и мечет. Солдаты, обегая его, кричат: "Да здравствует маршал Ней!" Два полка
Дюрюта мечутся в смятении, как мяч, перебрасываемый то туда, то сюда, между
саблями уланов и огнем бригад Кемпта, Беста, Пакка и Риландта. Опаснейшая из
схваток - бегство; друзья убивают друг друга ради собственного спасения,
эскадроны и батальоны разбиваются друг о друга и разбрызгиваются, словно
гигантская пена битвы. Лобо на одном конце, Рейль на другом втянуты в этот
людской поток. Тщетно Наполеон ставит ему преграды с помощью остатков своей
гвардии, напрасно в последнем усилии жертвует последними эскадронами личной
охраны. Кио отступает перед Вивианом, Келлерман - перед Ванделером, Лобо -
перед Бюловым, Морапперед Пирхом, Домон и Сюбервик - передпринцем
Вильгельмом Прусским, Гийо, который повел в атаку императорские эскадроны,
падает, затоптанный конями английских драгун. Наполеон галопом проносится
вдоль верениц беглецов, увещевает, настаивает, угрожает, умоляет. Все уста,
еще утром кричавшие: "Да здравствует император!", теперь безмолвствуют; его
почти не узнают. Только что прибывшая прусская кавалерия налетает, несется,
сечет, рубит, режет, убивает, истребляет. Упряжки сталкиваются, орудия
мчатся прочь, обозные выпрягают лошадей из артиллерийских повозок и бегут,
фургоны, опрокинутые вверх колесами, загромождают дорогу и служат причиной
новой бойни. Люди давят, теснят друг друга, ступают по живым и мертвым. Руки
разят наугад, что и как попало. Несметные толпы наводняют дороги, тропинки,
мосты, равнины, холмы, долины, леса - все запружено обращенной в бегство
сорокатысячной массой людей. Вопли, отчаяние, брошенные в рожь ружья и
ранцы, расчищенные ударами сабель проходы; нет уже ни товарищей, ни
офицеров, ни генералов, - царит один невообразимый ужас. Там - Цитен,
крошащий Францию в свое удовольствие. Там - львы, превращенные в ланей.
Таково было это бегство!
В Женапе сделали попытку задержаться, укрепиться, дать отпор врагу.
Лобо собрал триста человек. Построили баррикады при входе в селение, но при
первом же залпе прусской артиллерии все снова бросились бежать, и Лобо был
взят в плен. До сих пор видны следы этого залпа на коньке полуразвалившегося
кирпичного дома справа от дороги, в нескольких минутах езды от Женапа.
Пруссаки ринулись на Женап, разъяренные, по-видимому, такой бесславной
победой. Преследование французов приняло чудовищные формы. Блюхер отдал
приказ о поголовном истреблении. Мрачный пример подал этому Роге, грозивший
смертью всякому французскому гренадеру, который привел бы к нему прусского
пленного. Блюхер превзошел Роге. Дюгем, генерал молодой гвардии, прижатый к
двери женапской харчевни, отдал свою шпагу гусару смерти, тот взял оружие и
убил пленного. Победа закончилась истреблением побежденных. Вынесем же
приговор, коль скоро мы олицетворяем собою историю: старик Блюхер опозорил
себя. Эта жестокость довершила бедствие. Отчаявшиеся беглецы миновали Женап,
миновали Катр - Бра, миновали Госели, Фран и Шарлеруа, миновали Тюэн и
остановились лишь на границе. Увы! Но кто же это так позорно бежал? Великая
армия.
Неужели эта растерянность, этот ужас, это крушениевеличайшего,
невиданного в истории мужества были беспричинны? Нет. Громадная тень десницы
божьей простирается над Ватерлоо. Это деньсвершениясудьбы.Сила
нечеловеческая предопределила этот день. Оттого-то в ужасе склонились все
эти головы; оттого-то сложили оружие все эти великие души. Победители Европы
пали, повергнутые во прах, не зная, что сказать, что предпринять, ощущая во
мраке присутствие чего-то страшного. Hoc erat in fatis {Так было суждено
(лат.).}. В этот день перспективы всего рода человеческого изменились.
Ватерлоо - это стержень, на котором держится XIX век. Исчезновение великого
человека было необходимо для наступления великого столетия. И это взял на
себя тот, кому не прекословят. Паника героев объяснима. В сражении при
Ватерлоо появилось нечто более значительное, нежели облако: появился метеор.
Там побывал бог.
В сумерки, в поле, неподалеку от Женапа, Бернар и Бертран схватили за
полу редингота и остановили угрюмого, погруженного в раздумье, мрачного
человека, который, будучи занесен до этого места потоком беглецов, только
что спешился и, сунув поводья под мышку, брел одиноко, с блуждающим взором,
назад к Ватерлоо. То был Наполеон, еще пытавшийся идти вперед - великий
лунатик, влекомый погибшей мечтой.
Глава четырнадцатая. ПОСЛЕДНЕЕ КАРЕ
Несколько каре гвардии, неподвижные в бурлящем потоке отступавших,
подобно скалам среди водоворота, продолжали держаться до ночи. Наступала
ночь, а с нею вместе смерть; они ожидали этого двойного мракаи,
непоколебимые, дали ему себя окутать. Каждый полк, оторванный от другого,
лишенный связи с разбитой наголову армией, умирал одиноко. Чтобы свершить
этот последний подвиг, одни каре расположились на высотах Россома, другие на
равнине Мон - Сен - Жан. Там, покинутые, побежденные, грозные, эти мрачные
каре встречали страшную смерть. С ними умирали Ульм, Ваграм, Иена и
Фридланд.
В сумерках, около девяти часов вечера, у подошвы плато Мон - Сен - Жан
все еще держалось одно каре. В этой зловещей долине, у подножия песчаного
склона, преодоленного кирасирами, а сейчас занятого войсками англичан, под
перекрестным огнем победоносной неприятельской артиллерии, под плотным
ливнем снарядов, каре продолжало сражаться. Командовал им незаметный офицер,
по имени Камброн. При каждом залпе каре уменьшалось, нопродолжало
отбиваться. На картечь оно отвечало ружейной пальбой, непрерывно стягивая
свои четыре стороны. Останавливаясь по временам, запыхавшиеся беглецы
прислушивались издали, в ночной тьме, к затихающим мрачнымгромовым
раскатам.
Когда от всего легиона осталась лишь горсточка, когда знамя этих людей
превратилось в лохмотья, когда ихружья,расстрелявшиевсепули,
превратились в простые палки, когда количество трупов превысило количество
оставшихся в живых, тогда победителей объял священный ужас перед полными
божественного величия умирающими воинами, и английская артиллерия, словно
переводя дух, умолкла. То была как бы отсрочка. Казалось, вокруг сражавшихся
теснились призраки, силуэты всадников, черные профили пушек; сквозь колеса и
лафеты просвечивало белесоватое небо. Чудовищная голова смерти, которую
герои всегда смутно различают сквозь дым сражений, надвигалась на них,
глядела им в глаза. В темноте они слышали, как заряжают орудия, зажженные
фитили, похожие на глаза тигра в ночи, образовали вокруг их голов кольцо, к
пушкам английских батарей приблизились запальники. И тогда английский
генерал Кольвиль - по словам одних, а по словам других - Метленд, задержав
смертоносный меч, уже занесенный над этими людьми, в волнении крикнул:
"Сдавайтесь, храбрецы!" Камброн ответил: "Merde!"
Глава пятнадцатая. КАМБРОН
Из уважения к французскому читателю это слово, быть может, самое
прекрасное, которое когда-либо было произнесено французом, не следует
повторять. Свидетельствовать в истории о сверхчеловеческом воспрещено.
На свой страх и риск мы переступим этот запрет.
Итак, среди этих исполинов был титан - Камброн.
Крикнуть это слово и затем умереть - что может быть величественнее? Ибо
желать умереть - это и есть умереть, и не его вина, если этот человек,
расстрелянный картечью, пережил себя.
Человек, выигравший сражение при Ватерлоо, - это не обращенный в
бегство Наполеон, не Веллингтон, отступавший в четыре часа утра и пришедший
в отчаяние в пять, это не Блюхер, который совсем не сражался; человек,
выигравший сражение при Ватерлоо, - это Камброн.
Поразить подобным словом гром, который вас убивает, - это значит
победить!
Дать такой ответ катастрофе, сказать это судьбе, заложить такое
основание для будущего льва, бросить эту реплику дождю, ночи, предательской
стене Гугомона, оэнской дороге, опозданиюГруши,прибытиюБлюхера,
иронизировать даже в могиле, не пасть, будучи поверженным наземь, в двух
слогах утопить европейскую коалицию, предложить королям известное отхожее
место цезарей, сделать из последнего слова первое, придав ему весь блеск
Франции, дерзко завершить Ватерлоо карнавалом Леонидаса, дополнить Рабле,
подвести итог победе грубейшим словом, которое не произносят вслух, утратить
свое место на земле, но сохранить его в истории, после такой бойни привлечь
на свою сторону насмешников - это непостижимо!
Это значит оскорбить молнию. В этом есть эсхиловское величие.
Слово Камброна прозвучало как взрыв,сопровождающийобразование
трещины. Это треснула грудь под напором презрения; избыток смертной муки
вызвал взрыв. Кто же победил?
Веллингтон? Нет. Без Блюхера он бы погиб. Блюхер? Нет. Если бы
Веллингтон не начал сражения, Блюхер не закончил бы его. Камброн, этот
пришелец последнего часа, этот никому не ведомый солдат, эта бесконечно
малая частица войны, чувствует, что здесь скрывается ложь, ложь в самой
катастрофе, вдвойне непереносимая; и в ту минуту, когда он доведен до
бешенства, ему предлагают это посмешище - жизнь. Ну как тут не выйти из
себя? Вот они, все налицо, эти короли Европы,удачливыегенералы,
Юпитеры-громовержцы, у них сто тысяч победоносного войска, а за этой сотней
тысяч еще миллион, их пушки с зажженными фитилями уже разверзли пасти,
императорская гвардия и великая армия у них под пятой, они только что
сокрушили Наполеона, - и остался один Камброн; для протеста остался только
этот жалкий земляной червь. Он будет протестовать! И вот он подбирает слово,
как подбирают шпагу. Рот его наполняется слюной, эта слюна и есть нужное ему
слово. Перед лицом величайшей и жалкой победы,передпобедойбез
победителей, он, отчаявшийся, воспрянул духом; он несет на себеее
чудовищное бремя, но он же подтверждает всю ее ничтожность; он не только
плюет на нее, - изнемогая под гнетом многочисленности, силы и грубой
материи, он находит в душе слово, обозначающее мерзкий отброс. Повторяем,
сказать это, сделать это, найти это - значит быть победителем!
В роковую минуту дух великих дней проник в этого неизвестного человека.
Камброн нашел слово, воплотившее Ватерлоо, как Руже деЛильнашел
Марсельезу, - это произошло по вдохновению свыше. Дыхание божественного
урагана долетело до этих людей, пронзило их, они затрепетали, и один запел
священнуюпеснь,другойиспустилчудовищныйвопль.Свидетельство
титанического презрения Камброн бросает не только Европе от имени Империи, -
этого было бы недостаточно, - он бросает его прошлому от имени революции.
Его услышали, и в Камброне распознали душу гигантов былых времен. Казалось,
будто снова заговорил Дантон или зарычал Клебер.
В ответ на слово Камброна голос англичанина скомандовал: "Огонь!"
Сверкнули батареи, дрогнул холм, все эти медные пасти изрыгнули последний
залп губительной картечи; заклубился густой дым, слегка посеребренный
восходящей луной, и когда он рассеялся, все исчезло. Остатки грозного
воинства были уничтожены, гвардия умерла. Четыре стены живого редута лежали
неподвижно, лишь кое-где среди трупов можно было заметитьпоследнюю
судорогу. Так погибли французские легионы, еще более великие, чем римские
легионы. Они пали на плато Мон - Сен - Жан, на мокрой от дождя и крови
земле, среди почерневших колосьев, на том месте, где ныне, в четыре часа
утра, посвистывая и весело погоняя лошадь, проезжает Жозеф, кучер почтовой
кареты, направляющейся в Нивель.
Глава шестнадцатая. QLOT LIBRAS IN DUCE? {x}
{* Какая цена полководцу? (лат.).}
Сражение при Ватерлоо - загадка. Оно одинаково непонятно и для тех, кто
выиграл его, и для тех, кто его проиграл. Для Наполеона - это паника
{"Оконченный бой, завершенный день, исправление ошибочных мер, огромный
успех, обеспеченный назавтра, - все былопотеряноиз-замгновения
панического страха" (Наполеон. Мемуары, продиктованные на острове св.
Елены). (Прим. авт.).}, Блюхер видит в нем лишь сплошную пальбу; Веллингтон
ничего в нем не понимает. Просмотрите рапорты. Сводки туманны, пояснения
сбивчивы. Одни запинаются, другие невнятно лепечут. Жомини разделяет битву
при Ватерлоо на четыре фазы; Мюфлинг расчленяет ее на три эпизода; только
Шарас - хотя в оценке некоторых вещей мы с ним и расходимся - уловил своим
острым взглядом характерные черты катастрофы, которую потерпел человеческий
гений в борьбе со случайностью, предначертанной свыше. Все прочие историки
как бы ослеплены, и, ослепленные, они движутся ощупью. Действительно, то был
день, подобный вспышке молнии, то была гибель военной монархии, увлекшей за
собой, к великому изумлению королей, все королевства, то было крушение силы,
поражение войны.
В этом событии, отмеченном высшей необходимостью, человек не играл
никакой роли.
Разве отнять Ватерлоо у Веллингтона и Блюхера - значит лишить чего-то
Англию и Германию? Нет. Ни о прославленной Англии, ни о величественной
Германии нет и речи при обсуждении проблемы Ватерлоо. Благодарение небу,
величие народов не зависит от мрачных похождений меча и шпаги. Германия,
Англия и Франция славны не силой оружия. В эпоху, когда Ватерлоо - всего
лишь бряцание сабель, в Германии над Блюхером возвышается Гете, а в Англии
над Веллингтоном - Байрон. Нашему веку присуще возникновение широкого круга
идей, в сияние этой утренней зари вливают свой сверкающий луч и Англия и
Германия. Они полны величия, ибо они мыслят. Повышение уровня цивилизации
является их природным свойством, оно вытекает из их сущности и нисколько не
зависит от случая. Возвышение их в XIX веке отнюдь не имело своим источником
Ватерлоо. Лишь народы-варвары внезапно вырастают после победы. Так после
грозы вздувается ненадолго поток. Цивилизованные народы,особеннов
современную нам эпоху, не возвышаются и не падают из-за удачи или неудачи
полководца. Их удельный вес среди рода человеческого является следствием
чего-то более значительного, нежели сражение. Слава богу, их честь, их
достоинство, их просвещенность, их гений не являются выигрышным билетом, на
который герои и завоеватели - эти игроки - могут рассчитывать в лотереях
сражений. Случается, что битва проиграна, а прогресс выиграл. Меньше славы,
зато больше свободы. Умолкает дробь барабана, и возвышает свой голос разум.
Это игра, в которой выигрывает тот, кто проиграл. Обсудим же хладнокровно
Ватерлоо с двух точек зрения. Припишемслучайностито,чтобыло
случайностью, а воле божьей то, что было волей божьей. Что такое Ватерлоо?
Победа? Нет. Квинта в игре.
Выигрыш достался Европе, но оплатила его Франция.
Водружать там льва не стоило.
Впрочем, Ватерлоо - это одно из самых своеобразных столкновений в
истории. Наполеон и Веллингтон. Это не враги - это противоположности.
Никогда бог, которому нравятся антитезы, не создавал контраста более
захватывающего, очной ставки более необычной. С одной стороны - точность,
предусмотрительность, математический расчет, осторожность, обеспеченные пути
отступления, сбереженные резервы, непоколебимое хладнокровие, невозмутимая
методичность, стратегия, извлекающаявыгодуизместности,тактика,
согласующая действия батальонов, резня, строго соблюдающая правила, война,
ведущаяся с часами в руках, никакого упования на случайность, старинное
классическое мужество, безошибочность во всем; с другой -интуиция,
провиденье, своеобразие военного мастерства, сверхчеловеческий инстинкт,
блистающий взор, нечто, обладающее орлиной зоркостью и разящее подобно
молнии, чудесное искусство в сочетании с высокомерной пылкостью, все тайны
глубокой души, союз с роком, река, равнина, лес, холм, собранные воедино и
словно принужденные к повиновению, деспот, доходящий до того, что подчиняет
своей тирании даже поля брани, вера в свою звезду, соединенная с искусством
стратегии, возвеличенным ею, но в то же время смущенным. Веллингтон - это
Барем войны, Наполеон - ее Микеланджело; и на этот раз гений был побежден
расчетом.
Оба кого-то поджидали. И тот, кто рассчитал правильно, восторжествовал.
Наполеон ждал Груши - тот не явился. Веллингтон ждал Блюхера - тот прибыл.
Веллингтон - это война классическая, мстящая за давний проигрыш. На
заре своей военной карьеры Наполеон столкнулся с такой войной в Италии и
одержал тогда блистательную победу. Старая сова спасовала перед молодым
ястребом. Прежняя тактика была не только разбита наголову, но и посрамлена.
Кто был этот двадцатишестилетний корсиканец, что представлял собой этот
великолепный невежда, который, имея против себя все, а за себя - ничего, без
провианта, без боевых припасов, без пушек, без обуви, почти без армии, с
горстью людей против целых полчищ, обрушивался на объединенные силы Европы и
самым невероятным образом одерживал победы там, где это казалось совершенно
невозможным? Откуда явился этот грозный безумец, который, почти не переводя
дыхания и с теми же картами в руках, рассеял одну за другой пять армий
германского императора, опрокинув за Альвицем Болье, за Болье Вурмсера, за
Вурмсером Меласа, за Меласом Макка? Кто был этот новичок в боях, обладавший
дерзкой самоуверенностью небесного светила? Академическая школа военного
искусства отлучила его, доказав этим собственную несостоятельность. Вот
откуда вытекает неукротимая злоба старого цезаризма против нового, злоба
вымуштрованной сабли против огненного меча, злоба шахматной доски против
гения. 18 июня 1815 года за этой упорной злобой осталось последнее слово, и
под Лоди, Монтебелло, Монтенотом, Мантуей, Маренго и Арколем она начертала:
"Ватерлоо". То был приятный большинству триумф посредственности. Судьба
допустила эту иронию. На закате своей жизни и славы Наполеон снова
встретился лицом к лицу с молодым Вурмсером.
Будем бороться!
Будем бороться, но осмотрительно. Свойство истины - никогдане
преувеличивать. Ей нет в этом нужды!Существуетнечто,подлежащее
уничтожению, иное же надо только осветить и разобраться в нем. Великая сила
таится в благожелательном и серьезном изучении предмета. Не надо языков
пламени там, где достаточно простого луча.
Итак, живя в XIX веке, мы относимся враждебно каскетическому
затворничеству, у каких бы народов оно ни существовало, будь то в Азии или в
Европе, в Индии или в Турции. Кто говорит: "Монастырь" - говорит: "болото".
Способность монастырей к загниванию очевидна, их стоячие воды вредоносны, их
брожение заражает лихорадкой и изнуряет народы; их размножение становится
казнью египетской. Мы не можем подумать без ужаса о тех странах, где кишат,
как черви, всевозможные факиры, бонзы, мусульманские монахи-отшельники,
калугеры, марабуты, буддистские священники и дервиши.
И все же религиозный вопрос существует. В нем есть таинственные, почти
грозные стороны. Да будет нам позволено вглядеться в них пристальней.
Глава семнадцатая. СЛЕДУЕТ ЛИ СЧИТАТЬ ВАТЕРЛОО СОБЫТИЕМ ПОЛОЖИТЕЛЬНЫМ?
Существует весьма почтенная либеральная школа, которая не осуждает
Ватерлоо. Мы к ней не принадлежим. Для нас Ватерлоо - лишь поразительная
дата рождения свободы. То, что из подобного яйца мог вылупиться подобный
орел, явилось полной неожиданностью.
В сущности, Ватерлоо по замыслудолжнобылоявитьсяпобедой
контрреволюции. Это - Европа против Франции; Петербург, Берлин, Вена -
против Парижа; status quo {застой (лат.).} против дерзанья; 14-е июля 1789
года, штурмуемое 20 марта 1815 года; сигнал к боевым действиям монархических
держав против не поддающегося обузданию мятежного духа французов. Унять,
наконец, этот великий народ, погасить этот вулкан, действующий уже двадцать
шесть лет, - такова была мечта. Здесь проявилась солидарность Брауншвейгов,
Нассау, Романовых, Гогенцоллернов, Габсбургов с Бурбонами. Ватерлоо несло на
своем хребте "священное право". Правда, если Империя была деспотической, то
королевская власть, в силуестественнойреакции,должнабылапо
необходимости стать либеральной, и невольным следствием Ватерлоо, к великому
сожалению победителей, явился конституционный порядок. Ведь революция не
может быть побеждена до конца; будучи предопределенной исовершенно
неизбежной, она возникает снова и снова: до Ватерлоо - в лице Бонапарта,
опрокидывающего старые троны, после Ватерлоо - в лице Людовика XVIII,
дарующего хартию и подчиняющегося ей. Бонапарт сажает на неаполитанский
престол форейтора, а на шведский - сержанта, пользуясь неравенством для
доказательства равенства; Людовик XVIII подписывает в Сент-Уэне декларацию
прав человека. Если вы желаете уяснить себе, что такое революция, назовите
ее Прогрессом, а если вы желаете уяснить себе, что такое прогресс, назовите
его Завтра. Это Завтра неотвратимо творит свое дело и начинает его с
сегодняшнего дня. Пусть самым необыкновенным образом, но оновсегда
достигает своей цели. Это Завтра, пользуясь Веллингтоном, делает из Фуа,
бывшего всего только солдатом,- оратора, Фуа повержен наземь у Гугомона - и
вновь поднимается на трибуне. Так действует прогресс. Для этого рабочего не
существует негодных инструментов. Не смущаясь, он приспосабливает для
божественной своей работы и человека, перешагнувшего через Альпы,и
немощного старца, нетвердо стоящего на ногах, исцеленного ветхозаветным
Елисеем. Он пользуется подагриком, равно как и завоевателем: завоевателем
вовне, подагриком - внутри государства. Ватерлоо, одним ударом покончив с
мечом, разрушавшим европейские троны, имело следствием лишь то, что дело
революции перешло в другие руки. Воины кончили свое дело, наступила очередь
мыслителей. Тот век, движение которого Ватерлоо стремилось остановить,
перешагнул через него и продолжал свой путь. Эта мрачная победа была, в
свою очередь, побеждена свободой.
Словом, бесспорно одно: все, что торжествовало при Ватерлоо, все, что
весело ухмылялось за спиной Веллингтона, что поднесло ему маршальские жезлы
всей Европы, включая, как говорят, и маршальский жезл Франции, что радостно
катило полные тачки земли, смешанной с костями убитых, чтобы воздвигнуть
холм для льва, и победно начертало на этом пьедестале: "18 июня 1815 года",
все, что поощряло Блюхера рубить саблями отступающих, что с высоты плато
Мон-Сен-Жан нависло над Францией, словно над своей добычей, - все это было
контрреволюцией, бормочущей гнусное слово: "расчленение". Прибыв в Париж,
контрреволюция увидела кратер вблизи; она почувствовала, что пепел жжет ей
ноги, и тогда она одумалась. Она вновь обратилась к косноязычному лепету
хартии.
Будем же видеть в Ватерлоо лишь то, что есть в Ватерлоо. Завоевание
свободы не было его целью. Контрреволюция была либеральной поневоле, так же
как Наполеон благодаря сходному стечению обстоятельств был революционером
поневоле. 18 июня 1815 года этот новый Робеспьер был выбит из седла.
Глава восемнадцатая. ВОССТАНОВЛЕНИЕ СВЯЩЕННОГО ПРАВА
Конец диктатуре. Вся европейская система рухнула.
Империя погрузилась во тьму, подобную той, в которой исчез гибнущий
античный мир. Можно восстать даже из бездны, как это бывало во времена
варваров. Но только у варварства 1815 года, уменьшительное название которого
- контрреволюция, не хватило дыхания; оно быстро запыхалось и остановилось.
Надо сказать, что Империю оплакивали, и оплакивали герои. Если слава
заключается в мече, превращенном в скипетр, то империя была сама слава. Она
распространила по земле весь свет, на какой только способна тирания, но то
был мрачный свет. Скажем больше: черный свет. В сравнении с днем - это ночь.
Но когда эта ночь исчезла, наступило словно затмение.
Людовик XVIII вернулся в Париж. Хороводы 8 июля изгладили из памяти
восторги 20 марта. Корсиканец стал антитезой Беарнца. Над куполом Тюильри
взвился белый флаг. Настало царство изгнанников. Еловый стол из Гартвелла
занял место перед украшенным лилиями креслом Людовика XIV. Так как Аустерлиц
устарел, стали говорить о Бувине и Фонтенуа, словно эти победы были только
вчера одержаны. Трон и алтарь торжественно вступили в братский союз. Одна из
самых общепризнанных в XIX веке форм общественного благоденствия водворилась
во Франции и на континенте. Европа надела белую кокарду. Трестальон
прославился. Девиз nоn pluribus impar {Превыше всего (лат.) - девиз Людовика
XIV, "Короля-Солнца".} вновь появился в ореоле лучей, высеченных из камня,
на фасаде казармы Орсейской набережной, изображая солнце. Там, где прежде
помещалась императорская гвардия, теперь разместились мушкетеры. Сбитая с
толку всеми этими новшествами, триумфальная арка на Карусельной площади,
сплошь уставленная словно занемогшими изображениями побед, быть может, даже
испытывая некоторый стыд перед Маренго и Арколем, выпуталась из положения с
помощью статуи герцога Ангулемского.
Кладбище Мадлен, страшная братская могила 93-го года, украсилось
мрамором и яшмой, ибо с его землей был смешан прах Людовика XVI и Марии
-Антуанетты. Из глубины Венсенского рва поднялась надгробная колонна с
усеченным верхом, напоминающая о том, что герцог Энгиенский умер в том
месяце, когда был коронован Наполеон. Папа Пий VII, совершивший это
помазание на царство незадолго до этой смерти, благословил падение с тем же
спокойствием, с каким благословил возвышение.ВШенбруннепоявился
четырехлетний призрак, именовать которогоРимскимкоролемсчиталось
государственным преступлением. И все это свершилось, и все короли снова
заняли свои места, и властелин Европы был пленен, и старая форма правления
была заменена новой, и все, что было светом, и все, что было мраком на
земле, переместилось, потому что однажды летом, после полудня, пастух сказал
в лесу пруссаку: "Пройдите здесь, а не там".
1815 год походил на хмурый апрель. Старая, ядовитая, нездоровая
действительность приняла вид весеннего обновления. Ложь сочеталась браком с
1789 годом, "священное право" замаскировалось хартией, то, что было фикцией,
прикинулось конституцией, предрассудки, суеверия и тайные умыслы, уповая на
14-ю статью, перекрасились и покрылись лаком либерализма. Так меняют кожу
змеи.
Наполеон и возвысил и унизил человека. Во время этого блистательного
владычества материи идеал получил странное название идеологии.Какая
неосторожность со стороны великого человека отдать на посмеяние будущее! А
между тем народ - это пушечное мясо, влюбленное в своего канонира, - искал
его глазами. Где он? Что он делает? "Наполеон умер", - сказал один прохожий
инвалиду, участнику Маренго и Ватерлоо. "Это он - да умер? - воскликнул
солдат. - Много вы знаете!" Народноевоображениеобожествлялоэтого
поверженного во прах героя. Фон Европы после Ватерлоо стал мрачен. С
исчезновением Наполеона долгое время ощущалась огромная, зияющая пустота.
И в эту пустоту, как в зеркало, гляделись короли. Старая Европа
воспользовалась ею для своего преобразования. Возник Священныйсоюз.
"Прекрасный союз", - это было заранее предсказано роковым полем Ватерлоо
{Sainte Alliance - Священный союз: "Belle Alliance" "Прекрасный союз" -
название постоялого двора и холма, места третьей стоянки Наполеона во время
битвы под Ватерлоо.}.
Перед лицом этой старинной преобразованной Европы наметились очертания
новой Франции. Будущее, осмеянное императором, вступило в свои права. На
челе его сияла звезда - Свобода. Молодое поколение обратило к нему
восторженный взор. Странное явление - увлекались одновременно и будущим -
Свободой, и прошедшим - Наполеоном. Поражение возвеличило пораженного.
Бонапарт в падении казался выше Наполеона в славе. Те, кто торжествовал
победу, ощутили страх. Англия приказала сторожить Бонапарта Гудсону Лоу.
Франция поручила следить за ним Моншеню. Его спокойно скрещенные на груди
руки внушали тревогу тронам. Александр прозвал его: "моя бессонница". Страх
внушало им то, что было в нем от революции. Именно в этом находит свое
объяснение и оправдание бонапартистский либерализм. Этот призрак заставлял
трепетать старый мир. Королям не любо было и царствовать, когда на горизонте
маячила скала св. Елены.
Пока Наполеон томился в Лонгвуде, шестьдесят тысяч человек, павших на
поле Ватерлоо, мирно истлевали в земле, и что-то от их покоя передалось
всему миру. Венский конгресс, пользуясь этим, создал трактаты 1815 года, и
Европа назвала это Реставрацией.
Вот что такое Ватерлоо.
Но какое дело до него вечности? Весь этот ураган, вся эта туча, эта
война, затем этот мир, весь этот мрак ни на мгновение не затмили сияния того
великого ока, перед которым травяная тля, переползающая с одной былинки на
другую, равна орлу, перелетающему с башни на башню Собора Парижской
Богоматери.
Глава девятнадцатая. ПОЛЕ БИТВЫ НОЧЬЮ
Вернемся - этого требует наша книга - на роковое поле битвы.
18 нюня 1815 года было полнолуние. Светлая ночь благоприятствовала
яростной погоне Блюхера; она выдавала следы беглецов и, предавая злосчастные
войска во власть озверевшей прусской кавалерии, помогала резне. В бедствиях
можно иногда проследить это ужасное сообщничество ночи.
Когда последний пушечный залп умолк, равнина Мон-Сен-Жан опустела.
Англичане заняли лагерную стоянку французов; ночеватьвлагере
побежденного - обычай победителя. Свой бивуак они разбили по ту сторону
Россома. Пруссаки, увлекшись преследованием, ушлидальше.Веллингтон
направился в деревню Ватерлоо составлять рапорт лорду Батгерсту.
Изречение Sic vos поп vobis {"Так вы не для себя..." (лат.) - начало
стиха, который приписывался Вергилию.} очень подходит к деревушке Ватерлоо.
Там не происходило никакого сражения; деревня расположена на расстоянии
полумили от поля битвы. Мон-Сен-Жак был обстрелян из пушек, Гугомон сожжен,
Папелот сожжен, Плансенуа сожжено. Ге-Сент взят приступом. Бель-Альянс был
свидетелем дружеского объятия двух победителей; однако названия всех этих
мест смутно удержались в памяти, а на долю Ватерлоо, стоявшего в стороне,
достались все лавры.
Мы не принадлежим к числу поклонников войны. При случае мы всегда
говорим ей правду в глаза. Есть в войне устрашающая красота, о которой мы не
умалчиваем, но есть в ней, признаться, и уродство. Одна из самых невероятных
его форм - это поспешное ограбление мертвых вслед за победой. Утренняя заря,
занимающаяся после битвы, освещает обычно обнаженные трупы.
Кто совершает это? Кто порочит торжество победы? Чья подлая рука
украдкой скользит в ее карман? Кто те мошенники, которые обделывают свои
делишки за спиною славы? Некоторые философы, в томчислеВольтер,
утверждали, будто ими являются сами же творцы славы. Это все те же солдаты,
- говорят они, - и никто другой; оставшиеся в живых грабят мертвых. Днем -
герой, ночью - вампир. Они, мол, имеют некоторое право обшарить того, кого
собственными руками превратили в труп. Мы держимся иного мнения. Пожинать
лавры и стаскивать башмаки с мертвецов - на это неспособна одна и та же
рука.
Достоверно лишь, что вслед за победителями всегда крадутся грабители.
Однако солдаты к этому непричастны, особенно солдаты современные.
За каждой армией тянется хвост, - вот где следует искать виновников.
Существа, родственные летучим мышам, полуразбойники - полулакеи,все
разновидности нетопырей, возникающие в сумерках, которые именуются войной,
люди, облаченные в военные мундиры, но никогда не сражавшиеся, мнимые
больные, злобные калеки, подозрительные маркитанты, разъезжающие в тележках,
иногда даже со своими женами, и ворующие то, что сами продали, нищие,
предлагающие себя офицерам в проводники, обозная прислуга, мародеры - весь
этот сброд волочился во время похода за армией прежнего времени (мы не имеем
в виду армию современную) и даже получил на специальном языке кличку
"ползунов". Никакая армия и никакая нация за них не ответственны. Они
говорили по-итальянски - и следовали за немцами, говорили по-французски - и
следовали за англичанами. Один из таких подлецов, испанский "ползун",
болтавший по-французски на тарабарско-пикарском наречии, обманул маркиза де
Фервака, полагавшего, что это француз. Маркиз был убит и ограблен на поле
битвы под Серизолой в ночь после победы. Узаконенный грабеж породил
грабителя. Следствием отвратительного принципа: "жить на счет врага" явилась
язва, исцелить которую могла лишь суровая дисциплина. Существуют обманчивые
репутации; порой трудно понять, чему приписать необыкновенную популярность
иных полководцев, хотя бы и великих. Тюренн был любим своими солдатами за
то, что допускал грабеж - дозволенное зло является одним из проявлений
доброты; Тюренн был настолько добр, что разрешил предать Палатинат огню и
мечу. Количество присосавшихся к армии мародеров зависело от большей или
меньшей строгости главнокомандующего. В армиях Гоша и Марсо "ползунов"
совсем не было; следует отдать справедливость Веллингтону, что и в его армии
их было мало.
Тем не менее в ночь с 18 на 19 июня мертвецов раздевали. Веллингтон был
суров; он издал приказ беспощадно расстреливать каждого, кто будет пойман на
месте преступления. Но привычка грабить пускает глубокие корни. Мародеры
воровали на одном конце поля, в то время как на другом их расстреливали.
Зловеще светила луна над этой равниной.
Около полуночи какой-то человек брел, вернее, полз по направлению к
оэнской дороге. Это был, по-видимому, один из тех, о ком мы только что
говорили: не француз, не англичанин, не солдат, не землепашец, не человек, а
вурдалак, привлеченный запахом мертвечины и пришедший обобрать Ватерлоо,
понимая победу как грабеж. На нем была блуза, смахивавшая на солдатскую
шинель, он был труслив и дерзок, он продвигался вперед, но то и дело
оглядывался. Кто же был этот человек? Вероятно, ночь знала о нем больше, чем
день. Мешка при нем не было - очевидно, его заменяли вместительные карманы
шинели. Время от времени он останавливался, оглядывал поле, словно желая
убедиться, что за ним не следят, быстро нагибался, ворошил на земле что-то
безмолвное и неподвижное, затем выпрямлялся и незаметно уходил.Его
скользящая походка, его позы, его быстрые и таинственные движения придавали
ему сходство с теми злыми духами ночи, которые водятся среди развалин и
которых древние нормандские предания окрестили "шатунами".
Иные голенастые ночные птицы такими же силуэтами вырисовываются на фоне
болот.
Вглядевшись в окружающий туман, можно было заметить на некотором
расстоянии неподвижную и как бы спрятанную за лачугой,стоявшейу
Нивельского шоссе, на повороте дороги из Мон-Сен-Жан вБрен-л'Алле,
небольшую повозку маркитанта с верхом, крытым просмоленными прутьями ивняка.
В повозку впряжена была тощая кляча, щипавшая через удила крапиву. Внутри
фургона на ящиках и узлах сидела какая-то женщина. Быть может, существовала
какая-то связь между этой повозкой и этим бродягой.
Ночь была ясная. Ни облачка в вышине. Внизу лежала обагренная кровью
земля, а луна все так же отливала серебром. В этом проявлялось безучастие
неба. Ветви деревьев, подбитые картечью, но удерживаемые зацепившейся корой
от падения, покачивались на ночном ветру. Легкое дуновение, почти дыхание,
шевелило густой кустарник. По траве пробегала зыбь, словно последнее
содрогание отлетающих душ.
Издали неясно доносились шаги ходивших взад и вперед патрулей да оклики
дозорных в лагере англичан.
Гугомон и Ге-Сент все еще пылали, образуя на западе и на востоке два
ярких зарева, связанных между собою цепью сторожевых огней английского
лагеря, растянувшейся по холмам громадным полукругоминапоминавшей
рубиновое ожерелье с двумя карбункулами на концах.
Мы уже говорили о бедствии на оэнской дороге.
При одной мысли о том, сколько храбрецов там погибло и какою смертью,
сердце невольно содрогается.
Если существует на свете что-либо ужасное, если есть действительность,
превосходящая самый страшный сон, то это: жить, видеть солнце, быть в
расцвете сил, быть здоровым и радостным, смеяться над опасностью, лететь
навстречу ослепительной славе, которую видишь впереди, ощущать, как дышат
легкие, как бьется сердце, как послушна разуму воля, говорить, думать,
надеяться, любить, иметь мать, иметь жену, иметь детей, обладать знаниями, -
и вдруг, даже не вскрикнув, в мгновение ока рухнуть в бездну, свалиться,
скатиться, раздавить кого-то, быть раздавленным, видеть хлебные колосья над
собой, цветы, листву, ветви и быть не в силах удержаться, сознавать, что
сабля твоя бесполезна, ощущать под собой людей, над собой лошадей, тщетно
бороться, чувствовать, как, брыкаясь, лошадь в темноте ломает тебе кости,
как в глаз тебе вонзается чей-то каблук, яростно хватать зубами лошадиные
подковы, задыхаться, реветь, корчиться, лежать внизу и думать: "Ведь только
что я еще жил!"
Там, где во время этого ужасного бедствия раздавались хрипение и стоны,
теперь царила тишина. Дорога в ложбине была доверху забита трупами лошадей и
всадников. Жуткое зрелище! Откосы исчезли. Трупы сравняли дорогу с полем и
лежали вровень с краями ложбины, как утрясенный четверик ячменя. Груда
мертвецов на более возвышенной части, река крови в низменной - такова была
эта дорога вечером 18 июня 1815 года. Кровь текла даже через Нивельское
шоссе, образуя огромную лужу перед засекой, преграждавшей шоссе в том месте,
на которое до сей поры обращают внимание путешественников. Как помнит
читатель, кирасиры обрушились в овраг оэнской дороги с противоположной
стороны - со стороны Женапского шоссе. Количество трупов на дороге зависело
от большей или меньшей ее глубины. Около середины, где дорога становилась
ровной и где прошла дивизия Делора, слой мертвых тел был тоньше.
Ночной бродяга, которого мы видели мельком, шел в этом направлении. Он
рылся в этой огромной могиле. Он разглядывал ее. Он делал отвратительный
смотр мертвецам. Он шагал по крови.
Вдруг он остановился.
В нескольких шагах от него, на дороге, там, где кончалось нагромождение
трупов, из-под груды лошадиных и человеческих останков выступала рука,
освещенная луной.
На одном из пальцев этой руки что-то блестело; то был золотой перстень.
Бродяга нагнулся, присел на корточки, а когда встал, то перстня на
пальце уже не было.
Собственно, он не встал - он остался на коленях, в неловкой позе
оторопевшего человека, спиной к мертвецам, всматриваясь в даль, всей
тяжестью тела навалившись напальцы,которымиупиралсявземлю,
настороженный, с приподнятой над краем рва головой. Повадки шакала вполне
уместны при совершении некоторых действий.
Затем он выпрямился, но тут же подскочил на месте. Он почувствовал, как
кто-то ухватил его сзади. Он оглянулся. Вытянутые пальцы руки сжались,
вцепившись в полу его шинели.
Честный человек испугался бы, а этот ухмыльнулся.
- Гляди-ка! - сказал он. - Это, оказывается, покойничек! Ну, мне куда
милей выходец с того света, чем жандарм!
Рука между тем ослабела и выпустила его. Усилие не может быть
длительным в могиле.
- Вот оно что! - пробормотал бродяга. - Мертвец-то жив! Ну-ка,
посмотрим!
Он снова наклонился, разбросал кучу, отвалил то, что мешало, ухватился
за руку, высвободил голову, вытащил тело и спустя несколько минут поволок по
дороге во тьме если не бездыханного, то во всяком случае потерявшего
сознание человека. Это был кирасир, офицер и даже, как видно, в высоком
чине: из-под кирасы виднелся толстый золотой эполет; каски на нем не было.
Глубокая рана от удара саблей пересекала лицо, залитое кровью. Впрочем, руки
и ноги, по-видимому, у него остались целы благодаря тому, что по какой-то
счастливой, если только это слово здесь подходит, случайности мертвецы
образовали над ним что-то вроде свода, предохранившего его от участи быть
раздавленным. Глаза его были сомкнуты.
На кирасе у него висел серебряный крест Почетного легиона.
Бродяга сорвал его, и крест тут же исчез в одном из тайников его
шинели.
Затем он нащупал карман для часов, обнаружил часы и взял их. Потом
обшарил жилетные карманы, нашел кошелек и присвоил его себе.
Когда его старания помочь умирающему достигли этой стадии, офицер
внезапно открыл глаза.
- Спасибо, - пробормотал он слабым голосом.Резкостьдвижений
прикасавшегося к нему человека, ночная прохлада, свободно вдыхаемый свежий
воздух вернули ему сознание.
Бродяга ничего не ответил. Он насторожился. В отдалении послышались
шаги: вероятно, приближался патруль.
- Кто выиграл сражение? - чуть слышным от смертельной слабости голосом
спросил офицер.
- Англичане, - ответил грабитель.
Офицер продолжал:
- Поищите в моих карманах. Вы найдете там часы и кошелек. Возьмите их
себе. Это было уже сделано. Однако бродяга сделал вид, что ищет, потом
ответил:
- Карманы пусты.
- Меня ограбили, - сказал офицер. - Жаль! Это досталось бы вам.
Шаги патрульных слышались все отчетливее.
- Кто-то идет, - прошептал бродяга, собираясь встать.
Офицер, с трудом приподняв руку, удержал eгo:
- Вы спасли мне жизнь. Кто вы?
Грабитель быстрым шепотом ответил:
- Я, как и вы, служу во французской армии. Сейчас я должен вас
оставить. Если меня здесь схватят, я буду расстрелян. Я спас вам жизнь.
Теперь сами выпутывайтесь из беды как знаете.
- В каком вы чине?
- Сержант.
- Ваша фамилия?
- Тенардье.
- Я не забуду - сказал офицер. - А вы запомните мою. Моя фамилия
Понмерси.
* КНИГА ВТОРАЯ. КОРАБЛЬ "ОРИОН" *
Глава первая. НОМЕР 24601 СТАНОВИТСЯ НОМЕРОМ 9430
Жан Вальжан был опять арестован.
Читатель не посетует, если мы не станем задерживаться на печальных
подробностях этого события. Мы ограничимся тем, что приведем две краткие
заметки, опубликованные вгазетахнесколькомесяцевспустяпосле
удивительного происшествия в Монрейле-Приморском.
Это короткие заметки, но не следует забывать, что в то время еще не
существовало Судебной газеты.
Первую заметку мы заимствуем из газеты Белое знамя. Она датирована 25
июля 1823 года.
"Один из округов Па-де-Кале явился ареной необычайного происшествия.
Неизвестно откуда появившийся человек по имени Мадлен несколько лет тому
назад, благодаря новым способам производства, возобновил старинный местный
промысел - выделку искусственного гагата и мелких изделий из черного стекла.
На этом он нажил значительное состояние и, не будем скрывать, обогатил
округ. За его заслуги он был избран мэром. Полиция обнаружила, что Мадлен
был не кто иной, как нарушивший распоряжение о месте жительства бывший
каторжник, приговоренный в 1796 году за кражу, по имени Жан Вальжан. Жан
Вальжан был снова заключен в острог. По-видимому, до своего ареста ему
удалось получить в банкирской конторе г-на Лафитасвойпревышавший
полмиллиона вклад; эту сумму он нажил, как говорят, вполне законно, на своем
предприятии. Узнать, куда он ее спрятал, после того как его отправили на
галеры в Тулон, установить не удалось".
Вторая, более подробная заметка взята из Парижской газеты от того же
числа.
"Отбывший срок и освобожденный каторжник по имени Жан Вальжан предстал
перед уголовным судом Вара при обстоятельствах, заслуживающих внимания Этому
негодяю удалось обмануть бдительность полиции, он переменил имя и добился
того, что его избрали мэром одного из наших северных городков. В этом городе
он открыл довольно крупное предприятие. Но в конце концов он был разоблачен
и задержан благодаря неутомимому усердиюпрокурорскогонадзора.Он
сожительствовал с публичной женщиной, которая в момент его ареста скончалась
от душевною потрясения. Этот негодяй, обладающий силой Геркулеса нашел
способ бежать, но спустя три или четыре дня полиция вновь задержала его, уже
в Париже, в тот момент, когда он садился в один из небольших дилижансов,
курсирующих между селом Монфермейль (округ Сены и Уазы) и столицей. Говорят,
что он воспользовался несколькими днями свободы и вынул значительную сумму
денег, помещенную им у одного из наших виднейших банкиров. Эту сумму
исчисляют в шестьсот-семьсот тысяч франков. Согласно обвинительному акту он
запрятал деньги в таком месте, которое было известно ему одному, и
конфисковать деньги не удалось. Как бы то ни было, вышеупомянутый Жан
Вальжан был доставлен в уголовный суд Барского округа, где ему было
предъявлено обвинение в вооруженном нападении на большой дороге, около
восьми лет тому назад, на одного из тех славных малых, которые, как говорит
в своих бессмертных строках фернейский патриарх, -
Приходят из Савойи каждый год
И сажею забитый дымоход.
Искусно в вашем доме прочищают.
Бандит отказался от защиты. В мастерски построенном и красноречивом
выступлении государственного прокурора доказывалось, что кража совершена при
содействии сообщников и что Жан Вальжан является членом воровской шайки,
орудующей на юге. На основании этого Жан Вальжан был признан виновным и
приговорен к смертной казни. Преступник отказался подать кассационную
жалобу. Король, по бесконечному милосердию своему,пожелалсмягчить
наказание, заменив смертную казнь бессрочной каторгой. Жан Вальжан был
тотчас же отправлен в Тулон на галеры".
Еще не было забыто, что у Жана Вальжана вМонрейле-Приморском
существовали связи с духовными лицами. Некоторые газеты, в частности
Конституционалист, изобразили смягчение приговора как торжество партии
духовенства.
Жан Вальжан переменил на каторге номер. Он стал называться номером
9430.
Чтобы уже не возвращаться к этому вопросу, заметим, что вместе с
господином Мадленом из Монрейля-Приморского исчезлоиблагосостояние
города. Во всяком случае, все, что предвидел он в тревожную, полную сомнений
ночь, сбылось: не стало его, не стало и души города. После его падения в
Монрейле начался жестокий дележ, неизбежный при крушениивыдающегося
человека, роковой распад процветавшего дела, который ежедневно втихомолку
совершается в обществе и который история заметила только однажды, ибо
произошел он после смерти Александра Великого. Лейтенанты возводят себя в
сан королей; подмастерья объявляют себя хозяевами. Возникли зависть и
соперничество. Обширные мастерские г-на Мадлена были закрыты, строения
превратились в руины, рабочие разбрелись. Одни оставили край, другие
оставили ремесло. Все начало делаться в малых, а не в больших масштабах; для
наживы, но не для всеобщего блага. Связующее начало исчезло; возникли
конкуренция и ожесточение. Г-н Мадлен стоял во главе всего и всем управлял.
Он пал - и каждый принялся тянуть в свою сторону. Дух созидания тотчас
сменился духом борьбы, сердечность - черствостью, благожелательное ко всем
отношение организатора - взаимной ненавистью. Нити, завязанныег-ном
Мадленом, спутались и порвались, способ производства подменили, продукцию
обесценили, доверие убили; с уменьшением заказов снизился и сбыт, заработок
рабочих упал, мастерские остановились, наступило разорение. И ничего больше
не делалось для бедных. Исчезло все.
Даже государство заметило, что где-то кого-то не стало. Меньше чем
черезчетырегодапосле приговора уголовного суда, который
засвидетельствовал в интересах каторжных тюрем тождество г-на Мадлена с
Жаном Вальжаном, издержки по взиманию налогов в округе Монрейля-Приморского
удвоились, и в феврале 1827 года г-н де Виллель сделал об этом публичное
заявление.
Глава вторая, В КОТОРОЙ ЧИТАТЕЛИ НАЙДУТ ДВУСТИШИЕ, СОЧИНЕННОЕ, БЫТЬ МОЖЕТ, ДЬЯВОЛОМ
Прежде чем продолжить нашу повесть, мы считаем нелишним рассказать с
некоторыми подробностями об одном странном случае, происшедшем в Монфермейле
приблизительно в то же время и, быть может, подтверждающем некоторые
предположения государственного прокурора.
В окрестностях Монфермейля сохранилось старинное поверье, тем более
примечательное и любопытное, что народное поверье в такой непосредственной
близости от Парижа - это то же, что алоэ в Сибири. Мы принадлежим к числу
тех, кто чтит все, что можно рассматривать как редкое растение. Вот оно, это
монфермейльское поверье. Дьявол с незапамятных времен избрал монфермейльский
лес местом, где он укрывал свои сокровища. Кумушки утверждали, будто не диво
встретить здесь в сумерки, в лесной глуши, черного человека, в сабо, в
холщовых шароварах и блузе, похожего не то на ломового извозчика, не то на
дровосека. Приметен он тем, что на голове у него вместо колпака или шляпы
- огромные рога. Это действительно важная примета. Обычно этот человек занят
тем, что роет яму. Существуют три способа извлeчь выгоду из этой встречи.
Первый - приблизиться к нему и заговорить с ним. Тогда ты увидишь, что этот
человек - обыкновенный крестьянин, что черным он кажется от сгустившихся
сумерек, что никакой ямы он не роет, а косит траву для своих коров; то же,
что принимают за его рога, - просто-напросто торчащие у него за спиной вилы,
зубья которых в измененной вечерним освещением перспективе кажутся рогами на
его голове. Ты возвращаешься домой и через неделю умираешь. Второй способ -
наблюдать за ним, дождаться, когда он выроет яму, опять засыплет ее и уйдет;
тогда надо быстро подбежать к ней, разрыть и овладеть "сокровищем", которое
туда, без сомнения, спрятал черный человек. В этом случае ты умрешь через
месяц. Наконец, третий способ - совсем не заговаривать с черным человеком,
не глядеть на него, а убежать со всех ног, Тогда ты проживешь до года.
Все три способа имеют свои неудобства, но второй представляет по
крайней мере то преимущество, что, правда, всего лишь на месяц, ты овладеешь
сокровищем, и потому этот способ считается предпочтительным. Смельчаки,
которые всюду пытают счастье, как уверяют люди, раскапывали ямы, вырытые
черным человеком, и пробовали обокрасть дьявола. По-видимому, результаты
подобных действий оказывались весьма скромными, если верить преданию, и
особенно - двум загадочным стихам на варварской латыни, которые по этому
поводу сочинил зловредный нормандский монах по имени Трифон, кое-что
смекавший в колдовстве. Трифон погребен в аббатстве Сен-Жермен в Бошервиле,
близ Руана, и на его могиле родятся жабы.
Итак, приходится затрачивать огромные усилия, ибо эти ямы обычно очень
глубоки; потеешь, роешь, трудишься целую ночь (это делается ночью), рубаха
вся взмокнет, свеча сгорит, мотыга зазубрится, и когда, наконец, докопаешься
до дна ямы, когда "сокровище" - твое, что же ты находишь? Что представляет
собой это сокровище дьявола? Иногда су, иногда экю или камень, а то скелет
или окровавленный труп; порой это привидение, сложенное вчетверо, как лист
бумаги, лежащий в бумажнике, а бывает и так, что вообще ничего не находишь.
Обо всем этом, по-видимому, и сообщают нескромным и любопытным людям стихи
Трифона:
Fodit, et in fossa thesauros condit opaca
As, nummos, lapides, cadaver, simulacra, nihilque {*}.
{* Он копает яму и прячет в этот тайник сокровища: деньги, монеты,
камни, трупы, призраки и ничто (лат.).}
Как будто и теперь еще там находят то пороховницу с пулями, то старую
засаленную и порыжевшую колоду карт, которой, несомненно, играл сам дьявол.
О последних двух находках Трифон не упоминает, но следует принять во
внимание, что Трифон жил в XII веке и что вряд ли у дьявола хватило бы ума
изобрести порох до Роджера Бэкона, а карты - до Карла VI.
Впрочем, тот, кто будет играть в эти карты, может быть уверен, что он
проиграется в пух и прах; что же касается пороха из пороховницы, то он
обладает свойством взрываться прямо вам в лицо.
Так вот, вскоре после того как прокурорскому надзору показалось, что
бывший каторжник Жан Вальжан во время своего кратковременного побега бродил
вблизи Монфермейля, люди в этом самом сельце заметили, что один старый
шоссейный рабочий, по прозвищу Башка, частенько "делает вылазки" в лес. В
тех краях поговаривали, будто Башка был когда-то на каторге; он находился
под наблюдением полиции, а так как он нигде не находил себе работы, то
администрация нанимала его за низкую плату на починку шоссе между Ганьи и
Ланьи.
На этого Башку все местные жители поглядывали косо. Он был слишком
пoчтитeлeн, слишком смирен, перед каждым ломал шапку, трепетал перед
жандармами и заискивающе им улыбался. Подозревали его в связи с разбойничьей
шайкой, в том, что он с наступлением темноты устраивает засады в кустах. В
его пользу говорило лишь то, что он был пьяница.
А заметили за ним вот что.
С некоторых пор Башка очень рано кончал настилку щебня и починку дороги
и уходил со своей киркой в лес. Его встречали под вечер на пустынных
лужайках, в лесной чаще, где он как будто что-то искал, а иногда рыл ямы.
Проходившие мимо кумушки принимали его с первого взгляда за Вельзевула, а
потом хоть и узнавали Башку, но это отнюдь не успокаивало их. Такие встречи,
казалось, сильно раздражали его. Не было сомнений, чтоонизбегал
постороннего взора и что в его поступках кроется тайна.
В селе говорили: "Ясно, как божий день, что где-то появился дьявол.
Башка видел его и теперь разыскивает. У кого, у кого, а у него хватит
смекалки заграбастать кубышку Люцифера". Вольнодумцыдобавляли:"Еще
посмотрим, кто кого надует: Башка Сатану или Сатана Башку". Старухи при этом
усиленно крестились.
Однако блуждания Башки по лесу кончились, и он вернулся к своей обычной
работе на шоссе. Люди стали судачить о другом.
Все же некоторые продолжали любопытствовать, полагая, что за этим,
вероятно, что-то кроется, - не баснословные сокровища, упоминаемые в
легенде, а какая-нибудь неожиданная находка,болееосновательнаяи
осязаемая, чем банковые билеты дьявола, и что в какой-то степени тайну ее
этот шоссейный рабочий, несомненно, разгадал. Больше всех заинтересовались
этим школьный учитель и трактирщик Тенардье, друживший с кем попало и не
погнушавшийся сблизиться с Башкой.
- Правда, он был на каторге, - говорил Тенардье. - Но, господи боже
мой, никогда нельзя знать, кто там сейчас и кому там быть суждено!
Однажды вечером школьный учитель заявил, что в былое время правосудие
занялось бы вопросом о том, что делал Башка в лесу, и, конечно, принудило бы
его заговорить, а в случае необходимости подвергло бы его пытке водой.
- Подвергнем его пытке вином, - сообразил Тенардье.
Оба приложили все старания, чтобы напоить старого бродягу. Башка выпил
много, но сказал мало. С изумительным искусством и в точной пропорции он
сумел сочетать жажду пропойцы со сдержанностью судьи. Все же, упорно
возвращаясь к интересующему их предмету, а также объединяя и сопоставляя
некоторые вырвавшиеся у него туманные выражения, Тенардье и школьный учитель
представили себе такую картину.
Однажды Башка, отправившись рано утром на работу, очень удивился,
заметив в лесу под кустом лопату и кирку, "вроде как припрятанные". Но он
решил, что эта лопата и кирка принадлежат водовозу, дядюшке Шестипечному, и
на этом успокоился. Однако вечером, притаившись за большим деревом так, что
сам не мог быть никем замечен, он увидел, что по дороге, ведущей в глубь
леса, идет "один человек, не из местных жителей, которого он, Башка.
прекрасно знал". В переводе Тенардье это означало: товарищ по каторге. Башка
наотрез отказался назвать его имя. Этот егознакомецнессверток
четырехугольной формы, вроде большой коробки или сундучка. Башка удивился.
Только несколько минут спустя ему пришло на ум последовать за "знакомцем".
Но было уже поздно: тот скрылся в лесной чаще, тьма сгустилась, и Башка не
мог бы догнать его. Тогда он решил наблюдать за лесной опушкой. "Ночь была
лунная". Спустя не то два, не то три часа Башка увидел, что из кустарника
вышел тот самый человек, и нес он уже не сундучок, а кирку и лопату. Башка
дал ему возможность удалиться, даже не заговорив с ним, ибо знал, что этот
втрое сильнее его, вооружен киркой и, конечно, убьет его, если припомнит или
если увидит, что и его узнали. Трогательное выражение чувств у двух
повстречавшихся старых друзей! Но лопата и кирка были для Башки как бы лучом
света. Он помчался к тому кусту, где был утром, но ничего не нашел. Из этого
он заключил, что знакомец его, углубившись в лес, вырыл киркой яму, запрятал
в нее сундучок и закопал яму лопатой. Так как сундучок был слишком мал для
того, чтобы в нем мог поместиться труп, то, значит, в нем были деньги. Вот
почему Башка предпринял розыски. Он обследовал, изрыл и обыскал весь лес,
обшарил все места, где ему казалось, что земля свежевскопана. Напрасно!
Он ничего не "добыл". В Монфермейле стали об этом забывать. Только
некоторые бесстрашные кумушки все еще повторяли: "Будьте уверены, что
шоссейный рабочий из Ганьи всю эту кутерьму не зря затеял: тут наверняка
объявился дьявол".
Глава третья, ИЗ КОТОРОЙ ВИДНО, ЧТО НАДО ПРЕДВАРИТЕЛЬНО ПОРАБОТАТЬ НАД ЗВЕНОМ ЦЕПИ, ЧТОБЫ ПОТОМ РАЗБИТЬ ЕГО ОДНИМ УДАРОМ МОЛОТКА
В конце октября того же 1823 года жители Тулона увидели, что после
жестокой бури в их гавань вошел корабль "Орион", чтобы исправить некоторые
повреждения. Впоследствии этот корабль нес службу учебного судна в Бресте, а
в то время он еще числился в средиземноморской эскадре.
Это судно, как оно ни было разбито, ибо море основательно потрепало
его, все же произвело внушительное впечатление, выйдя на рейд. На нем
развевался - теперь уже не помню, какой - флаг; в его честь по уставу
полагался салют из одиннадцати пушечных залпов; "Орион" отвечал выстрелом на
выстрел; итого двадцать два выстрела. Было подсчитано, что вместе с
орудийными залпами для воздания королевских и военных почестей, для обмена
изысканно вежливыми приветствиями, согласно правилам этикета, а также
установленному порядку на рейдах и цитаделях, вместе с ежедневными пушечными
салютами всех крепостей и всех военных кораблей при восходе и заходе солнца,
при открытии и закрытии ворот и пр., и пр., цивилизованный мир на всем
земном шаре каждые двадцать четыре часа производит сто пятьдесят тысяч
холостых выстрелов. Если считать, что каждый пушечный выстрел стоит шесть
франков, то это составляет девятьсот тысяч франков в день, триста миллионов
в год, превращающихся в дым. Это только небольшая подробность. Тем временем
бедняки умирают с голоду.
1823 год был годом, который Реставрация окрестила "эпохой Испанской
войны".
Эта война заключала в себе много событий и множество особенностей.
Здесь дело шло о важнейших семейных интересах дома Бурбонов, о его
французской ветви, помогающей и покровительствующей ветви мадридской, -
иначе говоря, выполняющей долг старшинства; об очевидном возврате к нашим
национальным традициям, осложненным зависимостью и подчинением северным
кабинетам; о его светлости герцоге Ангулемском, прозванном либеральными
газетами "героем Андюжара", который в позе триумфатора, не вязавшейся с его
безмятежным обликом, укрощал старый реальный террор инквизиции, схватившийся
с химерическим террором либералов; о воскресших, к великому ужасу знатных
вдов, санкюлотах, под именем descamisados {Безрубашечники (исп.).}; о
монархизме, ставящем препоны прогрессу, получившему название анархии; о
внезапно прерванной подспудной деятельности теорий 89-го года; о запрете,
наложенном Европой на совершающую кругосветное путешествие французскую
мысль; о стоящем рядом с престолонаследником Франции генералиссимусе принце
Кариньяне - впоследствии Карле-Альберте, который принималучастиев
крестовом походе королей против народов, пойдя добровольцем и пристегнув к
своему мундиру гренадерские, красной шерсти, эполеты. Здесь дело шло о вновь
выступивших в поход солдатах Империи, постаревших после восьмилетнего
отдыха, грустных и уже под белой кокардой; отрехцветномзнамени,
развевающемся на чужбине над героической горсточкой французов, подобно тому
как развевалось тридцать лет тому назад в Кобленце белое знамя; о монахах,
присоединившихся к нашим ветеранам; о духе свободыинововведений,
усмиренном штыками, о принципах, уничтоженных пушечными выстрелами; о
Франции, разрушающей своим оружием то, что было создано ее мыслью. Наконец,
здесь дело шло о продажности вражеских генералов, о нерешительности солдат,
о городах, осажденных не столько тысячами штыков, сколько миллионами
франков; о полном отсутствии военной опасности, наряду с возможностью
взрыва, как это случается во внезапно захваченном и занятом неприятелем
минированном подкопе. Здесь было мало пролитой крови, мало чести для
завоевателей, здесь был позор для некоторых, а славы не было ни для кого.
Такова была эта война, затеянная принцами королевской крови, потомками
Людовика XIV, и руководимая полководцами, преемниками Наполеона. Ей выпала
печальная, участь: она не осталась в памяти ни как пример великой войны, ни
как пример великой политики.
Эта война насчитывает несколько серьезных операций, - взятие Трокадеро
является одной из блестящих военных побед; но в целом, повторяем, трубы этой
кампании звучали надтреснуто, все вместе внушало сомнение, и история
одобряет то, что Франция не сразу согласилась признать этот лжетриумф.
Бросалосьвглаза,чтонекоторыеиспанскиеофицеры, обязанные
сопротивляться, сдавались слишком поспешно, к победе примешивалась мысль о
лихоимстве: казалось, здесь скорее имеет место подкуп генералов, чем
выигранные сражения, и солдаты-победители возвращались униженными. Эта война
действительно умаляла достоинство нации, в складках ее знамени читалось:
"Французский банк".
Солдаты войны 1808 года, на которых так страшно обрушилась осажденная
ими Сарагоса, в 1823 году хмурились оттого, что перед ними так легко
распахивались ворота крепостей, и начинали жалеть о Палафоксе. Таков нрав
французов, предпочитающих лучше видеть передсобойРастопчина,чем
Бальестероса.
Еще важнее то обстоятельство, что, оскорбляя дух французской армии,
война возмущала и дух демократии. То был замысел порабощения. В этой
кампании конечной целью французского солдата, сынадемократии,было
завоевание рабства для других. Отвратительное противоречие! Франция рождена
для того, чтобы пробуждать дух народов, а не подавлять его. С 1792 года все
революции в Европе - это французская революция: сияние свободы излучает
Франция. Это излучение подобно солнечному. "Слепец, кто этого не видит!" -
воскликнул Бонапарт.
Таким образом, война 1823 года была одновременно покушениемна
великодушную испанскую нацию и покушением на французскую революцию. И
творила это чудовищное насилие Франция; правда, по принуждению, ибо, за
исключением войн освободительных, все, что совершают армии, они совершают по
принуждению. "Пассивное повиновение" - вот что определяет их действия. Армия
представляет собою странный шедевр расчета, при котором сила извлекается из
огромной суммы бессилия. Так объясняется война, затеянная человечеством
против человечества и вопреки человечеству.
Для Бурбонов война 1823 года была роковой. Они приняли ее за успех. Они
совершенно упустили из виду, какая опасность таится в удушении идеи путем ее
запрета. В своей наивности они забылись до такой степени, что, придя к
власти, узаконили, как одну из основ своей силы, широчайшую терпимость к
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145
146
147
148
149
150
151
152
153
154
155
156
157
158
159
160
161
162
163
164
165
166
167
168
169
170
171
172
173
174
175
176
177
178
179
180
181
182
183
184
185
186
187
188
189
190
191
192
193
194
195
196
197
198
199
200
201
202
203
204
205
206
207
208
209
210
211
212
213
214
215
216
217
218
219
220
221
222
223
224
225
226
227
228
229
230
231
232
233
234
235
236
237
238
239
240
241
242
243
244
245
246
247
248
249
250
251
252
253
254
255
256
257
258
259
260
261
262
263
264
265
266
267
268
269
270
271
272
273
274
275
276
277
278
279
280
281
282
283
284
285
286
287
288
289
290
291
292
293
294
295
296
297
298
299
300
301
302
303
304
305
306
307
308
309
310
311
312
313
314
315
316
317
318
319
320
321
322
323
324
325
326
327
328
329
330
331
332
333
334
335
336
337
338
339
340
341
342
343
344
345
346
347
348
349
350
351
352
353
354
355
356
357
358
359
360
361
362
363
364
365
366
367
368
369
370
371
372
373
374
375
376
377
378
379
380
381
382
383
384
385
386
387
388
389
390
391
392
393
394
395
396
397
398
399
400
401
402
403
404
405
406
407
408
409
410
411
412
413
414
415
416
417
418
419
420
421
422
423
424
425
426
427
428
429
430
431
432
433
434
435
436
437
438
439
440
441
442
443
444
445
446
447
448
449
450
451
452
453
454
455
456
457
458
459
460
461
462
463
464
465
466
467
468
469
470
471
472
473
474
475
476
477
478
479
480
481
482
483
484
485
486
487
488
489
490
491
492
493
494
495
496
497
498
499
500
501
502
503
504
505
506
507
508
509
510
511
512
513
514
515
516
517
518
519
520
521
522
523
524
525
526
527
528
529
530
531
532
533
534
535
536
537
538
539
540
541
542
543
544
545
546
547
548
549
550
551
552
553
554
555
556
557
558
559
560
561
562
563
564
565
566
567
568
569
570
571
572
573
574
575
576
577
578
579
580
581
582
583
584
585
586
587
588
589
590
591
592
593
594
595
596
597
598
599
600
601
602
603
604
605
606
607
608
609
610
611
612
613
614
615
616
617
618
619
620
621
622
623
624
625
626
627
628
629
630
631
632
633
634
635
636
637
638
639
640
641
642
643
644
645
646
647
648
649
650
651
652
653
654
655
656
657
658
659
660
661
662
663
664
665
666
667
668
669
670
671
672
673
674
675
676
677
678
679
680
681
682
683
684
685
686
687
688
689
690
691
692
693
694
695
696
697
698
699
700
701
702
703
704
705
706
707
708
709
710
711
712
713
714
715
716
717
718
719
720
721
722
723
724
725
726
727
728
729
730
731
732
733
734
735
736
737
738
739
740
741
742
743
744
745
746
747
748
749
750
751
752
753
754
755
756
757
758
759
760
761
762
763
764
765
766
767
768
769
770
771
772
773
774
775
776
777
778
779
780
781
782
783
784
785
786
787
788
789
790
791
792
793
794
795
796
797
798
799
800
801
802
803
804
805
806
807
808
809
810
811
812
813
814
815
816
817
818
819
820
821
822
823
824
825
826
827
828
829
830
831
832
833
834
835
836
837
838
839
840
841
842
843
844
845
846
847
848
849
850
851
852
853
854
855
856
857
858
859
860
861
862
863
864
865
866
867
868
869
870
871
872
873
874
875
876
877
878
879
880
881
882
883
884
885
886
887
888
889
890
891
892
893
894
895
896
897
898
899
900
901
902
903
904
905
906
907
908
909
910
911
912
913
914
915
916
917
918
919
920
921
922
923
924
925
926
927
928
929
930
931
932
933
934
935
936
937
938
939
940
941
942
943
944
945
946
947
948
949
950
951
952
953
954
955
956
957
958
959
960
961
962
963
964
965
966
967
968
969
970
971
972
973
974
975
976
977
978
979
980
981
982
983
984
985
986
987
988
989
990
991
992
993
994
995
996
997
998
999
1000