- Теперь вы видите, что я Жан Вальжан, - сказал он.
В этой зале не было больше ни судей, ни обвинителей, ни жандармов;
здесь были только напряженные взгляды и растроганные сердца. Ни один человек
не помнил о той роли, которую ему надлежало играть; товарищ прокурора забыл,
что он здесь для того, чтобы обвинять, председатель - что он здесь для того,
чтобы председательствовать, защитник - что он здесь для того, чтобы
защищать. Поразительная вещь: ни один вопрос не был задан, ни один из
представителей власти не вмешался. Особенность возвышенных зрелищ состоит в
том, что они захватывают все души и всех свидетелей превращают в зрителей.
Никто, быть может, не отдавал себе отчета в своих чувствах; никто, конечно,
не понимал, что перед ним сияет свет великой души; но все чувствовали себя
внутренне ослепленными.
Теперь уже не было сомнений, что перед судом стоит настоящий Жан
Вальжан. Это было ясно как день. Его появление рассеяло мрак, окутывавший
дело еще несколько минут назад. Никакие объяснения были уже не нужны, все
присутствовавшие, словно пронзенные электрической искрой, словно по наитию,
поняли сразу и с первого взгляда простую, но изумительную историю человека,
который пришел донести на себя, чтобы другой человек не был осужден вместо
него. Подробности, колебания, мелкие затруднения потонули во всепоглощающем
сиянии этого поступка.
Впечатление длилось недолго, но оно было непреодолимо.
- Я не хочу больше нарушать порядок судебного заседания, - продолжал
Жан Вальжан. - Никто не задерживает меня, и я ухожу. У меня еще много дела.
Господин товарищ прокурора знает, кто я, знает, куда я еду, и может
арестовать меня, когда ему будет угодно.
Он направился к выходу. Ни один голос не раздался ему вслед, ни одна
рука не поднялась, чтобы ему помешать. Толпа расступилась, давая ему дорогу.
В эту минуту в нем было что-то божественное, что-то такое, благодаря чему
тысячи людей почтительно расступаются перед одним человеком. Он медленно
прошел сквозь толпу. Неизвестно, кто отворил ему дверь, достоверно одно -
она распахнулась перед ним, когда он подошел к ней. На пороге он обернулся и
сказал:
- Господин товарищ прокурора! Я в вашем распоряжении.
Затем он повернулся к публике:
- Вы все, - все, кто находится здесь, - наверное, считаете меня
достойным сожаления, не так ли? Боже мой! А я, когда подумаю о том, чего я
чуть было не сделал, считаю себя достойным зависти. И все-таки я предпочел
бы, чтобы всего этого не случилось.
Он вышел, и дверь затворилась за ним так же, как и отворилась, ибо тот,
кто совершает высокие деяния, может быть уверен в том, что в толпе всегда
найдутся люди, готовые оказать ему услугу.
Менее чем через час вердикт присяжных снял всякое обвинение с лица,
именуемого Шанматье, и Шанматье, немедленно выпущенный на свободу, ушел
пораженный, решив, что все сошли с ума, и ничего не понимая во всем этом
бреде.
* КНИГА ВОСЬМАЯ. УДАР РИКОШЕТОМ
Глава первая. В КАКОМ ЗЕРКАЛЕ ГОСПОДИН МАДЛЕН ВИДИТ СВОИ ВОЛОСЫ
Светало. Фантина провела всю ночь в жару, не смыкая глаз, однако
бессонница ее была полна радостных видений; под утрооназаснула.
Воспользовавшись этим, сестра Симплиция, ни на шаг не отходившая от больной,
пошла приготовить ей новую порцию хинной настойки. Почтенная сестра уже
несколько минут находилась в больничной аптеке и, низко нагнувшись над
снадобьями и пузырьками, напряженно всматривалась в предметы, еще окутанные
предутренней мглой. Вдруг она повернула голову и слегка вскрикнула - перед
ней стоял г-н Мадлен. Он вошел в комнату совершенно бесшумно.
- Как! Это вы, господин мэр? - воскликнула она.
Он спросил вполголоса:
- Как здоровье этой бедной женщины?
- Сейчас ничего. Но, знаете, вчера она порядков напугала нас.
И тут сестра рассказала ему о том, что произошло накануне, о том, что
Фантине было очень худо, а теперь лучше, так как она думает, что г-н мэр
уехал в Монфермейль за ее дочуркой. Сестра не решилась расспрашивать г-на
мэра, но по его виду она сразу поняла, что он приехал не оттуда.
- Это хорошо, - сказал он, - вы правильно поступили, что не разуверяли
ее.
- Да, господин мэр, - продолжала сестра, - но что мы ей скажем теперь,
когда она увидит вас одного, без ребенка?
Он задумался.
- Бог наставит нас, - сказал он.
- Однако нельзя же солгать, - прошептала сестра.
В комнате стало совсем светло. Лицо г-на Мадлена было теперь ярко
освещено. Случайно сестра подняла глаза.
- О боже! - вскричала она. - Что это с вами случилось, сударь? Ваши
волосы совсем побелели.
- Побелели? - повторил он.
У сестры Снмплиции не было зеркала; она порыласьвсумкес
инструментами и вынула оттуда зеркальце, которымобычнопользовался
больничный врач, чтобы удостовериться, что больной умер и уже не дышит. Г-н
Мадлен взял зеркальце, взглянул на свои волосы и сказал:
- В самом деле!
Он произнес эти слова с полным равнодушием, видимо, думая о другом.
От всего этого на сестру пахнуло чем-то леденящим и неведомым.
Он спросил:
- Можно мне повидать ее?
- А что, господин мэр, разве вы не пошлете за ее ребенком? - произнесла
сестра, с трудом решившись на такой вопрос.
- Непременно, но на это понадобится не менее двух, а то и трех дней.
- Если бы до тех пор вы не показывались ей, господин мэр, - робко
продолжала сестра, - то она так и не узнала бы, что вы вернулись, и было бы
нетрудно убедить ее потерпеть еще немного, а когда ребенок приедет, то,
разумеется, она решит, что вы приехали вместе с ним. И тогда не пришлось бы
прибегать ко лжи.
Господин Мадлен задумался, потом сказал с присущей ему спокойной
серьезностью:
- Нет, сестрица, я должен ее увидеть. Быть может, мне надо будет
поторопиться.
Монахиня, видимо, не заметила этого "быть может", придававшего словам
мэра непонятный и странный смысл. Опустив глаза, она почтительно ответила
ему, понизив голос:
- Она спит, но раз это нужно, господин мэр, войдите к ней.
Он сделал замечание относительно какой-то двери, которая закрывалась со
скрипом и могла разбудить больную, затем вошел в комнату, где лежала
Фантина, подошел к кровати и приоткрыл полог. Она спала. Дыхание вылетало у
нее из груди со зловещим шумом, характерным для болезней такого рода и
раздирающим сердце бедных матерей, когда они бодрствуют ночью у постели
своего спящего ребенка, приговоренного к смерти. Однако это затрудненное
дыхание почти не нарушало невыразимой ясности, разлитой на ее лице и
преобразившей ее во сне. Бледность превратилась у нее в белизну, щеки алели
легким румянцем. Длинные золотистые ресницы, сомкнутыеиопущенные,
единственное украшение, оставшееся ей от былой невинности и молодости,
слегка трепетали. Все ее тело дрожало словно от движения каких-то невидимых
шелестящих крыльев, готовых раскрыться и унести ее ввысь. Увидев ее, сейчас
никто не поверил бы, что перед ним почти безнадежно больная. Она походила на
существо, собирающееся улететь, а не умереть.
Ветка вздрагивает, когда рука человека приближается к ней, чтобы
сорвать цветок; она и уклоняется, и поддается. В человеческом теле бывает
что-то похожее на это содрогание, когда таинственная рука смерти готовится
унести душу.
Некоторое время Мадлен стоял неподвижно у этого ложа, глядя то на
больную, то на распятие, точно так же, как два месяца назад, в тот день,
когда он впервые пришел навестить ее в этом убежище. Они снова были тут, и
оба делали то же, что и тогда: она спала, он молился. Но только за эти два
месяца в ее волосах проступила седина, а волосы Мадлена совсем побелели.
Сестра не вошла к Фантине, но он стоял у кровати, приложив палец к
губам, словно в комнате был еще кто-то, кого надо было просить о молчании.
Вдруг Фантина открыла глаза, увидела его и сказала совершенно спокойно
и с улыбкой:
- А Козетта?
Глава вторая. ФАНТИНА СЧАСТЛИВА
Она не сделала ни одного движения, говорившего об удивлении или
радости; она вся была воплощенная радость. Этот простой вопрос: "А Козетта?"
- задан был с таким глубоким доверием, с таким спокойствием, с таким полным
отсутствием тревоги или сомнения, что Мадлен не нашелся, что ответить. Она
продолжала:
- Я знала, что вы здесь. Я спала, но видела вас. Я вижу вас уже давно.
Всю ночь я следила за вами взглядом. Вы были в каком-то сиянии, вас окружали
ангелы.
Он поднял глаза к распятию.
- Но скажите же мне, где Козетта? - продолжала она. - Почему вы не
положили ее ко мне в постель? Тогда я увидела бы ее сразу, как только
проснулась.
Он бессознательно ответил ей что-то, но впоследствии не мог припомнить,
что именно.
К счастью, в эту минуту вошел врач, которого успели предупредить. Он
пришел на помощь к Мадлену.
- Голубушка! - сказал врач. - Успокойтесь! Ваш ребенок здесь.
Глаза у Фантины заблестели, осветив все ее лицо. Она сложила руки с
выражением самой горячей и самой нежной мольбы.
- О, принесите же мне ее! - вскричала она.
Трогательная иллюзия матери! Козетта все еще была для нее маленьким
ребенком, которого носят на руках.
- Нет, - возразил врач, - не сейчас. Вас еще немного лихорадит. Вид
ребенка взволнует вас, а вам это вредно. Сначала мы вылечим вас.
Она перебила его:
- Но ведь я уже здорова, здорова! До чего он глуп, этот доктор! Вы
слышите? Я хочу видеть моего ребенка, хочу и все!
- Вот видите, как вы горячитесь, - сказал врач. - До тех пор, пока вы
будете так себя вести, я не разрешу вам держать у себя дочку. Недостаточно
увидеть ребенка, надо жить для него. Когда вы будете благоразумны, я сам
приведу его к вам.
Бедная мать опустила голову.
- Простите меня, господин доктор, очень прошу вас, простите меня! В
прежнее время я бы не стала так разговаривать, но со мной случилось столько
несчастий, что иной раз я и сама не знаю, что говорю. Я понимаю: вы боитесь,
чтобы я не разволновалась, я буду ждать, сколько вы захотите, но, клянусь
вам, мне не причинило бы вреда, если бы я взглянула на мою дочурку. Все
равно я вижу ее; она так и стоит у меня перед глазами со вчерашнего вечера.
Знаете, что? Если бы мне принесли ее сейчас, я бы стала тихонечко
разговаривать с ней, и все. Разве не понятно, что я хочу видеть своего
ребенка, за которым ради меня ездили в Монфермейль? Я не сержусь. Я уверена,
что скоро буду счастлива. Всю ночь я видела что-то белое и какие-то фигуры,
которые мне улыбались. Когда господин доктор захочет, тогда он и принесет
мне Козетту. У меня уже нет жара, я выздоровела. Я чувствую, что у меня все
прошло, но я буду вести себя так, как будто еще больна, и не стану
двигаться, чтобы сделать приятное сестрицам. Когда все увидят, что я
спокойна, то скажут: надо дать ей ребенка.
Мадлен сидел на стуле рядом с кроватью. Она повернулась к нему. Видно
было, что она изо всех сил старается казаться спокойной и "быть умницей",
как она выражалась в своем болезненном бессилии, похожем на детскую
слабость, - старается для того, чтобы все увидели ее спокойствие и позволили
привести к ней Козетту. Однако, как она ни сдерживалась, она все же не могла
не забросать г-на Мадлена вопросами:
- Хорошо ли вы съездили, господин мэр? О, какой вы добрый, что поехали
за ней! Скажите мне только одно: как ее здоровье? Хорошо ли она перенесла
дорогу? Она и не узнает меня. Как это грустно! Она забыла меня за столько
времени, бедная крошка! Дети ведь такие беспамятные! Все равно что птички.
Сегодня видят одно, завтра другое и сразу все забывают. По крайней мере
чистое ли было на ней белье? В чистоте ли держали ее эти Тенардье? Как они
ее кормили? О, если бы вы знали, как я мучилась, когда задавала себе все эти
вопросы в пору нужды! Теперь все прошло. Я так рада! Ах, как бы мне хотелось
увидеть ее! Скажите, господин мэр, понравилась вам моя дочурка? Ведь,
правда, она красавица? Вы, наверно, очень озябли в дилижансе? Скажите,
неужели нельзя принести ее сюда хоть на минуточку? А потом сейчас же унести
обратно? Вы ведь здесь хозяин, и если бы вы захотели...
Он взял ее за руку.
- Козетта красавица, - сказал он. - Козетта здорова, вы скоро увидите
ее, только успокойтесь. Вы говорите слишком быстро и к тому же высовываете
руку из-под одеяла, а от этого у вас кашель.
В самом деле, приступы удушливого кашля прерывали Фантину чуть не на
каждом слове.
Фантина не стала возражать; она испугалась, что нарушила чересчур
пылкими мольбами то доверие, которое ей хотелось внушить окружающим, и
принялась болтать о посторонних вещах.
- Не правда ли, Монфермейль - довольно красивое место? Летом туда ездят
на прогулку. Как идут дела у Тенардье? В тех краях бывает мало народу. Это
не постоялый двор, а какая-то харчевня.
Не выпуская ее руки, Мадлен смотрел на нее с тревогой; было ясно, что
он пришел сказать ей нечто такое, перед чем теперь мысленно отступал. Врач,
навестив больную, ушел, и с ними оставалась только сестра.
Внезапно среди наступившей тишины раздался возглас Фантины:
- Я слышу ее! Боже мой, я слышу ее! Она протянула руку, чтобы все
помолчали, и, затаив дыхание, стала прислушиваться.
Во дворе играл ребенок-дочка привратницы или какой-нибудь из работниц.
Подобные случайности всегда имеют место в развертывающемся таинственном
спектакле трагических происшествий, словно играя в нем свою роль. Девочка
резвилась, бегала, чтобы согреться, смеялась и звонко пела. Увы! В какие
только человеческие переживания не вторгаются иногда детские игры! Песенку
этой девочки и услыхала Фантина.
- О! - вскричала она. - Это моя Козетта! Я узнаю ее голосок!
Ребенок исчез так же быстро, как появился; голосок умолк; Фантина
прислушивалась еще некоторое время, потом лицо ее омрачилось, Мадлен
услышал, как она прошептала:
- Какой дурной человек этот доктор. Он не позволяет мне увидеть мою
дочку! У него и лицо злое.
Однако радостные мысли снова вернулись к ней. Откинув голову на
подушку, она продолжала говорить сама с собой:
- Какие мы с ней будем счастливые! Во-первых, у нас будет садик!
Господин Мадлен обещал мне это. Моя дочурка будет играть в саду. Она уже,
наверно, знает азбуку. Я заставлю ее читать по складам. Она станет бегать по
траве за бабочками. А я буду смотреть на нее. А потом она пойдет к
причастию. Кстати! Когда же она в первый раз пойдет к причастию?
Она начала считать по пальцам.
- ...Один, два, три, четыре... сейчас ей семь. Значит, через пять лет.
Она наденет белую вуаль и ажурные чулочки, она будет похожа на маленькую
женщину. О добрая моя сестрица! Вы еще не знаете, до чего я глупа - я думаю
о том, как моя дочь пойдет к первому причастию!
Она рассмеялась.
Он уже не держал руку Фантины. Он слушал ее слова, как слушают
дуновение ветерка, - опустив глаза в землю, углубившись в свои бездонные
думы. Вдруг она замолчала, и он машинально поднял глаза. Вид Фантины испугал
его.
Она больше не говорила, она больше не дышала; она приподнялась на своем
ложе, ее худое плечо выглянуло из-под спустившейся сорочки; лицо, такое
сияющее за минуту перед тем, было теперь мертвенно-бледно; расширенными от
ужаса глазами она как будто пристально вглядывалась во что-то страшное,
находившееся на другом конце комнаты.
- Боже мой! - вскричал он. - Что с вами, Фантина?
Она не ответила, она не отрывала глаз от того, на что смотрела; она
коснулась одной рукой его плеча, а другой сделала ему знак оглянуться.
Он обернулся и увидел Жавера.
Глава третья. ЖАВЕР ДОВОЛЕН
Вот что произошло.
Пробило половину первого ночи, когда г-н Мадлен вышел иззалы
аррасского суда. Вернувшись в гостиницу, он как раз успел сесть в почтовую
карету, в которой, как мы помним, он заранее заказал себе место. Около шести
часов утра он приехал в Монрейль - Приморский и первым делом отправил по
почте свое письмо к Лафиту, а затем зашел в больницу навестить Фантину.
Едва он успел покинуть залу заседаний суда присяжных, как товарищ
прокурора, оправившись от потрясения, выступил с речью, в которой, оплакивая
внезапное помешательство почтенного мэра города Монрейля -Приморского,
заявил, что его уверенность в виновности подсудимого ничуть не поколебалась
в связи с этим странным происшествием, которое, конечно, получит свое
объяснение впоследствии и пока что требует осуждения Шанматье, несомненно
являющегося истинным Жаном Вальжаном. Упорство товарища прокурора находилось
в явном противоречии с мнением всех - публики, судей и присяжных. Защитник с
легкостью опроверг его слова и установил, что благодаря признаниям г-на
Мадлена - другими словами, истинного Жана Вальжана - все дело в корне
изменилось и что перед присяжными находится невинный. Он извлек из этого
несколько сентенций, к сожалению, уже не новых, относительно судебных ошибок
и т. д., и т. д.; председатель в заключительной речи присоединился к
защитнику, и через несколько минут присяжные объявили Шанматье непричастным
к делу.
Однако товарищу прокурора требовался какой-нибудь Жан Вальжан, и,
потеряв Шанматье, он ухватился за Мадлена.
Немедленно после освобождения Шанматье товарищ прокурора уединился с
председателем. Они обсудиливопрос"касательноновогообвиняемого,
касательно особы г-на мэра города Монрейля - Приморского и касательно
необходимости его задержать". Эта коллекция "касательных" принадлежит перу
г-на товарища прокурора и собственноручно включена им в подлинник его
донесения главному прокурору. Волнение председателя уже улеглось, и он не
стал особенно возражать. Как-никак, а правосудие должно было вершиться своим
порядком. К тому же, если уж договаривать до конца, председатель, человек
незлой и довольно неглупый, был в то же время правоверным роялистом, почти
фанатиком, и его покоробило, что когда-то мэр Монрейля - Приморского, говоря
о высадке в Канне, употребил слово император, а не Буонапарте.
Итак, приказ об аресте был изготовлен. Товарищ прокурора послал его в
Монрейль - Приморский с нарочным, наказав последнему мчаться во весь опор и
передать пакет полицейскому надзирателю Жаверу.
Жавер вернулся в Монрейль - Приморский немедленно после дачи показаний.
Жавер только что встал, когда нарочный вручил ему постановление об
аресте и приказ о доставке арестованного.
Нарочный тоже был из агентов полиции, человек многоопытный, и он в двух
словах осведомил Жавера обо всем, что произошло в Аррасе. Приказ об аресте,
подписанный товарищем прокурора, гласил: "Полицейскому надзирателю Жаверу
предписывается задержать сьера Мадлена, мэра Монрейля-Приморского, в лице
коего суд на заседании от сего числа опознал отпущенного на волю каторжника
Жана Вальжана".
Если бы при входе Жавера в переднюю больницы его увидел человек
посторонний, то он никогда не догадался бы по его внешнему виду о том, что
происходит в его душе, и не заметил бы ничего необыкновенного. Жавер был
холоден, спокоен, серьезен, его седые волосы были аккуратно приглажены на
висках, и по лестнице он поднялся своим обычным неторопливым шагом. Однако,
если бы человек, изучивший его, внимательно присмотрелся к нему, он ощутил
бы трепет. Застежка кожаного воротничка Жавера, вместо того чтобы быть
сзади, как полагалось, приходилась под левым ухом. Это выдавало невероятное
возбуждение.
Жавер был цельной натурой и не допускал ни одного пятнышка ни на
обязанностях своих, ни на мундире; он был методически строг в отношении
пуговиц своей одежды.
Если ему случилось неправильно застегнуть воротничок - значит, в душе
его произошла такая буря, какую можно былобыназватьвнутренним
землетрясением.
Захватив с собой одного капрала и четырех солдат сближайшего
полицейского участка, он пошел прямо в больницу, оставил солдат во дворе и
попросил ничего не подозревавшую привратницу, привыкшую к тому,что
вооруженные люди спрашивают г-на мэра, указать ему, где лежит Фантина.
Дойдя до палаты Фантины, Жавер повернул ключ, с осторожностью сиделки
или сыщика отворил дверь и вошел.
Точнее сказать, не вошел, а остановился на пороге полуоткрытой двери,
не снимая шляпы и засунув левую руку за борт наглухо застегнутого сюртука.
Под мышкой у него виднелся свинцовый набалдашник его огромной трости, конец
которой исчезал за спиной.
С минуту он простоял никем не замеченный. Внезапно Фантнна подняла
глаза, увидела его и заставила обернуться Мадлена.
В тот миг, когда взгляд Мадлена встретился со взглядом Жавера, Жавер
стал страшен, хотя он и не двинулся с места, не шевельнулся, не приблизился
ни на шаг. Ни одно человеческое чувство не способно вселить такой ужас,
какой иногда способна вселить радость.
То было лицо Сатаны, который вновь обрел своего грешника.
Уверенность в том, что наконец-то Жан Вальжан находится в его власти,
вызвала наружу все чувства, скрывавшиеся в душе Жавера. Вся тина со дна
взбаламученного моря всплыла на поверхность. Чувство унижения, вызванное
тем, что он было потерял след и в течение нескольких минут принимал Шанматье
за другого, исчезло, вытесненное гордостью сознания, что он угадал истину с
самого начала и что его безошибочный инстинкт так долго сопротивлялся
обману. Жавер был доволен, и его повелительная осанка ясно говорила об этом.
Все, что есть уродливого в торжестве, распустилось пышным цветом на его
узком лбу. Здесь во всей своей наготе явило себя все ужасное, чем веет от
самодовольной человеческой физиономии.
Жавер был на седьмом небе. Не отдавая себе ясного отчета,но
бессознательно и смутно ощущая свою необходимость и свой успех, он, Жавер,
олицетворял сейчас свет, истину и справедливость в их священной функции - в
уничтожении зла. За ним, вокруг него, где-то в бесконечной дали, стояли
власть, здравый смысл, судебное решение, полицейская совесть, общественная
кара - все звезды его неба. Он защищал порядок, он извлекал из закона громы
и молнии, он мстил за общество, он оказывал поддержку абсолюту; окруженный
ореолом, он словно стал выше ростом; в его победе еще жил отзвук вызова и
поединка: он стоял надменный, блистательный; какое-то пугающее животное
начало свирепого ангела мщения, казалось, проступало в нем; в грозной тени
свершаемого им дела неясно вырисовывался пламенеющий мечсоциального
правосудия, который судорожно сжимала его рука; счастливый и негодующий, он
топтал каблуком преступление, порок, бунт, грех, ад; он сиял, он искоренял,
он улыбался, и было какое-то неоспоримое величие в этом чудовищном архангеле
Михаиле.
Жавер был страшен, но в нем не было ничего низкого.
Честность, искренность, прямодушие, убежденность, преданность долгу -
это свойства, которые, свернув на ложный путь, могут стать отталкивающими,
но и тут они остаются значительными; величие, присущее человеческой совести,
не покидает их даже тогда, когда они внушают ужас. У этих добродетелей есть
лишь один порок-заблуждение. Безжалостная искренняя радость фанатика, при
всей ее жестокости, излучает некое сияние, зловещее, но внушающее уважение.
Сам того не сознавая, Жавер в своем непомерном восторге был достоин жалости,
как всякий торжествующий невежда. И ничто не могло бы произвести более
мучительное и более страшное впечатление, чем это лицо, на котором, если
можно так выразиться, отразилась вся скверна добра.
Глава четвертая. ЗАКОННАЯ ВЛАСТЬ ВОССТАНАВЛИВАЕТ СВОИ ПРАВА
Фантина ни разу не видела Жавера с того самого дня, когда мэр вырвал ее
из рук этого человека. Но хотя ее больной мозг и не был в состоянии
разобраться в происходящем, она ни на секунду не усомнилась в том, что он
пришел за ней. Она не могла вынести вида ужасной этой фигуры, она
почувствовала, что силы ее угасают, и, закрыв лицо руками, в испуге
крикнула:
- Господин Мадлен, спасите меня!
Жан Вальжан - отныне мы уже не будем называть его иначе - поднялся со
стула. Самым ласковым, самым спокойным тоном он сказал Фантине:
- Успокойтесь Он пришел не за вами.
Затем он повернулся к Жаверу и сказал ему:
- Я знаю, что вам нужно.
Жавер ответил:
- Живо! Идем!
В тоне, каким были произнесены эти два слова, слышалось что-то
исступленное, что-то дикое. Жавер не сказал: "Живо! Идем!" Он сказал:
"Живидем!" Никакое правописание не могло бы точно передать эти звуки; то
была уже не человеческая речь, то было рычание.
На сей раз он поступил не так, как обычно: он не объявил о цели своего
прихода, он даже не предъявил приказа об аресте. Для него Жан Вальжан
являлся своего рода противником, таинственным и неуловимым, загадочным
борцом, которого он держал в своих тисках на протяжении пяти лет, но свалить
не мог. Этот арест был не началом, а концом. Он ограничился тем, что сказал:
"Живо! Идем!"
Произнося эти слова, он не сделал ни шагу; он только метнул на Жана
Вальжана взгляд, который он закидывал, как крюк, притягивая ксебе
несчастные жертвы.
Этот взгляд пронзил Фантину до мозга костей за два месяца перед тем.
При окрике Жавера Фантина открыла глаза. Но ведь г-н мэр здесь. Чего же
ей бояться?
Жавер шагнул на середину комнаты и крикнул:
- Эй, как тебя там! Идешь ты или нет?
Бедняжка оглянулась. В комнате не было никого, кроме монахини и г-на
мэра. К кому же могло относиться это омерзительное "ты"? Только к ней. Она
задрожала.
И тут она увидела нечто невероятное, нечтодотакойстепени
невероятное, что ничего подобного не могло бы померещиться ей даже в самом
тяжелом горячечном бреду.
Она увидела, как сыщик Жавер схватил за шиворот г-на мэра; она увидела,
как г-н мэр опустил голову. Ей показалось, что рушится мир.
Жавер действительно взял за шиворот Жана Вальжана.
- Господин мэр! - вскричала Фантина.
Жавер разразился хохотом, своим ужасным хохотом, обнажавшим его зубы до
десен.
- Никакого господина мэра здесь больше нет!
Жан Вальжан не сделал попытки отстранить руку, державшую его за
воротник редингота. Он сказал:
- Жавер...
- Я для тебя "господин полицейский надзиратель", - перебил его Жавер.
- Сударь! - снова заговорил Жан Вальжан. - Мне бы хотелось сказать вам
несколько слов наедине.
- Громко! Говори громко! - крикнул Жавер. - Со мной не шепчутся!
Жан Вальжан продолжал, понизив голос:
- Я хочу обратиться к вам с просьбой...
- А я приказываю тебе говорить громко.
- Но этого не должен слышать никто, кроме вас...
Какое мне дело? Я не желаю слушать!
Жан Вальжан повернулся к нему лицом и проговорил быстро и очень тихо:
- Дайте мне три дня! Только три дня, чтобы я мог съездить за ребенком
этой несчастной женщины! Я уплачу все, что нужно. Выможетеменя
сопровождать, если хотите.
- Да ты шутишь! - крикнул Жавер - Право же, я не считал тебя за дурака!
Ты просишь дать тебе три дня. Сам задумал удрать, а говорит, что хочет
поехать за ребенком этой девки! Ха-ха-ха! Здорово! Вот это здорово!
Фантина затрепетала.
- За моим ребенком! - вскричала она - Поехать за моим ребенком! Значит,
ее здесь нет? Сестрица, ответьте мне: где Козетта? Дайте мне моего ребенка!
Господин Мадлен! Господин мэр!
Жавер топнул ногой.
- И эта туда же! Замолчишь ли ты, мерзавка! Что за негодная страна, где
каторжников назначают мэрами, а за публичными девками ухаживают, как за
графинями! Ну нет! Теперь все это переменится. Давно пора!
Он пристально посмотрел на Фантину и добавил, снова ухватив галстук,
ворот рубашки и воротник редингота Жана Вальжана:
- Говорят тебе, нет здесь никакого господина Мадлена, и никакого
господина мэра здесь нет. Есть вор, разбойник, есть каторжник по имени Жан
Вальжан! Его-то я и держу! Вот и все!
Фантина вдруг приподнялась, опираясь на застывшие руки, она взглянула
на Жана Вальжана, на Жавера, на монахиню, открыла рот, словно собираясь
что-то сказать, какой-то хрип вырвался у нее из горла, зубы застучали, она в
отчаянье протянула вперед обе руки, ловя воздух пальцами, словно утопающая,
которая ищет, за что бы ей ухватиться, и опрокинулась на подушку. Голова ее
ударилась об изголовье кровати, потом упала на грудь; рот и глаза остались
открытыми, взор погас.
Она была мертва.
Жан Вальжан положил свою руку на руку державшего его Жавера и разжал
ее, словно руку ребенка, потом сказал Жаверу:
- Вы убили эту женщину.
- Довольно! - в ярости крикнул Жавер - Я пришел сюда не за тем, чтобы
выслушивать нравоучения. Обойдемся без них. Стража внизу. Немедленно иди за
мной, не то - наручники!
В углу комнаты стояла старая железная расшатанная кровать, на которой
спали сестры во время ночных дежурств; Жан Вальжан подошел к этой кровати, в
мгновенье ока оторвал от нее изголовье, уже и без того еле державшееся и
легко уступившее его могучим мускулам, вынул из него прут, служивший
основанием, и взглянул на Жавера. Жавер попятился к двери.
Жан Вальжан, с железным брусом в руках, медленно направился к постели
Фантины. У постели он обернулся и едва слышно сказал Жаверу:
- Не советую вам мешать мне сейчас.
Достоверно известно одно - Жавер вздрогнул.
У него мелькнула мысль позватьстражу,ноЖанВальжанмог
воспользоваться его отсутствием и бежать. Поэтому он остался, сжал в руке
палку, держа ее за нижний конец, и прислонился к косяку двери, не сводя глаз
с Жана Вальжана.
Жан Вальжан оперся локтем о спинку кровати и, опустив голову на руку,
стал смотреть на неподвижно распростертую Фантину. Он долго стоял так,
погруженный в свои мысли, безмолвный, видимо, забыв обо всем на свете. Его
лицо и поза выражали одно безграничное сострадание. Несколько минут спустя
он нагнулся к Фантине и начал что-то тихо говорить ей.
Что он ей сказал? Что мог сказать человек, который был осужден законом,
женщине, которая умерла? Какие это были слова? Никто в мире не слышал их.
Слышала ли их умершая? Существуют трогательные иллюзии, в которых, может
быть, заключается самая возвышенная реальность. Несомненно одно сестра
Симплиция,единственнаясвидетельницавсегопроисходившего. часто
рассказывала впоследствии, будто в тот момент, когда Жан Вальжан шептал
что-то на ухо Фантине, она ясно видела, как блаженная улыбка показалась на
этих бледных губах и забрезжила в затуманенных зрачках, полных удивления
перед тайной могилы.
Жан Вальжан взял обеими руками голову Фантины и удобно положил ее на
подушку, как это сделала бы мать для своего дитяти; он завязал тесемки на
вороте ее сорочки и подобрал ей волосы под чепчик. Потом закрыл ей глаза.
Лицо Фантины в эту минуту, казалось, озарило непостижимое сияние.
Смерть - это переход к вечному свету.
Рука Фантины свесилась с кровати. Жан Вальжан опустился на колени,
осторожно поднял ее руку и приложился к ней губами.
Потом встал и обернулся к Жаверу.
- Теперь я в вашем распоряжении, - сказал он.
Глава пятая. ПО МЕРТВЕЦУ И МОГИЛА
Жавер доставил Жана Вальжана в городскую тюрьму.
Арест г-на Мадлена произвел в Монрейле - Приморском небывалую сенсацию,
или, вернее сказать, небывалый переполох. Нам очень грустно, но мы не можем
скрыть тот факт, что слова - бывший каторжник заставили почти всех
отвернуться от него. В течение каких-нибудь двух часов все добро, сделанное
им, было забыто, и он стал только каторжником. Правда,подробности
происшествия в Аррасе еще не были известны. Целый день в городе слышались
разговоры:
- Вы еще не знаете? Он каторжник, отбывший срок. - Кто он? - Да наш
мэр. - Как! Господин Мадлен? - Да. - Неужели? - Его и звали-то не Мадлен, у
него какое-то жуткое имя - не то Бежан, не то Божан, не то Бужан...-Ах, боже
мой! - Его посадили. - Посадили! - В тюрьму, в городскую тюрьму, покамест
его не переведут. - Покамест не переведут! Так его переведут? Куда же это? -
Его еще будут судить в суде присяжных за грабеж на большой дорога
совершенный им в былые годы. - Ну вот! Так я и знала! Слишком уж он был
добрый, слишком хороший, до приторности. Отказался от ордена и раздавал
деньги всем маленьким озорникам, которые попадались ему на дороге. Мне
всегда казалось, что тут дело нечисто.
Особенно возмущались им в так называемых "салонах".
Одна пожилая дама, подписчица газеты Белое знамя, высказала замечание,
измерить всю глубину которого почти невозможно:
- Меня это нисколько не огорчает. Это хороший урок бонапартистам!
Так рассеялся в Монрейле-Приморском миф, называвшийся "г-ном Мадленом".
Только три-четыре человека во всем городе остались верны его памяти. Старуха
привратница, которая служила у него в доме, относилась к их числу.
Вечером того же дня эта почтенная старушка сидела у себя в каморке, все
еще не оправившись от испуга и погруженная в печальные размышления. Фабрика
была закрыта с самого утра, ворота на задоре, улица пустынна. Во всем доме
не было никого, кроме двух монахинь - сестры Перепетуи и сестры Симплиции,
бодрствовавших у тела Фантины.
Около того часа, когда г-н Мадлен имел обыкновение возвращаться домой,
добрая старушка машинально поднялась с места, достала из ящика ключ от
комнаты г-на Мадлена и подсвечник, который он всегда брал с собой,
поднимаясь по лестнице к себе наверх, повесила ключ на гвоздик, откуда он
снимал его обычно, и поставила подсвечник рядом, словно ожидая хозяина.
Потом она опять села на стул и погрузилась в свои мысли. Славная старушка
проделала это совершенно бессознательно.
Только часа через два с лишним она очнулась от своей задумчивости и
воскликнула:
- Господи Иисусе! Подумать только! Я повесила его ключ на гвоздик!
В эту самую минуту окно ее каморки отворилось, в отверстие просунулась
рука, взяла ключ и подсвечник и зажгла восковую свечу от сальной, горевшей
на столе.
Привратница подняла глаза и застыла с разинутым ртом, делая усилие,
чтобы у нее не вырвался крик.
Она узнала эти пальцы, эту руку, рукав этого редингота.
То был г-н Мадлен.
В течение нескольких секунд она не могла вымолвить ни слова, сердце у
нее "захолонуло", как выразилась она, рассказывая впоследствии об этом
приключении.
- О господи! Это вы, господин мэр? - вскричала она наконец. - А я-то
думала, что вы...
Она запнулась, конец ее фразы был бы непочтительным по отношению к
началу. Жан Вальжан все еще оставался для нее господином мэром.
Он докончил ее мысль.
- В тюрьме, - сказал он. - Я и был там. Я выломал железный прут в
решетке окна, спрыгнул с крыши, и вот я здесь. Сейчас я поднимусь к себе
наверх, а вы пришлите ко мне сестру Симплицию. Она, наверное, сидит у тела
бедной женщины.
Старуха повиновалась.
Он не стал просить ее о молчании; он был уверен, что она позаботится о
его безопасности лучше, чем он сам.
Никто так и не узнал впоследствии, каким образом ему удалось проникнуть
во двор, не открывая ворот. У него всегда был при себе запасной ключ от
калитки, но ведь при обыске у него должны были отобрать ключ. Это
обстоятельство так и осталось невыясненным.
Он поднялся по лестнице, которая вела в его комнату.
Дойдя до верхней площадки, он оставил подсвечникнапоследней
ступеньке, бесшумно открыл дверь, нащупал в темноте и закрыл окно и ставень,
затем воротится за свечой и снова вошел в комнату.
Эта предосторожность была нелишней; как мы помним, окно выходило на
улицу, и на него могли обратить внимание.
Он осмотрелся по сторонам, бросил взгляд на стол, на стул, на постель,
которую не раскрывал уже трое суток. Нигде не было никаких следов беспорядка
позапрошлой ночи. Привратница "прибралась в комнате", но, на этот раз,
аккуратно разложила на столе вынутые из золы два железных наконечника его
палки и монету в сорок су, почерневшую от огня.
Он взял листок бумаги, написал на нем: "Вот два железных наконечника
моей палки и украденная у Малыша Жерве монета в сорок су, о которой я
говорил в суде присяжных", потом переложил на этот листок серебряную монету
и два куска железа так, чтобы они сразу бросились в глаза каждому, кто вошел
бы в комнату. Он вынул из шкафа старую рубаху и разорвал ее. Получилось
несколько кусков полотна - в них он завернул серебряные подсвечники. Кстати
сказать, в нем не было заметно ни торопливости, ни волнения; заворачивая
подсвечники епископа, он жевал кусок черного хлеба. Возможно, что это была
тюремная порция, захваченная им при побеге.
Об этом свидетельствовали хлебные крошки, найденные на полу комнаты при
обыске, произведенном несколько позже.
Кто-то два раза тихо постучал в дверь.
- Войдите, - сказал он.
Вошла сестра Симплиция.
Она была бледна, глаза ее были заплаканы. Свеча дрожала в ее руке.
Жестокие удары судьбы обладают той особенностью, что до какой бы степени
совершенства или черствости мы ни дошли, они извлекают из глубины нашего "я"
человеческую природу и заставляют ее показаться на свет. Потрясения этого
дня снова превратили монахиню в женщину. Она проплакала весь день и теперь
вся дрожала.
Жан Вальжан написал на листке бумаги несколько строк и протянул ей
записку.
- Сестрица! Передайте это нашему кюре! Листок не был сложен. Она
мельком взглянула на него
- Можете прочесть, - сказал он.
Она прочитала: "Я прошу господина кюре распорядиться всем тем, что я
оставляю здесь. Покорно прошу оплатить судебные издержки по моему делу и
похоронить умершую сегодня женщину. Остальное - бедным".
Сестра хотела что-то сказать, но едва могла произнести несколько
бессвязных звуков. Наконец ей удалось выговорить:
- Не угодно ли вам, господин мэр, повидать в последний раз несчастную
страдалицу?
- Нет, - сказал он, - за мной погоня, меня могут арестовать в ее
комнате, а это потревожило бы ее покой.
Едва он успел договорить эти слова, как на лестнице раздался сильный
шум. Послышался топот ног на ступеньках и голос старухи привратницы, громко
и пронзительно кричавшей:
- Клянусь господом богом, сударь, что за весь день и за весь вечер сюда
не входила ни одна душа, а я ведь ни на минуту не отлучалась от дверей!
Мужской голос возразил:
- Однако в этой комнате горит свет.
Они узнали голос Жавера.
Расположение комнаты было таково, что дверь, открываясь, загораживала
правый угол. Жан Вальжан задул восковую свечу и стал в этот угол.
Сестра Симплиция упала на колени возле стола.
Дверь отворилась.
Вошел Жавер.
Из коридора слышалось перешептывание нескольких человек и уверения
привратницы.
Монахиня не поднимала глаз. Она молилась.
Свеча, поставленная ею на камин, едва мерцала.
Жавер увидел сестру и в замешательстве остановился на пороге.
Вспомним, что сущностью Жавера, его основой, его родной стихией было
глубокое преклонение перед всякой властью. Он был цельной натурой и не
допускал для себя ни возражений, ни ограничений. И, разумеется, духовная
власть стояла для него превыше всякой другой: он был набожен, соблюдал
обряды и был так же педантичен в этом отношении, как и во всех остальных. В
его глазах священник был духом, не знающим заблуждения, монахиня-
существом, не ведающим греха. То были души, жившие за глухой оградой, и
единственная дверь ее открывалась лишь затем, чтобы пропустить в наш грешный
мир истину.
Когда он увидел сестру, первым его побуждением было удалиться.
Однако в нем говорило и другое чувство, чувство долга, владевшее им и
властно толкавшее его в противоположную сторону. Следующим его побуждением
было - остаться и по крайней мере осмелиться задать вопрос.
Перед ним была та самая сестра - Симплиция, которая не солгала ни разу в
жизни. Жавер знал об этом и именно по этой причине особенно преклонялся
перед ней.
- Сестрица! - сказал он. - Вы одна в этой комнате?
Наступила ужасная минута. Бедная привратница едва не лишилась сознания.
Сестра подняла глаза и ответила:
- Да.
- Значит, - продолжал Жавер, - простите меня за настойчивость, но я
выполняю свой долг, - значит вы не видели сегодня вечером одну личность,
одного человека? Он сбежал, мы ищем его. Вы не видели человека по имени Жан
Вальжан?
- Нет, - ответила сестра.
Она солгала. Она солгала дважды, раз за разом, без колебаний, без
промедления, с такой быстротой, с какой человек приносит себя в жертву.
- Прошу прощения, - сказал Жавер и, низко поклонившись, вышел.
О святая девушка! Вот уже много лет, как тебя нет в этом мире; ты уже
давно соединилась в царстве вечного света со своими сестрами-девственницами
и братьями-ангелами. Да зачтется тебе в раю эта ложь!
Свидетельство сестры было столь убедительно для Жавера, что он даже не
заметил одного странного обстоятельства: на столе стояла другая свеча,
только что потушенная и еще чадившая.
Час спустя какой-то человек, пробираясь сквозь деревья и густой туман,
быстро удалялся от Монрейля-Приморского по направлению к Парижу. Этот
человек был Жан Вальжан. Показаниями двух или трех возчиков, встретивших его
дорогой, было установлено, что он нес какой-то сверток и что на нем была
надета блуза. Где он взял ее? Неизвестно. Впрочем, за несколько дней до того
в фабричной больнице умер старик рабочий, который не оставил после себя
ничего, кроме блузы. Не была ли это та самая блуза?
Еще несколько слов о Фантине.
У всех нас есть одна общая мать-земля. Этой-то матери и возвратили
Фантину.
Кюре считал, что хорошо поступил, - и, может быть, действительно
поступил хорошо, - сохранив возможно большую часть денег, оставленных Жаном
Вальжаном, для бедных. В конце концов о ком тут шла речь? Всего лишь о
каторжнике и о публичной женщине. Вот почему он крайне упростил погребение
Фантины, ограничившись самым необходимым-то есть общей могилой.
Итак, Фантину похоронили в том углу кладбища, который принадлежит всем
и никому, в углу, где хоронят бесплатно и где бедняки исчезают без следа. К
счастью, бог знает, где отыскать душу. Фантину опустили в гробовую тьму,
среди костей, неведомо кому принадлежавших; прах ее смешался с прахом других
людей. Она была брошена в общую яму. Ее могила была подобна ее ложу.
* ЧАСТЬ 2 * КОЗЕТТА
* КНИГА ПЕРВАЯ. ВАТЕРЛОО
Глава первая. ЧТО МОЖНО УВИДЕТЬ ПО ДОРОГЕ ИЗ НИВЕЛЯ
Впрошлом(1861)году,солнечныммайскимутром,прохожий,
рассказывающий эту историю, прибыв из Нивеля, направлялся в Ла - Гюльп. Он
шел по широкому обсаженному деревьями шоссе, которое тянулось по цепи
холмов, то поднимаясь, то опускаясь как бы огромными волнами. Он миновал
Лилуа и Буа - Сеньер - Иссак. На западе уже виднелась крытая шифером
колокольня Брен - л'Алле, похожая на перевернутую вазу. Он оставил позади
раскинувшуюся на холме рощу и, на повороте проселка, около какого-то подобия
виселицы, источенной червями, с надписью: "Старая застава N 4", кабачок,
фасад которого украшала вывеска: "На вольном воздухе. Частная кофейная
Эшабо".
Пройдя еще четверть лье, он спустился в небольшую долину, где, вытекая
из-под мостовой арки в дорожной насыпи, струился ручей. Не густые, но
ярко-зеленые деревья, оживлявшие долину по одну сторону шоссе, разбегались
на противоположной стороне по лугам и в живописном беспорядке тянулись к
Брен - л'Алле.
Направо, на краю дороги, виднелся постоялый двор, четырехколесная
тележка перед воротами, большая вязанка жердей для хмеля, плуг, куча
хворосту возле живой изгороди, дымившаяся в квадратной ямеизвесть,
лестница, прислоненная к старому открытому сараю с соломенными перегородками
внутри. Молодая девушка полола в поле, где трепалась на ветру огромная
желтая афиша, возвещавшая, по всей вероятности, о ярмарочном представлении
по случаю храмового праздника. За углом постоялого двора, вдоль лужи, в
которой плескалась стая уток, пролегала скверновымощеннаядорожка,
углублявшаяся в чащу кустарника. Туда и направился прохожий.
Пройдя около сотни шагов вдоль ограды XV столетия, увенчанной острым
щипцом из цветного кирпича, он очутился перед большими каменными сводчатыми
воротами с прямым поперечным брусом над створками в суровом стиле Людовика
XIV и двумя плоскими медальонами по сторонам. Фасад здания, такого же
строгого стиля, возвышался над воротами; стена, перпендикулярная фасаду,
почти вплотную подходила к воротам, образуя прямой угол. Перед ними на
поляне валялись три бороны, сквозь зубья которых пробивались весенние цветы.
Ворота были заперты. Затворялись они двумя ветхими створками, на которых
висел старый, заржавленный молоток.
Солнце светило ярко; ветви деревьев тихо покачивались с тем нежным
майским шелестом, который, кажется, исходит скорее от гнезд, нежели от
листвы, колеблемой ветерком. Смелая пташка, видимо влюбленная, звонко
заливалась меж ветвей раскидистого дерева.
Прохожий нагнулся и внизу, с левой стороны правого упорного камня
ворот, разглядел довольно широкую круглую впадину, похожую на внутренность
шара. В эту минуту ворота распахнулись и появилась крестьянка.
Она увидела прохожего и догадалась, на что он смотрит.
- Сюда попало французское ядро, - сказала она и добавила: - А вот
здесь, повыше, на воротах, около гвоздя, - это след картечи, но она не
пробила дерева насквозь.
- Как называется эта местность? - спросил прохожий.
- Гугомон, - ответила крестьянка.
Прохожий выпрямился, сделал несколько шагов и заглянул за изгородь. На
горизонте, сквозь деревья, он заметил пригорок, а на этом пригорке нечто,
похожее издали на льва.
Он находился на поле битвы при Ватерлоо.
Глава вторая. ГУГОМОН
Гугомон - вот то зловещее место, начало противодействия, первое
сопротивление, встреченное при Ватерлоо великим лесорубом Европы, имя
которого Наполеон, первый неподатливый сук под ударом его топора.
Некогда это был замок, ныне - всего только ферма. Гугомон для знатока
старины - "Гюгомон". Этот замок был воздвигнут Гюго, сиром де Сомерель, тем
самым, который внес богатый вклад в шестое капелланство аббатство Вилье.
Прохожий толкнул ворота и, задев локтем стоявшую под их сводом старую
коляску, вошел во двор.
Первое, что поразило его на этом внутреннем дворе, были ворота в стиле
XVI века, похожие на арку, ибо все вокруг них обрушилось. Развалины часто
производят величественное впечатление. Близ арки в стене находились другие
сводчатые ворота времен Генриха IV, сквозь которые видны были деревья
фруктового сада. Около этих ворот - навозная яма, мотыги, лопаты, тачки,
старый колодец с каменной плитой на месте передней стенки и железной
вертушкой на вороте, резвящийся жеребенок, индюк, распускающий веером хвост,
часовня с маленькой звонницей, грушевое дерево в цвету, осеняющее ветвями
стену часовни, - таков этот двор, завоевать который было мечтой Наполеона.
Если бы он сумел овладеть им, то, быть может, этот уголок земли сделал бы
его владыкой мира. Тут куры роются в пыли. Рычит большая собака; она щерит
клыки и заменяет теперь англичан.
Англичане не могли не вызвать изумления. Четыре гвардейские роты Кука в
течение семи часов выдерживали ожесточенный натиск целой армии.
Гугомон, изображенный на карте в горизонтальной плоскости, включая все
строенияиогороженныеучастки,представляетсобой неправильный
прямоугольник со срезанным углом. В этом углу, под защитой стены, с которой
можно было обстреливать в упор атакующих, и находятся южные ворота. В
Гугомоне двое ворот: южные - ворота замка, и северные - ворота фермы.
Наполеон направил против Гугомона своего брата Жермона; здесь столкнулись
дивизии Гильемино, Фуа и Башлю; почти весь корпус Рейля тут был введен в бой
и погиб. Келлерман потратил весь свой запас ядер на эту героическую стену.
Отряд Бодюэна с трудом проник в Гугомон с севера, а бригадаСуа хоть и
ворвалась туда с юга, но овладеть им не смогла.
Строения фермы окружают двор с юга. Часть северных ворот, разбитых
французами, висит, зацепившись за стену. Это четыре доски, приколоченные к
двум перекладинам, и на них отчетливо видны глубокие шрамы, следы атаки.
В глубине двора видны полуоткрытые северные ворота с заплатой из досок
на месте вышибленной французами и висящей теперь на стене створки. Они
проделаны в кирпичной с каменным основанием стене, замыкающей двор с севера.
Это обыкновенные четырехугольные проходные ворота, какие можно видеть на
всех фермах: две широкие створки, сколоченные из необтесанных досок. За ними
расстилаются луга. За этот вход бились ожесточенно. На косяках ворот долго
оставались следы окровавленных рук. Именно здесь был убит Бодюэн.
Еще и сейчас ураган боя ощущается на дворе; здесь запечатлен его ужас;
неистовство рукопашной схватки словно застыло в самом ее разгаре, это живет,
а то умирает; кажется, все это было вчера. Рушатся стены, падают камни,
стонут бреши; проломы похожи на раны; склонившиеся и дрожащие деревья будто
силятся бежать отсюда.
Этот двор в 1815 году был застроен теснее, чем ныне. Постройки, которые
позже были разрушены, образовали в нем выступы, углы, резкие повороты.
Англичане укрепились там; французы ворвались туда, но не смогли
удержаться.Рядомсчасовнейсохранилось обрушившееся, вернее,
развороченное, крыло здания - все, что осталось от Гугомонского замка. Замок
служил крепостью, часовня - блокгаузом.Здесьпроисходиловзаимное
истребление. Французы, обстреливаемые со всех сторон - из-за стен, с
чердачных вышек, из глубины погребов, изо всех окон, изо всех отдушин, изо
всех щелей в стенах, - притащили фашины и подожгли стены и людей. Пожар был
ответом на картечь.
В разрушенном крыле замка сквозь забранные железными решетками окна
видны остатки разоренных покоев главного кирпичного здания; в этих покоях
засела английская гвардия. Винтовая лестница, рассевшаяся от нижнего этажа
до самой крыши, кажется внутренностью разбитой раковины. Лестница проходила
сквозь два этажа; осажденные на ней и загнанные наверх англичане разрушили
нижние ступени. И теперь эти широкие плиты голубоватого камня лежат грудой
среди разросшейся крапивы. Десяток ступеней еще держится в стене; на первой
из них высечено изображение трезубца. Эти недосягаемые степени крепко сидят
в своих гнездах. Остальная часть лестницы похожа на челюсть, лишенную зубов.
Тут же высятся два дерева. Одно засохло, другое повреждено у корня, но
каждою весну зеленеет вновь. Оно начало прорастать сквозь лестницу с 1815
года.
Резня происходила в часовне. Теперь там снова тихо, но у нее странный
вид. Со времен бойни богослужений в ней не совершали. Однако аналой уцелел -
грубый деревянный аналой, прислоненный к необтесанной каменной глыбе. Четыре
выбеленные стены, против престола дверь, два полукруглых окошка, на двери
большое деревянное распятие, над распятиемчетырехугольнаяотдушина,
заткнутая охапкой сена, в углу, на земле, старая разбитая оконная рама -
такова эта часовня. Около аналоя прибита деревянная, XV века, статуя святой
Анны; голова младенца Иисуса оторвана картечью. Французы, на некоторое время
овладевшие часовней и затем выбитые из нее, подожгли ее. Пламя охватило
ветхое строение. Оно превратилось в раскаленную печь. Сгорела дверь, сгорел
пол, не сгорело лишь деревянное распятие. Пламя обуглило ноги Христа,
превратив их в почерневшие обрубки, но дальше не пошло. По словам местных
жителей,этобылочудо.МладенцуИисусу,которогообезглавили,
посчастливилось меньше, чем распятию.
Стены испещрены надписями. У ног Христовых можно прочесть: Henquines
{Энкинес (исп.).}, А дальше: Conde de Rio Maior {Граф де Рио Майор (исп.).}.
Marques у Marquesa de Almagro (Habаnа) {Маркиз и маркиза де Альмагро
(Гавана) (исп.).}. Встречаются и французские имена с восклицательными
знаками, говорящими о гневе. В 1849 году стены выбелили: здесь нации
поносили одна другую.
Возле двери часовни подобрали труп, державший в руке топор. Это был
труп подпоручика Легро.
Выходишь из часовни и направо замечаешь колодец. На этом дворе их два.
Спрашиваешь: почему у этого колодца нет ведра и блока? А потому, что из него
не черпают больше воды. Почему же из него не черпают больше воды? Потому что
он набит скелетами.
Последний, кто брал воду из этого колодца, был Гильом ван Кильсом. Этот
крестьянин проживал в Гугомоне и работал в замке садовником. 18 июня 1815
года его семья бежала и укрылась в лесу.
Лес, окружавший аббатство Вилье, давал в продолжение многих дней и
ночей приют несчастному разбежавшемуся населению. Еще и сейчас видны
явственные следы в виде старых обгоревших пней, отмечающих места жалких
становищ, скрывавшихся в зарослях кустарника.
Гильом ван Кильсом, оставшийся в Гугомоне, чтобы "стеречь замок",
забился в погреб. Англичане обнаружили его, вытащили из убежища и, избивая
ножнами сабель, принудили запуганного насмерть человека служить себе. Их
мучила жажда, и Гильом должен был приносить им пить, черпая воду из колодца.
Для многих то был последний глоток в жизни. Колодец, из которого пило
столько обреченных на гибель, должен был и сам погибнуть.
После сражения поторопились предать трупы земле. Смерть обладает
повадкой, присущей ей одной, - дразнить победу, вслед за славой насылая
болезни. Тиф - непременное дополнение к триумфу. Колодец был глубок, и его
превратили в могилу. В него сбросили триста трупов. Быть может, это сделали
слишком поспешно. Все ли были мертвы? Предание гласит, что не все. Говорят,
что в ночь после погребения из колодца слышались слабые голоса, взывавшие о
помощи.
Колодец стоит посреди двора. Три стены, наполовину из камня, наполовину
из кирпича, поставленные наподобие ширм и напоминающие четырехугольную
башенку, окружают его с трех сторон. Четвертая сторона свободна, и отсюда
черпали воду. В задней стене имеется что-то вроде неправильного круглого
оконца - вероятно, пробоина от разрывного снаряда. У башенки была когда-то
крыша, от которой сохранились балки. Железные подпорки правой стены образуют
крест. Наклонишься, и взгляд тонет вглубинекирпичногоцилиндра,
наполненного мраком. Подножия стен вокруг колодца заросли крапивой.
Широкая голубая каменная плита, которая в Бельгии служит передней
стенкой колодцев, заменена скрепленными перекладиной пятью или шестью
обрубками дерева, узловатыми и кривыми, похожими на огромные кости скелета.
Нет больше ни ведра, ни цепи, ни блока, но сохранился еще каменный желоб,
служивший стоком. В нем скапливается дождевая вода, и время от времени из
соседних рощ сюда залетает пичужка, чтобы попить из него и тут же улететь.
Единственный жилой дом среди развалин - ферма. Дверь дома выходит во
двор. Рядом с красивой, в готическом стиле, пластинкой дверного замка
прибита наискось железная ручка в виде трилистника. В то мгновение, когда
ганноверский лейтенант Вильда взялся за нее, чтобы укрыться на ферме,
французский сапер отсек ему руку топором.
Семья, ныне живущая в этом доме, представляет собой потомство давно
умершего садовника ван Кильсома. Седая женщина рассказывала мне:
- Я все видела. Мне исполнилось в ту пору три года. Моя сестра была
постарше, она боялась и плакала. Нас отнесли в лес. Я сидела на руках у
матери. Чтобы лучше расслышать, все припадали ухом к земле. А я повторяла за
пушкой: "Бум, бум!"
Ворота во дворе, те, что налево, как мы уже говорили, выходят в
фруктовый сад.
Вид фруктового сада ужасен.
Он состоит из трех частей, вернее сказать - из трех актов драмы. Первая
часть - цветник, вторая - фруктовый сад, третья - роща. Все они обнесены
общей оградой: со стороны входа - строения замка и ферма, налево - плетень,
направо - стена, в глубине - стена. Правая стена - кирпичная, стена в глубине
- каменная. Прежде всего входишь в цветник. Он расположен в самом низу,
засажен кустами смородины, зарос сорными травами и заканчивается огромной
облицованной тесаным камнем террасой с круглыми балясинами. Этобыл
господский сад в том раннем французском стиле, который предшествовал
Ленотру; ныне же это руины и терновник. Пилястры увенчаны шарами, похожими
на каменные ядра. Еще и теперь насчитывают сорок три уцелевшие балясины на
подставках, остальные валяются в траве. Почти на всех видны следы картечи. А
одна, поврежденная, держится на перебитом своем конце, точно сломанная нога.
Вот в этот-то цветник, находящийся ниже фруктового сада, проникли шесть
солдат первого пехотного полка и, не имея возможности выйти оттуда,
настигнутые и затравленные, словно медведи в берлоге, приняли бой с двумя
ганноверскими ротами, из которых одна была вооружена карабинами. Ганноверцы
расположились за этой балюстрадой и стреляли сверху. Неустрашимые пехотинцы,
стреляя снизу, шесть против сотни, и не имея иного прикрытия, кроме кустов
смородины, продержались четверть часа.
Поднимаешься на несколько ступеней и выходишь из цветника в фруктовый
сад. Здесь, на пространстве в несколько квадратных саженей, в течение часа
пали тысяча пятьсот человек. Кажется, стены и сейчас готовы принять бой.
Тридцать восемь бойниц, пробитых в них англичанами на разной высоте, еще
уцелели. Против шестнадцатой бойницы находятся две могилы англичан с
надгробными гранитными плитами. Бойницы есть лишь в южной стене, на которую
были брошены главные силы. Снаружи стена скрыта высокой живой изгородью.
Французы, наступая, предполагали, что им придется брать приступом изгородь,
а наткнулись на стену, на препятствие и на засаду - на английскую гвардию,
на тридцать восемь орудий, паливших одновременно, на ураган ядер и пуль, и
бригада Суа была разгромлена. Так началась битва при Ватерлоо.
Однако фруктовый сад был взят. Лестниц не было, французы карабкались на
стены, цепляясь ногтями. Под деревьями завязался рукопашный бой. Вся трава
кругом обагрилась кровью. Батальон Нассау в семьсот человек был весь
уничтожен. Наружная сторона стены, против которой стояли две батареи
Келлермана, вся изрыта картечью.
Но и этот фруктовый сад, как всякий сад, не остается безучастным к
приходу весны. И здесь распускаются лютики и маргаритки, растет высокая
трава, пасутся рабочие лошади; протянутые между деревьями веревки с сохнущим
бельем заставляют прохожих пригибаться; ступаешь по этой целине, и нога то и
дело попадает в кротовые норы. В густой траве можно разглядеть сваленный, с
вывороченными корнями, зеленеющий ствол дерева. К нему прислонился, умирая,
майор Блакман. Под высоким соседним деревом пал немецкий генерал Дюпла,
француз по происхождению, эмигрировавший с семьей из Франции после отмены
Нантского эдикта. Совсем рядом склонилась старая, больная яблоня с повязкой
из соломы и глины. Почти все яблони пригнулись к земле от старости. Нет ни
одной, в которой не засела бы ружейная или картечная пуля. Этот сад полон
сухостоя. Среди ветвей летают вороны; вдали виднеется роща, где цветет
множество фиалок.
Здесь убит Бодюэн, ранен Фуа, здесь были пожар, резня, бойня, здесь
бурлил поток английской, немецкой и французской крови; здесь колодец, битком
набитый трупами; здесь уничтожены полк Нассау и полк Брауншвейгский, убит
Дюпла, убит Блакман, искалечена английская гвардия, погублены двадцать
французских батальонов из сорока, составлявших корпус Рейля, в одних только
развалинахзамкаГугомонизрубленысаблями,искрошены,задушены,
расстреляны, сожжены три тысячи человек, - и все это лишь для того, чтобы
ныне какой-нибудь крестьянин мог сказать путешественнику: "Сударь, дайте мне
три франка! Если хотите, я расскажу вам, как было дело при Ватерлоо".
Глава третья. 18 ИЮНЯ 1815 ГОДА
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145
146
147
148
149
150
151
152
153
154
155
156
157
158
159
160
161
162
163
164
165
166
167
168
169
170
171
172
173
174
175
176
177
178
179
180
181
182
183
184
185
186
187
188
189
190
191
192
193
194
195
196
197
198
199
200
201
202
203
204
205
206
207
208
209
210
211
212
213
214
215
216
217
218
219
220
221
222
223
224
225
226
227
228
229
230
231
232
233
234
235
236
237
238
239
240
241
242
243
244
245
246
247
248
249
250
251
252
253
254
255
256
257
258
259
260
261
262
263
264
265
266
267
268
269
270
271
272
273
274
275
276
277
278
279
280
281
282
283
284
285
286
287
288
289
290
291
292
293
294
295
296
297
298
299
300
301
302
303
304
305
306
307
308
309
310
311
312
313
314
315
316
317
318
319
320
321
322
323
324
325
326
327
328
329
330
331
332
333
334
335
336
337
338
339
340
341
342
343
344
345
346
347
348
349
350
351
352
353
354
355
356
357
358
359
360
361
362
363
364
365
366
367
368
369
370
371
372
373
374
375
376
377
378
379
380
381
382
383
384
385
386
387
388
389
390
391
392
393
394
395
396
397
398
399
400
401
402
403
404
405
406
407
408
409
410
411
412
413
414
415
416
417
418
419
420
421
422
423
424
425
426
427
428
429
430
431
432
433
434
435
436
437
438
439
440
441
442
443
444
445
446
447
448
449
450
451
452
453
454
455
456
457
458
459
460
461
462
463
464
465
466
467
468
469
470
471
472
473
474
475
476
477
478
479
480
481
482
483
484
485
486
487
488
489
490
491
492
493
494
495
496
497
498
499
500
501
502
503
504
505
506
507
508
509
510
511
512
513
514
515
516
517
518
519
520
521
522
523
524
525
526
527
528
529
530
531
532
533
534
535
536
537
538
539
540
541
542
543
544
545
546
547
548
549
550
551
552
553
554
555
556
557
558
559
560
561
562
563
564
565
566
567
568
569
570
571
572
573
574
575
576
577
578
579
580
581
582
583
584
585
586
587
588
589
590
591
592
593
594
595
596
597
598
599
600
601
602
603
604
605
606
607
608
609
610
611
612
613
614
615
616
617
618
619
620
621
622
623
624
625
626
627
628
629
630
631
632
633
634
635
636
637
638
639
640
641
642
643
644
645
646
647
648
649
650
651
652
653
654
655
656
657
658
659
660
661
662
663
664
665
666
667
668
669
670
671
672
673
674
675
676
677
678
679
680
681
682
683
684
685
686
687
688
689
690
691
692
693
694
695
696
697
698
699
700
701
702
703
704
705
706
707
708
709
710
711
712
713
714
715
716
717
718
719
720
721
722
723
724
725
726
727
728
729
730
731
732
733
734
735
736
737
738
739
740
741
742
743
744
745
746
747
748
749
750
751
752
753
754
755
756
757
758
759
760
761
762
763
764
765
766
767
768
769
770
771
772
773
774
775
776
777
778
779
780
781
782
783
784
785
786
787
788
789
790
791
792
793
794
795
796
797
798
799
800
801
802
803
804
805
806
807
808
809
810
811
812
813
814
815
816
817
818
819
820
821
822
823
824
825
826
827
828
829
830
831
832
833
834
835
836
837
838
839
840
841
842
843
844
845
846
847
848
849
850
851
852
853
854
855
856
857
858
859
860
861
862
863
864
865
866
867
868
869
870
871
872
873
874
875
876
877
878
879
880
881
882
883
884
885
886
887
888
889
890
891
892
893
894
895
896
897
898
899
900
901
902
903
904
905
906
907
908
909
910
911
912
913
914
915
916
917
918
919
920
921
922
923
924
925
926
927
928
929
930
931
932
933
934
935
936
937
938
939
940
941
942
943
944
945
946
947
948
949
950
951
952
953
954
955
956
957
958
959
960
961
962
963
964
965
966
967
968
969
970
971
972
973
974
975
976
977
978
979
980
981
982
983
984
985
986
987
988
989
990
991
992
993
994
995
996
997
998
999
1000