвижно и, глядя на нее, ждал ее пробуждения.
Что-то неизведанное проникало в его душу.
Жан Вальжан никогда никого не любил. Уже двадцать пять лет он был один
на свете. Ему не довелось стать отцом, любовником, мужем, другом. На каторге
это был злой, мрачный, целомудренный, невежественный и нелюдимый человек.
Сердце старого каторжника было нетронуто. О сестре и ее детях он сохранил
смутное, далекое воспоминание, которое в конце концов почти совершенно
изгладилось. Он приложил все усилия к тому, чтобы отыскать их, и, не сумев
найти, забыл их. Таково свойство человеческой природы. Все прочие сердечные
привязанности его юности, если только он когда-либо имел их, канули в
бездну.
Когда он увидел Козетту, когда он взял ее с собою, увел, спас, он вдруг
почувствовал, как дрогнула его душа. Все, что было в ней страстного и
нежного, вдруг пробудилось и устремилось навстречу этому ребенку. Подходя к
кровати, на которой она спала, он дрожал от радости; он был подобен молодой
матери, чувствующей родовые схватки и не понимающей, что это такое, ибо
смутно и отрадно великое, таинственное движение сердца, начинающего любить.
Бедное, старое, неискушенное сердце!
Но ему было пятьдесят пять лет, а Козетте - восемь, поэтому вся любовь,
какую он мог бы испытать в жизни, устремившись к ребенку, обернулась
каким-то неизъяснимым сиянием.
Это было второе светлое видение, представшее перед ним. Епископ зажег
на его горизонте зарю добродетели; Козетта зажгла зарю любви.
Первые дни протекли в этом ослеплении любовью.
Сама того не замечая, изменилась и бедная крошка Козетта. Когда мать
покинула ее, она была еще так мала, и она совсем ее не помнила. Как все
дети, она, подобно молодым побегам виноградной лозы, цепляющимся за все,
пыталась любить. Но это ей не удавалось Все ее оттолкнули - и Тенардье, и их
дети, и другие дети. Она любила собаку, но собака издохла; после этого
никому и ничему не нужна была ее привязанность. Страшно сказать, но мы уже
об этом упоминали: в восемь лет у нее было холодное сердце. Винить ее
нельзя, она не утратила способности любить, но - увы! - она лишена была этой
возможности. И потому с первого же дня все ее мысли и чувства превратились в
любовь к этому старому человеку. Она испытывала неизвестное ей доселе
ощущение блаженства.
Этот добрый человек уже не казался ей ни стариком, ни бедняком. Она
находила Жана Вальжана прекрасным, так же как находила красивой эту конуру.
Таково действие зари, детства, юности, радости. Немалое значение имела
здесь новизна места и образа жизни. Нет ничего краше розового отблеска
счастья на чердаке. У каждого из нас в прошлом есть такой светлый уголок.
Природа воздвигла между Жаном Вальжаном и Козеттой огромную преграду:
между ними лежало полвека. Но эту преграду смела жизнь. Судьба внезапно
столкнула и с неодолимой силой обручила этих двух лишенных корней человек,
столь разных по возрасту, но столь близких по переживаниям. Эти жизни
дополняли одна другую. Инстинкт Козетты искал отца, инстинкт Жана Вальжана -
ребенка. Встретиться - значило обрести друг друга. В таинственный миг, когда
соприкоснулись их руки, они словно срослись. Увидевшись, эти души словно
сознали, как они необходимы друг другу, и слились нерасторжимо.
Отделенные от всего мира кладбищенской стеной, Жан Вальжан и Козетта
словно олицетворяли собой Вдовство и Сиротство, если понимать эти слова в их
наиболее общем и доступном для всех значении. И Жан Вальжан как бы велением
неба стал отцом Козетты.
Таинственное ощущение, которое возникло у Козетты, когда Жан Вальжан
взял ее за руку в темной чаще леса Шель, было порождено не иллюзией, а
действительностью. Вмешательство этого человека в судьбу ребенка было
проявлением воли божьей.
Жан Вальжан удачно выбрал убежище. Казалось, он был здесь в полной
безопасности.
Комната с чуланом, которую он занимал с Козеттой, выходила окном на
бульвар. Это было единственное окно в доме, так что нечего было опасаться
нескромного взгляда соседей, живших и напротив и рядом.
Нижний этаж дома N 50-52 представлял собою нечто вроде обветшавшего
сарая с навесом, который служил складом для огородников и не имел никакого
сообщения с верхним. Отделенный от него дощатым потолком, в котором не было
ни люка, ни лестницы, он являлся как бы глухой перегородкой между этажами
лачуги. Как мы уже говорили, второй этаж состоял из множества комнатушек и
нескольких чердаков, и лишь один из них был занят старухой, согласившейся
вести хозяйство Жана Вальжана. Все остальные помещения пустовали.
Старуха именовалась "главной жилицей", а в сущности была привратницей;
она-то в рождественский сочельник и сдала комнату Жану Вальжану. Выдав себя
за разорившегося на испанских ценных бумагах рантье, он изъявил желание
поселиться здесь с внучкой. Уплатив за полгода вперед, он поручил старухе
обставить комнату и чулан так, как мы уже видели. Это она с вечера протопила
печь и все приготовила к их приходу.
Неделя шла за неделей, а старик и дитя вели в этой жалкой конуре
счастливую жизнь.
С самого раннего утра Козетта смеялась, болтала, пела. У детей, как у
птиц есть своя утренняя песенка.
Случалось, что Жан Вальжан брал ее маленькую красную, потрескавшуюся от
холода ручку и целовал. Бедняжка, привыкшая только к побоям, не понимала,
что это означает, и отходила смущенная.
Иногда, умолкнув, она с серьезным видом глядела на свое черное платье.
Козетта не носила больше лохмотьев, она носила траур. Она уходила от нищеты
и вступала в жизнь.
Жан Вальжан начал учить ее грамоте. Нередко, заставляя ее разбирать по
складам, он вспоминал, что научился на каторге читать с целью творить зло.
Теперь у него была иная цель: он учил читать ребенка. И старый каторжник
улыбался задумчивой ангельской улыбкой.
В этом он чувствовал предначертание свыше, волю кого-то, кто стоит над
человеком, и он отдавался мечтам. У добрых мыслей, как и у дурных, есть свои
бездонные глубины.
Учить грамоте Козетту и не мешать ей вволю играть - в этом и
заключалась почти вся жизнь Жана Вальжана. Иногда он говорил ей о матери и
заставлял молиться за нее.
Она звала его "отец", иного имени его она не знала.
Он мог часами смотреть, как она одевает и раздевает куклу, и слушать ее
лепет. Отныне жизнь казалась ему исполненной смысла, люди представлялись
добрыми и справедливыми, он никого больше мысленно не упрекал теперь, когда
его полюбил ребенок; ему хотелось дожить до глубокой старости. Перед ним
рисовалась будущность, освещенная Козеттой, словно сиянием. Даже лучшим
людям свойственны эгоистические мысли. Иногда он с какою-то радостью думал о
том, что она будет некрасива.
Пусть это только наше мнение, но если уж говорить все до конца, то мы
полагаем, что когда Жан Вальжан полюбил Козетту, он нуждался в любви, чтобы
укрепить в своем сердце стремление к добру. Он только что увидел людскую
злобу и ничтожность общества в их новых проявлениях. Но то, что предстало
пред ним, роковым образом ограничивало действительность, выявляя лишь одну
ее сторону: женскую судьбу, воплощенную в Фантине, и общественное мнение,
олицетворенное в Жавере. На этот раз Жан Вальжан отправлен был на каторгу за
то, что поступил хорошо; его сердце вновь исполнилось горечи; отвращение и
усталость вновь овладели им; даже воспоминание об епископе порой как бы
начинало тускнеть, хотя позже оно возникало вновь, яркое и торжествующее; но
в конце концов и это священное воспоминание поблекло. Кто знает, быть может,
Жан Вальжан был на пороге отчаяния и полного падения? Но он полюбил и вновь
стал сильным. Увы! В действительности он был нисколько не крепче Козетты. Он
оказал ей покровительство, а она вселила в него бодрость. Благодаря ему она
могла пойти вперед по пути жизни; благодаря ей он мог идти дальше по стезе
добродетели. Он был поддержкой ребенка, а ребенок был его точкой опоры.
Неисповедима и священна тайна равновесия весов твоих, о судьба!
Глава четвертая. НАБЛЮДЕНИЯ ГЛАВНОЙ ЖИЛИЦЫ
Из осторожности Жан Вальжан никогда не выходил из дому днем. Каждый
вечер в сумерки он гулял час или два, иногда один, но чаще с Козеттой,
выбирая боковые аллеи самых безлюдных бульваров и заходя в какую-нибудь
церковь с наступлением темноты. Он охотно посещал ближайшую церковь Сен-
Медар. Если он не брал Козетту с собой, она оставалась под присмотром
старухи, но для ребенка было радостью пойти погулять с добрым стариком. Она
предпочитала час прогулки с ним даже восхитительным беседам с Катериной. Он
шел, держа ее за руку, и ласково говорил с нею.
Козетта оказалась очень веселой девочкой.
Старуха хозяйничала, готовила и ходила за покупками.
Они жили скромно, хотя и не нуждались в самом насущном, как люди с
весьма ограниченными средствами. Жан Вальжан ничего не изменил в той
обстановке, которую он застал в первый день; только стеклянную дверь,
ведущую в каморку Козетты, он заменил обыкновенной.
Он носил все тот же желтый редингот, те же черные панталоны и старую
шляпу. На улице его принимали за бедняка. Случалось, что сердобольные
старушки подавали ему су, Жан Вальжан принимал милостыню и низко кланялся.
Случалось также, что, встретив какого-нибудьнесчастного,просившего
подаяние, он, оглянувшись, не следит ли за ним кто-нибудь, украдкой подходил
к бедняку, клал ему в руку медную, а нередко и серебряную монету и быстро
удалялся. Это имело свою отрицательную сторону. В квартале его приметили и
прозвали "нищим, подающим милостыню".
Старуха, "главная жилица", существо хитрое, съедаемое завистливым
любопытством к ближнему, зорко следила за Жаном Вальжаном, а он об этом и не
подозревал. Она была глуховата и оттого болтлива. От всей ее прежней красы у
нее осталось только два зуба во рту, верхний и нижний, которыми она
постоянно пощелкивала. Старуха допрашивала Козетту, но та ничего не знала и
ничего не могла ей сказать, кроме того, что она из Монфермейля. Однажды этот
неусыпный страж заметил, что Жан Вальжан вошел в одно из нежилых помещений
лачуги, и это показалось любопытной кумушке подозрительным. Ступая бесшумно,
как старая кошка, она последовала за ним и принялась сквозь щель находящейся
как раз против него двери незаметно наблюдать за ним. Жан Вальжан, видимо
для большей предосторожности, повернулся к двери спиной. Старуха увидела,
что, порывшись в кармане, он вынул оттуда игольник, ножницы и нитки, затем
вспорол подкладку у полы редингота и, вытащив оттуда желтоватую бумажку,
развернул ее. Старуха, к великому своему ужасу, разглядела банковый билет в
тысячу франков. То был второй или третий тысячефранковый билет, который ей
довелось увидеть в жизни. Она убежала в испуге.
Минуту спустя Жан Вальжан пришел к ней и попросил разменять этот билет,
объяснив, что это его рента за полугодие, которую он вчера получил. "Где же?
- подумала старуха. - Ведь на улицу он вышел только в шесть часов вечера, а
касса казначейства в это время должна быть заперта". Старуха отправилась
разменять деньги, строя всяческие предположения. История с тысячефранковым
билетом, обогащенная новыми подробностями, превратившими тысячу франков в
несколько тысяч, вызвала толки среди всполошившихся кумушекквартала
Винь-Сен-Марсель.
Несколько дней спустя Жан Вальжан, в одном жилете, пилил в коридоре
дрова. Оставшись одна и заметив висевший на гвозде редингот, старуха
принялась тщательно исследовать его. Подкладка была уже зашита. Женщина
прощупала редингот, и ей показалось, что в полах и в проймах рукавов зашиты
толстые пачки бумаги. Вне всякого сомнения, это были билеты по тысяче
франков.
Кроме того, она обнаружила в карманах множество разных предметов. Не
только иголки, ножницы и нитки, - это она уже видела, - но объемистый
бумажник, большой нож и - подозрительная подробность! - несколько париков
разного цвета. Казалось, каждый карман редингота являлсявместилищем
предметов "на случай", для всяких непредвиденных обстоятельств.
Так обитатели лачуги дожили до конца зимы.
Глава пятая. ПЯТИФРАНКОВАЯ МОНЕТА, ПАДАЯ НА ПОЛ, ЗВЕНИТ
Неподалеку от церкви Сен-Медар, на краю забитого колодца, обычно сидел
нищий, которому Жан Вальжан охотно подавал милостыню. Он редко проходил
мимо, не протянув ему нескольких су. Иногда он с ним разговаривал.
Завистники нищего утверждали, что он из полицейских. Это был старый,
семидесятипятилетний псаломщик, все время бормотавший молитвы.
Однажды вечером Жан Вальжан, проходя мимо, один, без Козетты, увидел
нищего на его привычном месте под уличным фонарем, который только что
зажгли. Казалось, этот сгорбившийся человек, как всегда, бормочет молитвы.
Жан Вальжан приблизился к нему и протянул подаяние. Вдруг нищий в упор
взглянул на Жана Вальжана и быстро опустилголову.Движениебыло
молниеносное, однако Жан Вальжан вздрогнул. Ему почудилось, что при свете
уличного фонаря перед ним мелькнуло не кроткое и набожное лицо старого
псаломщика, а знакомый и грозный образ. У него были такое чувство, словно он
вдруг оказался во мраке лицом к лицу с тигром. Сперва он оцепенел от ужаса,
потом отпрянул, не смея ни дышать, ни говорить, ни стоять на месте, ни
бежать, и глядел на нищего, а тот, как будто не замечая присутствия Жана
Вальжана, сидел, опустив обвязанною тряпкой голову. В эту необычайную
минуту, руководимый инстинктом,бытьможеттаинственныминстинктом
самосохранения, Жан Вальжан не произнес ни слова. Нищий был такого же роста,
одет в такие же лохмотья, имел такой же облик, как обычно. "Полно! - подумал
Жан Вальжан. - Я сошел с ума! Мне померещилось! Это невозможно!" Он вернулся
домой, глубоко потрясенный.
Он не смел признаться даже самому себе, что мелькнувшее перед ним лицо
было лицо Жавера.
Ночью, обдумывая происшедшее, он пожалел, что не заговорил с нищим, -
это заставило бы его еще раз поднять голову.
На следующий день, в сумерки, он снова отправился туда же. Нищий сидел
на своем месте.
- Здравствуй, милый человек! - решительно обратился к нему Жан Вальжан,
подавая су.
Нищий поднял голову и жалобно произнес:
- Спасибо, добрый господин. Без сомнения, это был старый псаломщик. Жан
Вальжан успокоился. "Какой же это, черт возьми, Жавер? - подсмеиваясь над
собой, думал он. - Уж не начинает ли у меня портиться зрение?" И он выкинул
из головы эту мысль.
Спустя несколько дней, часов около восьми вечера, Жан Вальжан, сидя у
себя в комнате, учил Козетту читать вслух по складам. Вдруг он услышал, как
отворилась и затворилась входная дверь. Это показалось ему странным.
Старуха, единственная жилица, кроме него, проживавшая в доме, всегда
ложилась спать с наступлением темноты, чтобы не жечь свечу. Жан Вальжан
знаком приказал Козетте замолчать. Он слушал, как кто-то подымается по
лестнице. Конечно, это могла быть и старуха, почувствовавшая недомогание и
отправившаяся в аптеку. Жан Вальжан прислушался. Шаги были тяжелые и шумные,
как у мужчины, но старуха ходила в грубых башмаках; к тому же ничто так не
напоминает мужские шаги, как шаги старой женщины. Однако Жан Вальжан задул
свечу.
Шепнув Козетте: "Ложись тихонько", он послал ее спать; пока он целовал
ее в лоб, шаги стихли. Жан Вальжан продолжал сидеть молча и неподвижно на
стуле, спиной к двери, в темноте, затаив дыхание.Спустядовольно
продолжительное время, не слыша ни единого звука, он бесшумно обернулся и,
взглянув на дверь, увидел в замочной скважине свет. Этот свет казался
зловещей звездой на черном фоне двери и стены. Несомненно, кто-то стоял за
дверью и, держа свечу в руке, подслушивал.
Спустя несколько мгновений свет исчез. Но Жан Вальжан не услышал шагов;
по всей вероятности, тот, кто подслушивал у дверей, снял обувь.
Жан Вальжан бросился, не раздеваясь, на кровать; всю ночь он не смыкал
глаз.
На рассвете, когда его сморил сон, он проснулся от скрипа открывавшейся
двери в одной из пустовавших комнатушек в глубине коридора. Затем он услышал
знакомые шаги мужчины,наканунеподнимавшегосяполестнице.Шаги
приближались. Он соскочил с кровати и, прильнув к замочной скважине,
попытался разглядеть человека, который ночью вошел в дом и подслушивал у его
двери. Действительно, это оказался мужчина, - на сей раз он прошел мимо
комнаты Жана Вальжана не останавливаясь. В коридоре было еще так темно, что
различить его лицо не представлялось возможным, но когда человек дошел до
лестницы, луч света, падавший снаружи, обрисовал его силуэт, и Жан Вальжан
ясно увидел его со спины. Он был высокого роста, в длинном рединготе, с
дубинкой под мышкой. То была страшная фигура Жавера!
Жан Вальжан мог бы попытаться взглянуть на него еще раз в окно,
выходившее на бульвар. Но для этого надо было открыть окно - на это он не
осмелился.
Несомненно, этот человек вошел со своим ключом, как к себе домой. Но
кто дал ему ключ? Что бы это значило?
В семь часов утра, когда старуха пришла убирать комнату, Жан Вальжан
окинул ее проницательным взглядом, но ни о чем не спросил. Старуха вела
себя, как всегда.
Подметая комнату, она сказала:
- Вы, наверное, сударь, слышали, как сегодня ночью к нам в дом кто-то
входил?
В те времена в этом квартале восемь часов вечера считалось уже глубокой
ночью.
- Да, слыхал. Кто это был? - спросил он самым естественным тоном.
- Это новый жилец, который поселился в доме.
- А как его зовут?..
- Не знаю. Не то Дюмон, не то Домон. Что-то вроде этого, -ответила
старуха.
- А кто же он, этот господин Дюмон?
Старуха взглянула на него своими острыми глазками и ответила:
- Такой же рантье, как и вы.
Может, у нее никакой задней мысли и не было, но Жан Вальжан решил, что
сказано это было неспроста.
Когда старуха ушла, он сложил столбиком сотню франков, хранившихся у
него в шкафу, и, завернув в бумагу, положил в карман. Как ни осторожно он
это делал, чтобы не слышно было звяканья денег, одна монета все же
выскользнула у него из рук и со звоном покатилась по полу.
В сумерках, спустившись вниз, он внимательно оглядел бульвар. Нигде не
было ни души. Бульвар казался пустынным. Правда, там можно было спрятаться
за деревьями.
Он снова поднялся к себе.
- Идем, - сказал он Козетте и, взяв ее за руку, вышел из дома.
* КНИГА ПЯТАЯ. НОЧНАЯ ОХОТА С НЕМОЙ СВОРОЙ *
Глава первая. СТРАТЕГИЧЕСКИЕ ХОДЫ
К этим страницам, а также и к другим, с которыми читатель познакомится
в дальнейшем, необходимо дать пояснение.
Уже много лет, как автор этой книги, вынужденный, к сожалению,
упомянуть о себе самом, не живет в Париже. С той поры, как он его покинул,
Париж изменил свой облик. На его месте возник новый город, во многих
отношениях автору незнакомый. Ему нет нужды говорить о своей любви к Парижу;
Париж - его духовная родина. Вследствие разрушения старых домов и возведения
новых Париж его юности, тот Париж, память о котором он благоговейно хранит,
ныне отошел в прошлое. Но да будет ему дозволено говорить об этом прежнем
Париже, как если бы он еще существовал. Быть может, там, куда автор поведет
читателей и где он скажет: "На такой-то улице стоял такой-то дом", нет
теперь ни улицы, ни дома. Читатели проверят, если захотят взять на себя труд
это сделать. Ему же современный Париж неведом, и он пишет, видя перед собой
Париж былых времен, отдаваясь дорогой его сердцу иллюзии. Ему отрадно
представлять себе, будто сохранились еще следы того, что он когда-то видел
на родине, будто еще не все исчезло безвозвратно. Когда живешь в родном
городе, то кажется, что эти улицы тебе безразличны, окна, кровли, двери
ничего не значат для тебя, стены чужды, деревья - случайность на твоем пути,
дома, в которые не входишь, не нужны тебе, а мостовые, по которым ступаешь,
- обыкновенный булыжник. Только впоследствии, когда тебя там уже нет, ты
чувствуешь, что эти улицы тебе дороги, что этих кровель, этих окон, этих
дверей тебе недостает, что стены эти тебе необходимы, что деревья эти ты
горячо любишь, что в тех домах, где ты никогда не бывал, ты все равно
ежедневно присутствовал, и что частицу своей души, своей крови, своего
сердца ты оставил на этих мостовых. Все эти места, которых ты не видишь
больше и не увидишь, быть может, никогда, но образ которых хранишь в памяти,
приобретают какую-то мучительную прелесть и беспрестанно возникают перед
тобой, словно печальные видения. Они как бы становятся для нас землей
обетованной, как бы воплощением самой Франции. Мы их любим, мы упорно
воскрешаем их в своей памяти такими, какими они были когда-то, не желая
ничего изменить в них, ибо лик нашей отчизны так же дорог нам, как лицо
матери.
Да будет же нам дозволено говорить о минувшем, как о настоящем.
Предупредив читателя, мы продолжаем.
Жан Вальжан мгновенно ушел с бульвара и углубился в лабиринт улиц, как
можно чаще меняя направление и нередко возвращаясь, чтобы удостовериться,
что за ним не следят.
Так ведет себя олень во время облавы. На мягком грунте, сохраняющем
отпечаток его копыт, такой прием имеет, кроме прочих преимуществ, еще и то,
что обратным следом он запутывает охотников и свору гончих. У охотников этот
прием называется "ложным уходом в логово".
Стояло полнолуние. Это было на руку Жану Вальжану. Луна низко висела
над горизонтом, широкими полосами тени и света перерезая улицу. Жан Вальжан
мог красться вдоль домов и заборов по теневой стороне и наблюдать за
освещенной. Ему, быть может, не приходило в голову, что теневая сторона
ускользает от его внимания. Но все же он был уверен, что по всем пустынным
улочкам, близким к улице Поливо, за ним никто не идет.
Козетта шла молча, не задавая никаких вопросов. Испытания первых шести
лет ее жизни сделали ее натуру пассивной. Кроме того, - к этой ее
особенности нам придется еще возвращаться, - она привыкла, не очень в них
разбираясь, к странностям старика и к прихотям судьбы. К тому же с ним она
чувствовала себя в безопасности.
Жан Вальжан знал не более Козетты, куда они идут. Он уповал на бога,
как Козетта уповала на него. Ему, как и ей, казалось, что его ведет за руку
кто-то более могущественный, чем он; он чувствовал, что кто-то невидимый
направляет его шаги. Вот почему у него не было никакой определенной мысли,
никакой цели, никакого плана. Он даже не был уверен в том, что видел Жавера:
это, конечно, мог быть и Жавер, но Жавер, не знавший, что он - Жан Вальжан.
Ведь он был переодет. Ведь его считали умершим. Однако в последние дни
произошли события, которые стали ему казаться странными. Этого было для него
достаточно: он решил не возвращаться в лачугу Горбо. Словно поднятый зверь,
он искал нору, где мог бы схорониться, пока не найдет надежного жилья.
Жан Вальжан покружил по кварталу Муфтар, уже погруженному в сон, как
будто еще оставались в силе строгие порядки средневековья и давался сигнал о
тушении огня. Разными способами, согласно требованиям высокой стратегии, он
пробрался с Податной улицы на Стружечную, оттуда на Батуар-Сен-Виктор и на
Пюи л'Эрмит. На этих улицах были ночлежки, но Жан Вальжан туда даже не
заходил, он искал другое. Кстати сказать, он не сомневался, что если даже
случайно и напали на его след, то сейчас уже утеряли.
Когда на башне Сент-Этьен-дю-Мон пробило одиннадцать, он перешел улицу
Понтуаз против полицейского участка, помещавшегося в доме N 14. Спустя
несколько мгновений тот инстинкт, о котором мы упоминали выше, заставил его
оглянуться. И тут, на довольно близком от себя расстоянии, он ясно увидел
трех следовавших за ним мужчин: они один за другим прошли по теневой стороне
улицы мимо фонаря полицейского участка - их выдал свет фонаря. Один из них
направился по аллейке, ведущей к дому N 14. Шедший во главе показался Жану
Вальжану безусловно подозрительным.
- Идем, детка, - сказал он Козетте и поспешил уйти с улицы Понтуаз.
Он сделал круг, обогнул запертый по случаю позднего времени Патриарший
проезд, миновал улицу Деревянного меча, Самострельную и пошел по Почтовой
улице.
Там есть перекресток, где в настоящее время находится коллеж Ролен и
откуда ответвляется Новая Сент -Женевьевская улица.
(Само собою разумеется, Новая Сент-Женевьевская улица - улица старая,
а по Почтовой улице почтовая карета проезжает раз в десять лет. В XIII
столетии Почтовая улица заселена была горшечниками, и ее настоящее название
- Горшечная.)
Луна ярко освещала перекресток. Жан Вальжан укрылся за воротами,
полагая, что если эти люди будут продолжать преследование, то он непременно
увидит их, когда они будут пересекать полосу лунного света.
И действительно, не прошло и трех минут, как они появились снова.
Теперь их было уже четверо: все - высокого роста, в долгополых темных
рединготах, круглых шляпах, с толстыми дубинами в руках. Их зловещее шествие
в темноте вызывало не меньшую тревогу, чем их огромный рост и внушительные
кулаки. Можно было подумать, что это четыре призрака в обличье горожан.
Они собрались на середине перекрестка словно для совещания. Вид у них
был нерешительный. Тот, кто казался их вожаком, обернулся и быстрым
движением руки указал направление, в котором скрылся Жан Вальжан, другой
довольно настойчиво указывал в противоположную сторону. В ту минуту, когда
первый обернулся, луна ярко осветила его лицо. Сомнений не оставалось: Жан
Вальжан узнал Жавера.
Глава вторая. К СЧАСТЬЮ, ПО АУСТЕРЛИЦКОМУ МОСТУ ПРОЕЗЖАЮТ ПОВОЗКИ
Неизвестность для Жана Вальжана кончилась; по счастливой случайности,
для этих людей она еще длилась. Он воспользовался их нерешительностью: для
них это было потерянное время, для него - выигранное. Выйдя из-за ворот, он
пошел по Почтовой улице, в сторону Ботанического сада. Козетта начала
уставать, он взял ее на руки и понес. Ему не встретилось ни одного
прохожего; уличные фонари не были зажжены, так как светила луна.
Он ускорил шаг.
Быстро дошел он до горшечной фабрики Гобле, на фасаде которой была
отчетливо видна освещенная луной старинная надпись:
Здесь фабрика Гобле я сына.
Прохожий покупать спеши!
Горшки, тазы, котлы, кувшины -
Все предлагаем от души.
Оставив позади себя Ключевую улицу и фонтан Сен-Виктор, он направился
вдоль Ботанического сада по сбегающим вниз улицам до набережной. Здесь он
оглянулся. Набережная была пустынна. Улицы были пустынны. Никто за ним не
шел. Он облегченно вздохнул.
Он дошел до Аустерлицкого моста. В ту пору еще взимали мостовую
пошлину. Жан Вальжан подошел к будке сборщиков и протянул су.
- С вас полагается два су, - сказал старый инвалид. - Вы несете
ребенка, хотя он сам может ходить. Платите за двоих.
Жан Вальжан уплатил, досадуя, что его переход через мост привлек чье-то
внимание. Беглец должен проскользнуть незаметно, как уж.
Одновременно с ним по мосту проезжала большая повозка, направлявшаяся
также к правому берегу. Это было кстати. Он мог пройти весь мост, скрываясь
в ее тени.
На середине моста у Козетты затекли ноги; ей захотелось пойти самой. Он
спустил ее на землю и повел за руку.
Перейдя мост, он заметил вправо от себя дровяные склады и направился к
ним. Чтобы дойти до них, надо было пересечь довольно обширное открытое и
освещенное пространство. Жан Вальжан не колебался. Преследователи, видимо,
потеряли его след, и он считал себя в безопасности. Правда, его искали, но
погони за ним не было.
Между двумя деревянными складами, обнесенными стеной,затерялась
Зеленая дорога. Она была узкая, темная, словно нарочно созданная для него.
Прежде чем вступить на нее, он оглянулся.
С того места, где он стоял, ему виден был Аустерлицкий мост во всю его
длину.
Четыре темные тени только что появились на мосту.
Тени эти направлялись от Ботанического сада на правый берег.
Эти четыре тени были его четыре преследователя.
Жан Вальжан задрожал, как пойманный зверь.
В нем брезжила надежда, что эти люди, быть может, еще не успели взойти
на мост в то время, когда он, держа Козетту за руку, пересекал освещенное
пространство, и не заметили его.
В таком случае, если, углубившись в маленькую, лежавшую перед ним
улицу, ему удастся достичь дровяных складов, огородов, полей и пустырей, они
будут спасены.
Ему показалось, что он может довериться этой тихой улочке. Он пошел по
ней.
Глава третья. СМОТРИ ПЛАН ПАРИЖА 1727 ГОДА
Пройдя шагов триста, Жан Вальжан дошел до того места, где улица
разветвлялась, расходясь вправо и влево. Перед Жаном Вальжаном лежали как бы
две ветви буквы V. Которую же избрать?
Не колеблясь, он выбрал правую.
Почему?
Потому, что левое ответвление вело в предместье, то есть в заселенную
местность, а правое - в поля, то есть в безлюдье.
Однако они шли уже не так быстро. Козетта замедляла шаг Жана Вальжана.
Он снова взял ее на руки. Она молча прижалась головкой к плечу старика.
Время от времени он оглядывался. Он старался держаться теневой стороны
тянувшейся перед ним прямой улицы. Первые два-три раза, когда он оглянулся,
он ничего не увидел, кругом царила глубокая тишина, и он, несколько
успокоившись, продолжал путь. Вдруг, снова обернувшись, он заметил в глубине
улицы, где-то далеко позади, в темноте, неясное движение.
Жан Вальжан уже не пошел, а стремительно бросился вперед, надеясь найти
боковую улицу и, скользнув в нее, еще раз сбить загонщиков со следа.
Он добежал до какой-то стены.
Стена нисколько не мешала двигаться дальше; она тянуласьвдоль
переулка, пересекавшего улицу, по которой шел Жан Вальжан.
Снова надо было решать, куда идти: направо или налево.
Он взглянул направо. Улочка проходила между какими-то строениями, не то
сараями, не то амбарами, и заканчивалась тупиком. В глубине этого глухого
переулка можно было ясно разглядеть высокую белую стену.
Он взглянул влево. С этой стороны улочка была открыта и приблизительно
через сто шагов вливалась в ту улицу, приток которой она собой представляла.
Вот где было спасение!
В ту минуту, когда Жан Вальжан намеревался свернуть влево, чтобы
попасть на ту улицу, которую смутно различал в конце переулка, он заметил
впереди на перекрестке что-то неподвижное, вроде темной статуи.
Это был человек, очевидно поставленный здесь, чтобы преградить кому-то
путь, и кого-то подстерегавший.
Жан Вальжан отпрянул.
Та часть Парижа, где находился Жан Вальжан, расположенная между
предместьем Сент-Антуан и Винной пристанью, в числе других коренным образом
изменена недавними строительными работами, которые, по мнениюодних,
обезобразили ее, по мнению других - преобразили. Вспаханные поля, дровяные
склады и старые дома исчезли. Теперь там появились новые широкие улицы,
площади, цирки, ипподромы, вокзалы, тюрьма Мазас: словом, прогресс и его
исправительное средство.
Полвека тому назад на народном языке, который весь основан на преданиях
и именует Институт "Четырьмя нациями", а Комическую оперу - "Фейдо", то
место, куда попал Жан Вальжан, называлось "Малый Пикпюс". Ворота Сен-Жак,
Парижские ворота, застава Сержантов, Свинари, Галиот, Целестинцы, Капуцины,
Молотки, Грязи, Краковское древо, Малая Польша. Малый Пикпюс - все эти
старинные названия уцелели до сей поры. Эти обломки прошлого еще сохранились
в памяти народа.
Малый Пикпюс, который, кстати сказать, существовал недолго и лишь
отдаленно напоминал парижский квартал,носилмонастырскийотпечаток
испанского города. Дороги там были почти не мощеные, улицы почти не
застроены. Кроме двух-трех, о которых речь будет впереди, всюду тянулись
заборы или пустыри. Нигде ни лавчонки, ни экипажа; изредка в окнах кое-где
мерцали огоньки свеч; после десяти вечера все огни гасились. Всюду сады,
монастыри, дровяные склады, огороды, кое-где - низенькие домишки и длинные,
высотою с дом, ограды.
Таков был этот квартал в минувшем веке. Его облик резко изменился уже
во время Революции. Распоряжением республиканских властей он был просверлен,
пробит, разрушен и отведен под склады щебня. Тридцать лет тому назад этот
квартал был окончательно погребен под выросшими на нем новыми зданиями. В
настоящее время он не существует. Малый Пикпюс, от которого на современных
планах не осталось и следа, довольно ясно обозначен на плане 1727 года,
выпущенном в Париже у Дени Тьери на улице Сен-Жак, что напротив Штукатурной
улицы, и в Лионе, у Жана Жирена на Торговой улице, в Прюданс. Квартал Малый
Пикпюс, как мы упоминали, по форме был похож на букву V, образуемую
разветвлением Зеленой дороги, левая ветвь которой носила название Пикпюс, а
правая - Полонсо. Обе ветви этой буквы V на концах были соединены как бы
перекладиной. Перекладина эта называлась Прямой стеной. Здесь кончалась
улица Полонсо, а улочка Пикпюс шла дальше, вплоть до рынка Ленуар. У того,
кто шел со стороны Сены и доходил до конца улицы Полонсо, слева оказывалась
Прямая стена, сворачивавшая под прямым углом, впереди - стена этой улицы, а
направо - продолжение той же улицы, переходившей в глухой переулок,
именовавшийся тупиком Жанро.
Здесь-то и остановился Жан Вальжан.
Мы уже сказали, что, увидев темный силуэт, занимавший наблюдательный
пост на углу Прямой стены и Пикпюс, Жан Вальжан отступил. Сомнений не было.
Призрак подстерегал его.
Что делать?
Возвращаться обратно было уже поздно. То, что он сейчас заметил и что
двигалось в темноте на некотором расстоянии от него, - это были, конечно,
Жавер и его небольшой отряд. По всей вероятности, Жавер находился уже в
начале той улицы, в конце которой был Жан Вальжан. Видимо, Жавер хорошо знал
этот маленький лабиринт и принял меры, отрядив человека стеречь выход. Эти
догадки,вполнесоответствовавшиедействительности,закружились в
разгоряченном мозгу Жана Вальжана, словно клубы пыли, вздымаемые внезапно
налетевшим вихрем. Он посмотрел на тупик Жанро: там преграда. Он взглянул на
Пикпюс: там часовой. Он различал эту темную фигуру, выступавшую черным
силуэтом на светлой, залитой лунным сиянием мостовой. Идти вперед -
наткнуться на этого человека. Идти назад - попасть в лапы Жавера. Жану
Вальжану казалось, что его медленно затягивает петля. В отчаянии взглянул он
на небо.
Глава четвертая. В ПОИСКАХ СПАСЕНИЯ
Чтобы понять дальнейшее, надо точно представить себе Прямую стену и, в
частности, тот угол, который при выходе туда из улицы Полонсо оставался
влево. Почти весь этот переулок с правой стороны, до улочки Пикпюс, был
застроен убогими домишками; с левой тянулсярядособняковстрогой
архитектуры; по мере приближения к улочке Пикпюс они повышались на один - на
два этажа. Таким образом, будучи высоким со стороны улочки Пикпюс, этот ряд
особняков был значительно ниже со стороны улицы Полонсо. На том углу, о
котором мы упоминали, он становился совсем низким и переходил в стену. Но
стена не обрывалась на улице; окружая срезанный конец квартала, в этом месте
она была скрыта своими двумя углами от двух наблюдателей, если бы один из
них находился на улице Полонсо, а другой - на Прямой стене.
От этих двух углов стена по улице Полонсо доходила до дома N 49, а по
Прямой стене, где отрезок ее был значительно короче, - до мрачного здания, о
котором мы уже упоминали и боковой фасад которого она срезала, образуя новый
вдававшийся вглубь угол.Этабоковаясторонапроизводиламрачное
впечатление; в ней было только одно окно или, точнее, две ставни, обитые
цинковым листом и постоянно закрытые.
Облик местности, восстанавливаемый здесь нами с величайшей точностью,
несомненно пробудит самое живое о ней воспоминание у старожилов этого
квартала.
На срезанном углу стояло нечто вроде огромных обветшалых ворот. Они
состояли из множества досок, пригнанных вкривь и вкось, причем верхние были
шире нижних, и скрепленных длинными поперечными железными полосами. Рядом
были другие ворота, обычного размера, пробитые, очевидно, не более как лет
пятьдесят тому назад.
За срезанной стеной виднелась липа, со стороны улицы Полонсо стену
обвивал плющ.
Жана Вальжана, находившегося на грани неминуемой гибели, этот ряд домов
привлек к себе своей мрачностью и уединенностью. Он окинул его быстрым
взглядом. У него мелькнула мысль, что если ему удастся проникнуть внутрь,
то, пожалуй, он будет спасен. Вначале это были только предположение и
надежда.
В средней части фасада, выходившего на Прямую стену, возле всех окон на
всех этажах имелись в конце желобков старые свинцовые воронки. Разнообразные
разветвления водосточных труб, которые тянулись от верхнего желоба ко всем
этим воронкам, образовали на фасаде рисунок какого-то странного дерева.
Множеством своих изгибов они напоминаливысохшие,лишенныелистьев
виноградные лозы, вьющиеся по фасадам старинных ферм.
Это своеобразное дерево с жестяными и железными сучьями прежде всего
бросилось в глаза Жану Вальжану. Он усадил Козетту спиной к тумбе, велел ей
молчать, а сам подбежал к тому месту, где водосточная труба спускалась до
мостовой. А вдруг он сумеет взобраться по ней и проникнуть в дом? Но труба
была расшатана, попорчена и еле держалась. Кроме того, все окна безмолвного
этого жилья, даже слуховые, были забраны толстой железной решеткой. Вдобавок
луна ярко освещала весь фасад, и человек, наблюдавший с другого конца улицы,
увидел бы поднимавшегося по стене Жана Вальжана. А как быть с Козеттой? Как
поднять ее на высоту трехэтажного здания?
Он отказался от намерения взобраться по водосточной трубе и двинулся
вдоль стены, чтобы вернуться на улицу Полонсо.
Достигнув срезанного угла квартала, где сидела Козетта, он обнаружил,
что здесь его никто не может заметить. Здесь, как мы уже говорили, он был
недоступен ничьему взгляду, откуда бы ни велось наблюдение. К тому же он
находился в тени. И, наконец, перед ним было двое ворот. Может быть, удастся
их взломать? Стена, над которой виднелись липа и стебли плюща, была,
несомненно, стеной сада, где, хотя деревья еще не покрылись листвой, он
может по крайней мере спрятаться и провести остаток ночи.
Время шло. Медлить было опасно.
Он ощупал ворота и обнаружил, что они забиты как снаружи, так и
изнутри.
С большей надеждой на успех он подошел к другим, громадным воротам. Они
были ужасающе ветхи, а их непомерная величина делала их еще менее крепкими;
доски сгнили; железные полосы - их было всего три - заржавели. Ему
показалось возможным прошибить эту источенную червями преграду.
Осмотрев их повнимательней, он обнаружил, что это были не ворота. На
них не было ни петель, ни петельных крюков, ни замка, ни щели посредине. Их
пересекали соединенные одна с другой железные полосы. Сквозь щели досок он
разглядел кое-как скрепленные цементом кирпичи и камни, которые прохожий мог
заметить там еще десять лет назад. Потрясенный, он вынужден был признать,
что это подобие двери - не что иное, как деревянная обшивка какого-то
строения, Отодрать доску было нетрудно, но он оказался бы лицом к лицу со
стеной.
Глава пятая. ЧТО БЫЛО БЫ НЕМЫСЛИМО ПРИ ГАЗОВОМ ОСВЕЩЕНИИ
В этот миг до него донесся отдаленный глухой и мерный шум. Жан Вальжан
осторожно выглянул из-за угла. Взвод солдат, состоявший человек из восьми,
выходил на улицу Полонсо. Он видел, как сверкали их штыки. Все это
надвигалось на него.
Солдаты, во главе которых он различалвысокуюфигуруЖавера,
приближались медленно, с опаской. Они часто останавливались. Очевидно, они
обыскивали все углубления в стенах, все дверные проемы и проходные аллейки.
По безошибочному предположению Жана Вальжана, это был ночной патруль,
встреченный Жавером и взятый им себе в помощь.
Среди солдат были также два помощника Жавера.
Чтобы таким медленным шагом, то и дело останавливаясь, дойти до места,
где находился Жан Вальжан, им требовалось около четверти часа. То было
ужасное мгновение! Лишь несколько минут отделяли Жана Вальжана от страшной
пропасти, которая в третий раз разверзалась перед ним. Но теперь каторга
означала для него не только каторгу, но и утрату Козетты, - иначе говоря,
жизнь в могиле.
У него оставалась одна возможность.
Особенностью Жана Вальжана было то, что он всегда имел при себе, если
можно так выразиться, две сумы: в одной из них заключались мысли святого, в
другой - опасные таланты каторжника. Он пользовался то одной, то другой,
смотря по обстоятельствам.
Вследствие своих многократных побегов с тулонской каторги, он, как
припомнит читатель, был также и непревзойденным мастером потрясающего
искусства взбираться без лестницы, без крючьев, при помощи только мускульной
силы, упираясь затылком, плечами, бедрами и коленями в сходящиеся под прямым
углом отвесные стены, в случае нужды - даже до высоты шестого этажа,
пользуясь малейшими выступами и выбоинами в камнях. Это было то искусство,
что стяжало страшную и громкую славу уголку двора Консьержери в Париже,
откуда двадцать лет тому назад бежал приговоренный к смертной казни Батмоль.
Жан Вальжан измерил глазами стену, над которой виднелась липа. Высота
стены равнялась приблизительно восемнадцати футам. Угол, образуемый этой
стеной и боковой стороной большого здания, был заполнен массивной каменной
кладкой в форме треугольника - вероятно, с целью уберечь этот уголок, весьма
удобный для тех останавливающихся за нуждой двуногих, которые зовутся
прохожими. Такая предусмотрительная закладкаугловвстенахочень
распространена в Париже.
Высота каменной кладки равнялась примерно пяти футам; от верхушки до
гребня стены надо было преодолеть расстояние не более чем в четырнадцать
футов.
Стена заканчивалась гладким камнем, без карниза.
Но как быть с Козеттой? Ведь Козетта не может взобраться на стену.
Бросить ее? Но это и в голову не приходило Жану Вальжану. Тащить ее на себе
невозможно. Чтобы успешно совершить это необычайное восхождение, человеку
нужна вся его сила. Малейший груз, нарушив равновесие, вызвал бы его
падение.
Необходима была веревка. У Жана Вальжана ее не оказалось. Где же
достать веревку в полночь, на улице Полонсо? Владей Жан Вальжан в этот миг
королевством, он не задумываясь отдал бы его за веревку.
Крайним обстоятельствам свойственно озарять все кругом, словно вспышкой
молнии, которая нас то ослепляет, то просветляет.
Полный отчаяния взор Жана Вальжана упал на столб уличного фонаря,
стоявшего в тупике Жанро.
В ту пору газовых рожков на улицах Парижа не было. При наступлении
темноты зажигали уличные фонари, находившиеся на определенном расстоянии
один от другого. Их поднимали и опускали при помощи веревки, пересекавшей
улицу из конца в конец и закреплявшейся в выемке прибитой к столбу
перекладины. Катушка, на которую наматывалась веревка, была прикреплена под
фонарем и находилась в маленьком железном шкафчике, ключ от которого
хранился у фонарщика. Веревка помещалась в металлическом футляре.
Нечеловеческим напряжением сил, одним прыжком, Жан Вальжан оказался в
тупике, открыл острием ножа замок шкафчика и мгновение спустя вернулся к
Козетте. В руках у него была веревка. В борьбе с судьбой руки, эти мрачные
изобретатели отчаянных средств, действуют стремительно.
Мы уже говорили, что в эту ночь уличных фонарей не зажигали. Фонарь в
тупике Жанро тоже не горел; можно было пройти мимо, даже не заметив, что он
висит ниже, чем всегда.
Между тем поздний час, безлюдье, темнота, озабоченный видЖана
Вальжана, его исчезновения и возвращения, его странное поведение - все это
начинало беспокоить Козетту. Другой ребенок на ее месте давно бы уже громко
плакал. Она ограничилась тем, что дернула Жана Вальжана за полу редингота.
Шаги приближающегося патруля раздавались все отчетливее.
- Отец! Мне страшно! - тихо сказала она. - Кто это там идет?
- Тише! - ответил несчастный. - Это тетка Тенардье.
Козетта задрожала.
- Молчи. Не мешай мне. Если ты будешь кричать, если будешь плакать,
помни: Тенардье за тобой следит, она придет и заберет тебя.
Затем, не торопясь, но и не теряя времени, уверенными и точными
движениями - это было тем более удивительно, что с минуты на минуту мог
появиться патруль во главе с Жавером, - он снял свой шейный платок, обернул
его вокруг тела Козетты под мышками, стараясь, чтобы он не причинил ей боли,
привязал к платку морским узлом один конец веревки, взял в зубы другой,
разулся, перебросил чулки и башмаки через стену, влезнакаменный
треугольник в углу между стеной и боковой стороной дома и так уверенно и
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145
146
147
148
149
150
151
152
153
154
155
156
157
158
159
160
161
162
163
164
165
166
167
168
169
170
171
172
173
174
175
176
177
178
179
180
181
182
183
184
185
186
187
188
189
190
191
192
193
194
195
196
197
198
199
200
201
202
203
204
205
206
207
208
209
210
211
212
213
214
215
216
217
218
219
220
221
222
223
224
225
226
227
228
229
230
231
232
233
234
235
236
237
238
239
240
241
242
243
244
245
246
247
248
249
250
251
252
253
254
255
256
257
258
259
260
261
262
263
264
265
266
267
268
269
270
271
272
273
274
275
276
277
278
279
280
281
282
283
284
285
286
287
288
289
290
291
292
293
294
295
296
297
298
299
300
301
302
303
304
305
306
307
308
309
310
311
312
313
314
315
316
317
318
319
320
321
322
323
324
325
326
327
328
329
330
331
332
333
334
335
336
337
338
339
340
341
342
343
344
345
346
347
348
349
350
351
352
353
354
355
356
357
358
359
360
361
362
363
364
365
366
367
368
369
370
371
372
373
374
375
376
377
378
379
380
381
382
383
384
385
386
387
388
389
390
391
392
393
394
395
396
397
398
399
400
401
402
403
404
405
406
407
408
409
410
411
412
413
414
415
416
417
418
419
420
421
422
423
424
425
426
427
428
429
430
431
432
433
434
435
436
437
438
439
440
441
442
443
444
445
446
447
448
449
450
451
452
453
454
455
456
457
458
459
460
461
462
463
464
465
466
467
468
469
470
471
472
473
474
475
476
477
478
479
480
481
482
483
484
485
486
487
488
489
490
491
492
493
494
495
496
497
498
499
500
501
502
503
504
505
506
507
508
509
510
511
512
513
514
515
516
517
518
519
520
521
522
523
524
525
526
527
528
529
530
531
532
533
534
535
536
537
538
539
540
541
542
543
544
545
546
547
548
549
550
551
552
553
554
555
556
557
558
559
560
561
562
563
564
565
566
567
568
569
570
571
572
573
574
575
576
577
578
579
580
581
582
583
584
585
586
587
588
589
590
591
592
593
594
595
596
597
598
599
600
601
602
603
604
605
606
607
608
609
610
611
612
613
614
615
616
617
618
619
620
621
622
623
624
625
626
627
628
629
630
631
632
633
634
635
636
637
638
639
640
641
642
643
644
645
646
647
648
649
650
651
652
653
654
655
656
657
658
659
660
661
662
663
664
665
666
667
668
669
670
671
672
673
674
675
676
677
678
679
680
681
682
683
684
685
686
687
688
689
690
691
692
693
694
695
696
697
698
699
700
701
702
703
704
705
706
707
708
709
710
711
712
713
714
715
716
717
718
719
720
721
722
723
724
725
726
727
728
729
730
731
732
733
734
735
736
737
738
739
740
741
742
743
744
745
746
747
748
749
750
751
752
753
754
755
756
757
758
759
760
761
762
763
764
765
766
767
768
769
770
771
772
773
774
775
776
777
778
779
780
781
782
783
784
785
786
787
788
789
790
791
792
793
794
795
796
797
798
799
800
801
802
803
804
805
806
807
808
809
810
811
812
813
814
815
816
817
818
819
820
821
822
823
824
825
826
827
828
829
830
831
832
833
834
835
836
837
838
839
840
841
842
843
844
845
846
847
848
849
850
851
852
853
854
855
856
857
858
859
860
861
862
863
864
865
866
867
868
869
870
871
872
873
874
875
876
877
878
879
880
881
882
883
884
885
886
887
888
889
890
891
892
893
894
895
896
897
898
899
900
901
902
903
904
905
906
907
908
909
910
911
912
913
914
915
916
917
918
919
920
921
922
923
924
925
926
927
928
929
930
931
932
933
934
935
936
937
938
939
940
941
942
943
944
945
946
947
948
949
950
951
952
953
954
955
956
957
958
959
960
961
962
963
964
965
966
967
968
969
970
971
972
973
974
975
976
977
978
979
980
981
982
983
984
985
986
987
988
989
990
991
992
993
994
995
996
997
998
999
1000