пэрство Белла-Аква, бился об заклад с Генри, лордом Хайдом, членом
парламента от местечка Денхайвед, носившего также название Лаунсестон;
высокочтимый Перегрин Берти, член парламента от местечка Труро, - с сэром
Томасом Колпепером, членом парламента от Мейдстоуна; лорд Лемирбо из
Лотианской епархии - с Семюэлем Трефузисом из местечка Пенрайн; сэр
Бартелемью Грейсдью из местечка Сент-Ивс - с достопочтеннейшим Чарльзом
Бодвилем, который носил титул лорда Робертса и являлся custos rotulorum -
мировым судьей Корнуэлского графства. Бились об заклад и многие другие.
Один боксер был ирландец из Типперери, прозванный по имени родной горы
Филем-ге-Медоном, другой - шотландец Хелмсгейл. Таким образом, здесь
столкнулись два национальных самолюбия. Предстояла схватка между Ирландией
и Шотландией. Поэтому общая сумма пари превышала сорок тысяч гиней, не
считая негласной игры.
Оба бойца были обнажены до пояса, весь костюм их состоял из коротких
панталон, застегнутых на бедрах, и башмаков на подбитой гвоздями подошве,
зашнурованных у щиколоток.
Шотландец Хелмсгейл был низкорослый малый, не больше девятнадцати лет
от роду, но уже со швом на лбу; поэтому за него держали пари на два с
третью. В прошлом месяце он переломил ребро и выбил оба глаза боксеру
Сиксмайлсуотеру; этим объяснялся вызываемый им энтузиазм. Ставившие на
него выиграли тогда двенадцать фунтов стерлингов. Кроме шва на лбу, у
Хелмсгейла была еще повреждена челюсть. Он был легок и проворен, ростом не
выше маленькой женщины, плотен, приземист, коренаст; в его фигуре было
что-то угрожающее; природа, казалось, ничего не упустила, вылепив его из
особого теста, и, казалось, каждый мускул его был предназначен для
кулачного боя. В его крепком, лоснящемся, коричневом, как бронза, торсе
была какая-то собранность. Когда он улыбался, обнаруживалось отсутствие
трех зубов.
Его противник был огромен и широк, иными словами - слаб.
Это был мужчина лет сорока, шести футов роста, с грудной клеткой
гиппопотама, очень кроткий на вид. Ударом кулака он мог бы проломить
корабельную палубу, но неумелнаноситьэтогоудара.Ирландец
Филем-ге-Медон представлял собою преимущественно удобную мишеньдля
противника и, по-видимому, принимал участие в боксе не столько для того,
чтобы наносить удары, сколько для того, чтобы получать их. Однако
чувствовалось, что он продержится долго. Он напоминалнедожаренный
ростбиф, который трудно разжевать и невозможно проглотить. На языке
боксеров таких силачей называют raw flesh - сырая говядина. У него были
косые глаза. Судя по всему, он примирился со своей участью.
Эти два человека проспали всю прошедшую ночь бок о бок в одной постели.
Оба выпили из одного стакана по три больших глотка портвейна. И у того и у
другого были свои приверженцы, люди с суровыми физиономиями, которые в
случае надобности могли припугнуть судей. В группе сторонников Хелмсгейла
бросался в глаза Джон Громен, прославившийся тем, что пронес на спине
целого быка, и некто Джон Брей, который однажды взвалил себе на плечи
десять мешков муки по пятнадцать галлонов в каждом, да еще мельника
впридачу, и прошел с этим грузом больше двухсот шагов.Вчисле
приверженцев Филем-ге-Медона находился приведенный лордом Хайдомиз
Лаунсестона некто Кильтер, который жил в Зеленом Замке и метал через плечо
камень весом в двадцать фунтов выше самой высокой башни этого замка. Все
трое, Кильтер, Брей и Громен, были уроженцы Корнуэла - обстоятельство,
делающее честь этому графству.
Остальные сторонники обоих боксеров были здоровенные парни, с широкими
спинами, кривыми ногами, большими узловатыми руками, с тупыми лицами, в
лохмотьях, почти все побывавшие под судом и не боявшиеся ничего на свете.
Многие из них отлично умели подпаивать полицейских. В каждой профессии
должны быть свои таланты.
Поляна, выбранная для поединка, простиралась за Медвежьим садом, где
некогда происходили бои медведей, быков и догов, за последними, еще не
законченными городскими строениями, рядом с развалинами приорства святой
Марии Овер-Рэй, разрушенного Генрихом VIII. Дул северный ветер, моросил
дождь, была гололедица. Среди собравшихся джентльменов можно было сразу
узнать отцов семейства по раскрытым зонтам.
На стороне Филем-ге-Медона был полковник Монкрейф в качестве арбитра и
Кильтер - чтобы подставлять колено.
На стороне Хелмсгейла - достопочтенный Пьюг Бьюмери в качестве арбитра
и лорд Дизертем из Килкерн - чтобы подставлять колено.
Несколько минут, пока сверялись часы, оба боксера неподвижно стояли в
ограде. Затем противники подошли друг к другу и обменялись рукопожатием.
Филем-ге-Медон сказал Хелмсгейлу:
- Эх, хорошо бы уйти домой.
Хелмсгейл, как человек добропорядочный, ответил:
- Нельзя же попусту собирать благородную публику.
Они были обнажены, и им было холодно. Филем-ге-Медон весь дрожал, и у
него стучали зубы.
Доктор Элинор Шарп, племянник архиепископа Йоркского, крикнул им:
- Надавайте друг другу тумаков, болваны! Сразу согреетесь.
Эти любезные слова расшевелили их.
Они бросились друг на друга.
Но они еще недостаточно разъярились. Первые три схватки прошли вяло.
Преподобный доктор Гемдрайт, один из сорока членов "Коллегии всех душ",
крикнул:
- Поднесите-ка им джину!
Но оба "рефери" и двое "восприемников" - все четверо судей, хотя и было
очень холодно, настояли на соблюдении правил.
Послышался крик: "First blood!" - требовали "первой крови". Противников
поставили лицом к лицу.
Они сошлись, вытянули руки, ощупали друг у друга кулаки, потом каждый
отступил назад. Вдруг низкорослый Хелмсгейл бросился вперед. Начался
настоящий бой.
Филем-ге-Медон получил удар прямо в лоб, между бровей. Кровь залила ему
все лицо. Толпа заорала:
- Хелмсгейл пролил красное вино!
Раздались рукоплескания. Филем-ге-Медон, вращая руками как мельничными
крыльями, принялся бить кулаками куда попало. Достопочтенный Перегрин
Берти заметил:
- Ослеплен. Но еще не ослеп.
Тогда Хелмсгейл услыхал доносившиеся со всех сторон возгласы поощрения:
- Выбей ему буркалы!
Словом, оба бойца были выбраны вполне удачно, и хотя погода не
благоприятствовала состязанию, всем стало ясно, что поединок не будет
безрезультатным. Великан Филем-ге-Медон оказался жертвойсобственных
преимуществ: большой рост и вес делали его неповоротливым. Руки его были
настоящими палицами, но тело - мертвым грузом. Маленький шотландец бегал,
разил, прыгал, скрежетал зубами, быстротою движений удваивал свою силу,
пускался на всякие уловки. С одной стороны - первобытный,дикий,
некультурный, невежественный удар кулаком; с другой - удар цивилизованный.
Хелмсгейл столько же бился нервами, сколько и мускулами, брал не одной
лишь силой, но и злобой; Филем-ге-Медон смахивал на ленивого мясника,
слегка оглушенного предварительным ударом. Искусство выступало здесь
против природы. Ожесточенный человек - против варвара.
Было ясно, что побежденным окажется варвар. Однако не слишком скоро.
Это и возбуждало интерес. Низкорослый против великана. Преимущество было
на стороне первого. Кошка одолевает дога. Голиафы всегда бывают побеждены
Давидами.
Бойцов подстегивали градом восклицаний:
- Браво, Хелмсгейл! Хорошо! Отлично, горец! - Твоя очередь, Филем!
Друзья Хелмсгейла сочувственно повторяли:
- Выбей ему буркалы!
Хелмсгейл поступил лучше. Внезапно нагнувшись, затем выпрямившись
волнообразным движением пресмыкающегося, он ударил Филем-ге-Медона под
ложечку. Колосс зашатался.
- Незаконный удар! - крикнул виконт Барнард.
Филем-ге-Медон опустился на колено к Кильтеру и произнес:
- Я начинаю согреваться.
Лорд Дизертем, посовещавшись с рефери, объявил:
- Пятиминутная передышка!
Филем-ге-Медон был близок к обмороку. Кильтер фланелью отер ему кровь
на глазах и пот на теле, затем вставил в рот горлышко фляги. Это была
одиннадцатая схватка. Не считая раны на лбу, у Филем-ге-Медона была помята
грудная клетка, распух живот и было повреждено темя. Хелмсгейл нисколько
не пострадал. Среди джентльменов замечалось некоторое смятение.
Лорд Барнард повторил:
- Незаконный удар!
- Пари вничью! - сказал лорд Лемирбо.
- Я требую обратно мою ставку! - подхватил сэр Томас Колпепер.
А достопочтенный член парламента от местечка Сент-Ивс сэр Бартелемью
Грейсдью прибавил:
- Пускай мне возвратят мои пятьсот гиней, я ухожу.
- Прекратите состязание! - крикнули арбитры.
Но Филем-ге-Медон поднялся, шатаясь как пьяный, и сказал:
- Продолжим поединок, но с одним условием. За мною тоже признается
право нанести один незаконный удар.
Со всех сторон закричали:
- Согласны!
Хелмсгейл пожал плечами.Послепятиминутнойпередышкисхватка
возобновилась. Борьба, которая для Филем-ге-Медона была сплошной мукой,
казалась забавой для Хелмсгейла. Вот что значит наука! Маленький человечек
нашел способ засадить великана in chancery; иначе говоря, Хелмсгейл вдруг
захватил огромную голову Филем-ге-Медона под своюлевую,стальным
полумесяцем изогнутую руку и, держа подмышкой затылком вниз, стал правым
кулаком колотить по голове противника, словно молотком по гвоздю, сверху и
снизу, пока не изуродовал все лицо. Когда же Филем-ге-Медон получил,
наконец, возможность поднять голову, лица у него больше не было. То, что
прежде было носом, глазами и ртом, теперь казалось чем-то вроде черной
губки, пропитанной кровью. Он сплюнул. На землю упало четыре зуба. Затем
он свалился. Кильтер подхватил его на свое колено. Хелмсгейл почти совсем
не пострадал. Он получил несколько синяков да царапину на ключице. Никто
уже не чувствовал холода. За Хелмсгейла против Филем-ге-Медона ставили
теперь шестнадцать с четвертью.
Гарри из Карлтона крикнул:
- Нет больше Филем-ге-Медона! Ставлю на Хелмсгейла моепэрство
Белла-Аква и мой титул лорда Белью против старого парика архиепископа
Кентерберийского.
- Дай-ка твою морду, - сказал Кильтер Филем-ге-Медону и, поливая
окровавленную фланель из горлышка бутылки, обмыл ему лицоджином.
Показался рот. Филем-ге-Медон открыл одно веко. Виски у него, казалось,
были рассечены.
- Еще одна схватка, дружище, - сказал Кильтер. - За честь нижнего
города.
Валлийцы и ирландцы понимают друг друга; однако Филем-ге-Медон ничем не
обнаружил, что он еще способен соображать. При поддержкеКильтера
Филем-ге-Медон поднялся. Эта была двадцать пятая схватка. По тому, как
этот циклоп (ибо одного глаза он лишился) стал в позицию, все поняли, что
это конец; никто уже не сомневался в его неизбежной гибели.
Защищаясь, он поднял руку выше подбородка: это был промах умирающего.
Хелмсгейл, только слегка вспотевший, крикнул:
- Ставлю за себя тысячу против одного.
И, занеся руку, ударил противника. Однако странное дело: упали оба.
Раздалось веселое мычание.
Это Филем-ге-Медон вслух выражал свою радость.
Он воспользовался страшным ударом, который Хелмсгейл нанес ему по
черепу, и сам, вопреки правилам, ударил его в живот. Хелмсгейл, лежа без
чувств, хрипел.
Арбитры, увидев Хелмсгейла на земле, изрекли:
- Получил сдачу сполна.
Все захлопали в ладоши, даже проигравшие.
Филем-ге-Медон отплатил незаконным ударом за незаконный удар, но это
было ему разрешено.
Хелмсгейла унесли на носилках. Все были убеждены, что он не оправится.
Лорд Роберте воскликнул:
- Я выиграл тысячу двести гиней!
Филем-ге-Медон должен был, очевидно, остаться калекой на всю жизнь.
Уходя, Джозиана оперлась на руку лорда Дэвида, чторазрешалось
помолвленным, и проговорила:
- Прекрасное зрелище. Но...
- Но что?
- Я думала, что оно рассеет мою скуку. Оказывается, нет.
Лорд Дэвид остановился, посмотрел на Джозиану, сжал губы, надул щеки,
покачал головой, что обозначало: "Примем к сведению", затем ответил
герцогине:
- Против скуки существует только одно лекарство.
- Какое?
- Гуинплен.
Герцогиня спросила:
- А что это такое - Гуинплен?
ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ГУИНПЛЕН И ДЕЯ
1. ЛИЦО ЧЕЛОВЕКА, КОТОРОГО ДО СИХ ПОР ЗНАЛИ ТОЛЬКО ПО ЕГО ПОСТУПКАМ
Природа не пожалела своих даров для Гуинплена. Она наделила его ртом,
открывающимся до ушей, ушами, загнутыми до самых глаз, бесформенным носом,
созданным для того, чтобы на нем подпрыгивали очки фигляра, и лицом, на
которое нельзя было взглянуть без смеха.
Мы сказали, что природа щедро осыпала Гуинплена своими дарами. Но было
ли это делом одной природы?
Не помог ли ей кто-нибудь в этом?
Глаза - как две узкие щелки, зияющее отверстие вместо рта, плоская
шишка с двумя дырками вместо ноздрей, сплющенная лепешка вместо лица - в
общем нечто, являющееся как бы воплощением смеха; было ясно, что природа
не могла создать такое совершенное произведение искусства без посторонней
помощи.
Но всегда ли смех выражает веселье?
Если при встрече с этим фигляром, - ибо Гуинплен был фигляром, - после
того как рассеивалось первоначальное веселое впечатление, вызываемое
наружностью этого человека, в него вглядывались более внимательно, на его
лице замечали признаки мастерской работы. Такое лицо - не случайная игра
природы, но плод чьих-то сознательных усилий. Такая законченная отделка не
свойственна природе. Человек бессилен сделать из себя красавца, но
обезобразить себя вполне в его власти. Вы не превратите готтентотский
профиль в римский, но из греческого носа легко сделаете нос калмыка. Для
этого достаточно раздавить переносицу и расплющить ноздри. Недаром же
вульгарная средневековая латынь создала глагол denasare [лишить носа
(лат.)]. Не был ли Гуинплен в детстве столь достойным внимания, чтобы
кто-то занялся изменением его лица? Возможно! Хотя бы только с целью
показывать его и наживать на этом деньги. Судя по всему, над этим лицом
поработали искусные фабриканты уродов. Очевидно, какая-то таинственная и,
по всей вероятности, тайная наука, относившаяся к хирургии так, как
алхимия относится к химии, исказила, несомненно еще в очень раннем
возрасте, его природные черты и умышленно создала это лицо. Это было
проделано по всем правилам науки, специализировавшейся на надрезах,
заживлении тканей и наложении швов: был увеличен рот, рассечены губы,
обнажены десны, вытянуты уши, переломаны хрящи, сдвинуты с места брови и
щеки, расширен скуловой мускул; после этого швы и рубцы были заглажены, и
на обнаженные мышцы натянута кожа с таким расчетом, чтобы навеки сохранить
на этом лице зияющую гримасу смеха; так возникла в руках искусного ваятеля
эта маска - Гуинплен.
С таким лицом люди не рождаются.
Как бы там ни было, маска Гуинплена удалась на славу. Гуинплен был
даром провидения для всех скучающих людей. Какогопровидения?Не
существует ли наряду с провидением божественным и провидение дьявольское?
Мы ставим этот вопрос, не разрешая его.
Гуинплен был скоморохом. Он выступал перед публикой. Ничто не могло
сравниться с производимым им впечатлением. Он исцелял ипохондрию одним
лишь своим видом. Людям, носившим траур, приходилось избегать Гуинплена,
ибо с первого же взгляда они невольно начинали смеяться до неприличия.
Однажды явился палач; Гуинплен заставил и его расхохотаться. Увидав
Гуинплена, люди хватались за бока: он только раскрывал рот, как все
покатывались от смеха. Он был полюсом, противоположным печали. Сплин
находился на одном конце, Гуинплен - на другом. Поэтому-то на всех
ярмарках и площадях за ним установилась лестная слава непревзойденного
урода.
Гуинплен вызывал смех своим собственным смехом. Однако сам он не
смеялся. Смеялось его лицо, но не он сам. Смеялась только эта чудовищная
физиономия, созданная игрою случая или особым искусством. Гуинплен тут был
ни при чем. Внешний облик его не зависел от его внутреннего состояния. Он
не мог согнать со своего лба, со щек, с бровей, с губ этот непроизвольный
смех. Это был смех автоматический, казавшийся особенно заразительным
именно потому, что он застыл навсегда. Никто не мог устоять перед этим
осклабившимся ртом. Два судорожных движения рта действуют заразительно:
это смех и зевота. В результате таинственной операции, которой, по всей
вероятности, подвергся Гуинплен в детстве, все черты его лица вызывали это
впечатление смеха, вся его физиономия сосредоточилась только на этом
выражении, подобно тому, как все спицы колеса сосредоточиваются в ступице.
Какие бы чувства ни волновали Гуинплена, они только усиливали это странное
выражение веселья, вернее - обостряли его; удивление, страдание, гнев или
жалость только резче подчеркивали веселую гримасу этих мускулов: заплачь
он, его лицо продолжало бы смеяться; что бы ни делал Гуинплен, чего бы он
ни желал, о чем бы ни думал, стоило ему лишь поднять голову, как толпа,
если только возле него была толпа, разражалась громовым хохотом.
Представьте себе голову веселой Медузы.
Неожиданное зрелище нарушало привычное течение мыслей и заставляло
смеяться.
Некогда в древней Греции на фронтонах театров красовалась бронзовая
смеющаяся маска. Маска эта называлась Комедией. Бронзовая личина как будто
смеялась и вызывала смех, но вместе с тем хранила печать задумчивости.
Пародия,граничащаясбезумием,ирония,близкаяк мудрости,
сосредоточивались и сливались воедино в этом лице; заботы, печали,
разочарования, отвращение к жизни отражались на этом бесстрастном челе и
порождали мрачный итог - веселость; один угол рта,обращенныйк
человечеству, был приподнят насмешкой; другой, обращенный к богам, -
кощунством; люди приходили к этому совершеннейшему образу сарказма, чтобы
столкнуть с ним тот запас иронии, который каждый из нас носит в себе, и
толпа, беспрерывно сменявшаяся перед этим воплощением смеха, замирала от
восторга при виде застывшей издевательской улыбки.
Если бы эту мрачную маску античной Комедии надеть на лицо живого
человека, можно было бы получить представление о лице Гуинплена. На плечах
у него была голова, казавшаяся сатанинской смеющейся маской. Какое бремя
для человеческих плеч - такой вечный смех!
Вечный смех. Объяснимся. Если верить манихеям, доброе начало отступает
перед враждебным, злым началом, и у самого бога бывают перерывы в бытии.
Условимся также насчет того, что такое воля. Мы не допускаем, чтобы она
всегда была бессильна. Всякое существование похоже на письмо, смысл
которого изменяется постскриптумом. Для Гуинплена постскриптумом было
следующее: огромным усилием воли, на котором он сосредоточивал все свое
внимание, когда никакое волнение не отвлекало его и не ослабляло этого
напряжения, он иногда умудрялся согнать этот непрестанный смех со своего
лица и набросить на него некий трагический покров. И в такие минуты его
лицо вызывало у окружающих уже не смех, а содрогание ужаса.
Заметим, что Гуинплен очень редко прибегал к этому усилию, так как оно
стоило ему мучительного труда и невыносимого напряжения. Достаточно было к
тому же малейшей рассеянности, малейшего волнения, чтобы прогнанный на
минуту, неудержимый как морской прибой, смех снова появлялся на его лице и
обнаруживал себя тем резче, чем сильнее было это волнение.
За исключением таких случаев Гуинплен смеялся вечно.
Глядя на Гуинплена, люди смеялись. Но, посмеявшись, отворачивались.
Особенно сильное отвращение вызывал он у женщин. И в самом деле, этот
человек был ужасен. Судорожный хохот зрителей был своего рода данью, и ее
выплачивали весело, но почти бессознательно. Когда же приступ смеха
затихал, смотреть на Гуинплена становилосьдляженщинсовершенно
нестерпимо, они опускали глаза и старались не глядеть на него.
Между тем он был высок ростом, хорошо сложен, ловок и нисколько не
уродлив, если не считать лица.Этобылоещеоднимпризнаком,
подтверждавшим предположение, что наружность Гуинплена была скорее делом
рук человеческих, нежели произведением природы. Красоте сложения Гуинплена
должна была соответствовать, по всей вероятности, и красота лица. При
рождении он был несомненно таким же ребенком, как и все другие дети. Тела
его не тронули, а перекроили только лицо. Гуинплен был созданием чьей-то
злонамеренной воли.
По крайней мере это было очень похоже на истину.
Зубов у него не вырвали. Зубы необходимы для смеха. Они остаются и в
черепе мертвеца.
Операция, произведенная над ним, должно быть, была ужасна. Он не помнил
о ней, но это вовсе не доказывало, что он ей не подвергся. Такая работа
хирурга-ваятеля могла увенчаться успехом только в том случае, если ее
объектом был младенец, который не сознавал, что с ним происходит, и легко
мог принять нанесенные раны за болезнь. К тому же в те времена, как помнит
читатель, усыпляющие и болеутоляющие средства были уже известны. Только
тогда это называли колдовством. В наши дни это называют анестезией.
Наделив Гуинплена такой маской, люди, взрастившие его, развили в нем
задатки будущего гимнаста и атлета; путем умело подобранных акробатических
упражнений его суставам была придана способность выворачиваться в любую
сторону, тело получило резиновую гибкость, и сочленения двигались подобно
шарнирам. Ничто не было упущено в воспитании Гуинплена для того, чтобы с
малолетства подготовить его к мастерству фигляра.
Его волосы раз навсегда были выкрашены в цвет охры - секрет, вновь
найденный в наши дни. Им пользуются красивые женщины, и то, что некогда,
считалось уродством, теперь считается признаком красоты. У Гуинплена были
рыжие волосы, а краска, очевидно едкая, сделала их жесткими и грубыми на
ощупь. Под рыжей гривой, скорее похожей на щетину, чем на волосы,
скрывался прекрасно развитый череп - достойное вместилище мысли. Какова бы
ни была операция, уничтожившая гармонию лица и изуродовавшая его мускулы,
она оказалась бессильной изменить черепную коробку. Лицевой угол Гуинплена
поражал своей мощью. За этой смеющейся маской таилась душа, склонная, как
и у всех людей, предаваться мечтам.
Впрочем, смех Гуинплена был настоящим талантом. Он не мог избавиться от
него и потому извлекал из него пользу. Этим смехом он добывал себе
пропитание.
Гуинплен - читатели, вероятно, уже догадались об этом - был тот самый
ребенок, которого покинули в зимний вечер на портлендском берегу и который
нашел себе приют в бедном домике на колесах в Уэймете.
2. ДЕЯ
Ребенок стал взрослым мужчиной. Прошло пятнадцать лет. Шел 1705 год.
Гуинплену должно было исполниться двадцать пять лет.
Урсус оставил у себя тогда обоих детей, образовав маленькую кочующую
семью.
Урсус и Гомо состарились. Урсус совсем облысел.Волкпоседел.
Продолжительность жизни волков не установлена с такою точностью, как
продолжительность жизни собак. По данным Молена, некоторые волки достигают
восьмидесятилетнего возраста, в том числе малый купар, caviae vorus, и
вонючий волк, canis nubilus, описанный Сэем.
Девочка, найденная на груди мертвой женщины, превратилась теперь в
шестнадцатилетнюю девушку, с бледным лицом, обрамленным темными волосами,
довольно высокую, стройную и хрупкую, с таким тонким станом, что,
казалось, он переломится, едва прикоснешься к нему; девушка была дивно
хороша, но глаза ее, полные блеска, были незрячи.
Роковая зимняя ночь, свалившая в снег нищенку и ее младенца, нанесла
сразу двойной удар: убила мать и ослепила дочь.
Темная вода навсегда сделала неподвижными зрачки ребенка, ставшего
теперь взрослой девушкой. На лице ее, непроницаемом для света, эта горечь
разочарования выражалась в печально опущенных углах губ. Ее большие ясные
глаза отличались странным свойством: угаснув для нее, они сохранили свою
лучезарность для окружающих. Таинственные светильники, озарявшие только
внешний мир! Это лишенное света существо излучало свет. Потухшие глаза
были исполнены сияния. Эта пленница мрака освещала тьму, в которой она
жила. Из глубины безысходной темноты, из-за черной стены, именуемой
слепотою, она посылала в пространство яркие лучи. Она не видела нашего
солнца, но в ней отражалась сущность его. Ее мертвый взор обладал
неподвижностью, свойственной небесным светилам.
Она была воплощением ночи и горела как звезда, горела вэтой
непроницаемой тьме, ставшей ее собственной стихией.
Урсус, помешанный на латинских именах,окрестилееДеей.Он
предварительно посоветовался с волком. "Ты представляешь человека, -
сказал он, - я представляю животное, мы с тобой представители земного
мира. Пусть же эта малютка будет представительницей мира небесного. Ее
слабость на самом деле - всемогущество. Таким образом, в нашей лачуге
будет заключена отныне вся вселенная: мир человеческий, мир животный, мир
божественный".
Волк ничего не возразил, и найденыш стал называться Деей.
Что касается Гуинплена, Урсусу не пришлось ломать себе голову, чтобы
придумать для него имя. В то самое утро, когда он узнал, что мальчик
обезображен и что девочка слепа, он спросил:
- Как звать тебя, мальчик?
- Меня зовут Гуинпленом, - ответил ребенок.
- Что ж, Гуинплен так Гуинплен, - сказал Урсус.
Дея помогала Гуинплену в его выступлениях.
Если бы можно было подвести итог всей совокупности человеческих
несчастий, он нашел бы свое воплощение в Гуинплене и Дее. Казалось, оба
они явились на землю из мира теней: Гуинплен - из той его области, где
царит ужас, Дея - из той, где царит тьма. Их существования были сотканы из
различного рода мрака, заимствованного у чудовищных полюсов вечной ночи.
Дея носила этот мрак внутри себя, Гуинплен - на своем лице. В Дее было
что-то призрачное; Гуинплен был подобен привидению. Дея была окружена
черной бездной, Гуинплена окружало нечто худшее. У зрячего Гуинплена была
ужасная возможность, от которой слепая Дея была избавлена, - возможность
сравнивать себя с другими людьми. Но в положении Гуинплена, если только
допустить, что он старался дать себе в нем отчет, сравнивать значило
перестать понимать самого себя. Иметь, подобно Дее, глаза, в которых не
отражается внешний мир, - несчастие огромное, однако меньшее, чем быть
загадкою для самого себя: чувствовать в мире отсутствие чего-то, что
является тобою самим, видеть вселенную и не видеть себя в ней. На глаза
Деи был накинут покров мрака, на лицо Гуинплена была надета маска. Как
выразить это словами? На Гуинплене была маска, выкроенная из его живой
плоти. Он не знал своих подлинных черт. Они исчезли. Их подменили другими
чертами. Его истинного облика уже не существовало. Голова жила, но лицо
умерло. Он не мог вспомнить, видел ли он его когда-нибудь. Для Деи, так же
как и для Гуинплена, род человеческий был чем-то внешним, далеким от них.
Она была одинока. Он - тоже. Одиночество Деи было мрачным: она не видела
ничего. Одиночество Гуинплена было зловещим. Он видел все. Для Деи весь
мир не выходил за пределы ее слуха и осязания: все существующее было
ограничено, почти не имело протяженности, обрывалось в двух шагах от нее;
бесконечной представлялась только тьма. Для Гуинплена жить - значило вечно
видеть перед собою толпу, с которой ему никогда не суждено было слиться.
Дея была изгнанницей из царства света, Гуинплен был отверженным среди
живых существ. Оба они имели все основания отчаяться. И он и она
переступили мыслимую черту человеческих испытаний. При виде их всякий,
призадумавшись, почувствовал бы к ним безмерную жалость. Как они должны
были страдать! Над ними явно тяготел злобный приговор судьбы, и рок
никогда еще так искусно не превращал жизнь двух ни в чем не повинных
существ в сплошную муку, в адскую пытку.
А между тем они жили в раю.
Они любили друг друга.
Гуинплен обожал Дею. Дея боготворила Гуинплена.
- Ты так прекрасен! - говорила она ему.
3. OCULOS NON HABET, ET VIDET - НЕ ИМЕЕТ ГЛАЗ, А ВИДИТ
Одна только женщина на свете видела настоящего Гуинплена - слепая
девушка.
Чем она была обязана Гуинплену, Дея знала от Урсуса, которому Гуинплен
рассказал о своем трудном переходе из Портленда в Уэймет и обо всех
ужасах, пережитых им после того, как его оставили на берегу. Она знала,
что ее, крошку, умиравшую на груди умершей матери и сосавшую ее мертвую
грудь, подобрало другое дитя, не намного старше ее, что это существо,
отвергнутое всеми и как бы погребенное в мрачной пучине всеобщего
равнодушия, услыхало ее крик и, хотя все были глухи к нему самому, не
оказалось глухим к ней; что этот одинокий, слабый, покинутый ребенок, не
имевший никакой опоры на земле, сам еле передвигавший ноги в пустыне,
истощенный, разбитый усталостью, принял из рук ночи тяжкое бремя - другого
ребенка; что несчастное существо, обездоленное при непонятном разделе
жизненных благ, именуемом судьбою, взяло на себя заботу о судьбе другого
существа и, будучи олицетворением нужды, скорби и отчаяния,стало
провидением для найденной им малютки. Она знала, что, когда небо закрылось
для нее, он раскрыл ей свое сердце; что, погибая сам, он спас ее; что, не
имея ни крова, ни пристанища, он пригрел ее; что он сделался ее матерью и
кормилицей; что он, совершенно одинокий на свете, ответил небесам,
покинувшим его, тем, что усыновил другого ребенка; что, затерянный в ночи,
он явил этот высокий пример; что, сочтя себя недостаточно обремененным
собственными бедами, он взвалил себе на плечи бремя чужого несчастья; что
он открыл на этой земле, где, казалось бы, его уже ничто не ждало,
существование долга; что там, где всякий заколебался бы, он смело пошел
вперед; что там, где все отшатнулись бы, он не отстранился; что он опустил
руку в отверстую могилу и извлек оттуда ее, Дею; что, сам полуголый, он
отдал ей свои лохмотья, ибо она страдала от холода, что, сам голодный, он
постарался накормить и напоить ее; что ради нее этот ребенок боролся со
смертью, со смертью во всех ее видах: в виде зимы и снежной метели, в виде
одиночества, в виде страха, в виде холода, голода и жажды, в виде урагана;
что ради нее, ради Деи, этот десятилетний титан вступил в поединок с
беспредельным мраком ночи. Она знала, что он сделал все это, будучи еще
ребенком, и что теперь, став мужчиной, он для нее, немощной, является
опорой, для нее, нищей, - богатством, для нее, больной, - исцелением, для
нее, слепой, - зрением. Сквозь густую, ей самой неведомую завесу,
заставлявшую ее держаться вдали от жизни, она ясно различалаэту
преданность, эту самоотверженность, это мужество - во внутреннем нашем
мире героизм принимает совершенно определенные очертания. Она улавливала
его благородный облик: в той невыразимо отвлеченной области, где живет
мысль, не освещаемая солнцем, она постигала это таинственное отражение
добродетели. Окруженная со всех сторон непонятными,вечнокуда-то
движущимися предметами (таково было единственное впечатление, производимое
на нее действительностью), замирая в тревоге, свойственной бездеятельному
существу, всегда настороженно поджидающему возможную опасность, постоянно
переживая, как и все слепые, чувство своей полной беззащитности в этом
мире, она вместе с тем явственно ощущала где-то над собой присутствие
Гуинплена - Гуинплена, никогда не знающего устали, всегда близкого, всегда
внимательного, Гуинплена ласкового, доброго, всегда готового прийти ей на
помощь. Дея вся трепетала отрадостнойуверенностивнем,от
признательности к нему: ее тревога стихала, сменялась восторгом, и своими
исполненными мрака глазами она созерцала в зените над окружавшей ее
бездной неугасимое сияние этой доброты.
Во внутреннем мире человека доброта - это солнце. И Гуинплен ослеплял
собою Дею.
Для толпы, у которой слишком много голов, чтобы она могла над
чем-нибудь призадуматься, и слишком много глаз, чтобы она могла к
чему-нибудь приглядеться, для толпы, которая, будучиповерхностной,
останавливается только на поверхности явлений, Гуинплен был всего лишь
клоуном, фигляром, скоморохом, шутом, чем-то вроде животного. Толпа знала
только его маску.
Для Деи Гуинплен был спасителем, извлекшим ее из могилы и вынесшим на
свет, утешителем, дававшим ей возможность жить, освободителем, руку
которого она, блуждавшая в темном лабиринте, чувствовала в своей руке.
Гуинплен был братом, другом, руководителем, опорой,подобиемлика
небесного, крылатым, лучезарным супругом, и там, где толпавидела
чудовище, она видела архангела.
И это потому, что слепая Дея видела его душу.
4. ПРЕКРАСНО ПОДОБРАННАЯ ЧЕТА ВЛЮБЛЕННЫХ
Философ Урсус это понимал. Он одобрял ослепление Деи:
- Слепой видит незримое.
Он говорил:
- Сознавать - значит видеть.
Глядя на Гуинплена, он бормотал:
- Получудовище и полубог.
Гуинплен, со своей стороны, был опьянен Деей. Существует глаз невидимый
- ум, и глаз видимый - зрачок. Гуинплен смотрел на Дею видимыми глазами.
Дея была очарована идеальным образом, Гуинплен - реальным. Гуинплен был не
просто безобразен, он был ужасен. В Дее он видел свою противоположность.
Насколько он был страшен, настолько Дея былапрелестна.Онбыл
олицетворением уродства, она - олицетворением грации. Деяказалась
воплощенной мечтой, грезой, принявшей телесные формы. Во всем ее существе,
в ее воздушной фигуре, в ее стройном и гибком стане, трепетном как
тростник, в ее, быть может, незримо окрыленных плечах, в легкой округлости
ее форм, говорившей о ее пуле не столько чувствам, сколько душе, в почти
прозрачной белизне ее кожи, в величественном спокойствии ее незрячего
взора, божественно отрешенного от земного, в святой невинности ее улыбки
было нечто, роднившее ее с ангелом; а между тем она была женщиной.
Гуинплен, как мы уже сказали, сравнивал себя с другими; сравнивал он и
Дею.
Егожизньпредставляласьемусочетанием двух непримиримых
противоположностей. Она была точкой пересечения двух лучей, черного и
белого, шедших один снизу, другой - сверху. Одну и ту же крошку могут
одновременно клевать два клюва: клюв зла и клюв добра, первый - терзая,
второй - лаская. Гуинплен был такой крошкой, атомом; его и терзали и
ласкали.Гуинпленбылдетищемроковойслучайности,усложненной
вмешательством провидения. Несчастье коснулось его своим перстом, но его
коснулось и счастье. Два противоположных удела, сочетавшись, породили его
необычную судьбу. На нем лежало и проклятие и благословение. Он был
избранником, на котором лежало проклятие. Кто он? Он не знал этого сам.
Когда он смотрел на себя в зеркало, он видел незнакомца. И незнакомец этот
был чудовищем. Гуинплен жил как бы обезглавленным, с лицом, которое он не
мог признать своим. Это лицо было безобразно, до того безобразно, что
служило предметом потехи. Оно было настолько ужасно, что вызывало смех.
Оно было жутко-смешным. Человеческое лицо исчезло, как бы поглощенное
звериной мордой. Никогда еще никто не видел такого полного исчезновения
человеческих черт на лице человека, никогда еще пародия на человеческий
образ не достигала такого совершенства, никогда еще, даже в кошмаре, не
возникала такая жуткая смеющаяся харя, никогда еще все, что может
оттолкнуть женщину, не соединялось так отвратительно в наружности мужчины;
несчастное сердце, скрывавшееся за этой маской и оклеветанноеею,
казалось, было обречено на вечное одиночество; такое лицо было для него
настоящей гробовой доской. Но нет, нет! Там, где исчерпала весь запас
своих средств неведомая злоба, там в свою очередь расточила свои дары и
незримая доброта. Внезапно подняв из праха поверженного, она всему, что
было в нем отталкивающего, придала все, что способно было привлекать: в
риф вложила магнит, внушила другой душе желание устремиться как можно
скорее к обездоленному; поручила голубке утешить пораженного молнией,
заставила красоту боготворить безобразие.
Для того чтобы это оказалось возможным, было необходимо,чтобы
красавица не могла видеть урода. Для счастья было необходимо несчастье. И
провидение сделало Дею слепой.
Гуинплен смутно сознавал себя искупительной жертвой. Но зачто
преследовала его судьба? Этого он не знал. За что ему пришлось понести
кару? Это тоже оставалось для него загадкой. Над ним, заклейменным навеки,
вдруг засиял ореол - вот и все, что он знал. Когда Гуинплен подрос
настолько, что стал многое понимать, Урсус прочел и объяснилему
соответствующее место из сочинения доктора Конкеста "De denasatis" и из
другого фолианта, из трактата Гуго Плагона, отрывок, начинающийся словами:
"Nares habens mutilas" [имеющий рваные ноздри (лат.)], однако Урсус
предусмотрительно воздержался от всяких догадок и остерегсяделать
какие-либо выводы. Возможны были всякие предположения, сизвестной
степенью вероятия удалось бы, пожалуй, установить кое-какие события,
имевшие отношения к детству Гуинплена, но для Гуинплена очевидным было
лишь одно: самый результат. Ему суждено было прожить всю жизнь с клеймом
на лице. За что заклеймили его? На это не было ответа. Безмолвие и
одиночество окружали Гуинплена. Все догадки, возникавшие в связи с
трагической действительностью, были зыбки и шатки: вполне достоверным
представлялся лишь сам ужасный факт. И вот в эти минуты тяжкой скорби
появлялась Дея, словно небесная посредница между Гуинпленом иего
отчаянием. Ласковость этой восхитительной девушки, склонявшейся к нему,
уроду, трогала и как бы согревала его, черты дракона смягчались выражением
счастливого изумления. Созданный для того, чтобы внушать ужас, он каким-то
чудом вызывал восторг и обожание светозарного существа; он, чудовище,
чувствовал, что его любовно созерцает звезда.
Гуинплен и Дея составляли отличную пару; эти трогательно-нежные сердца
боготворили друг друга. Гнездо и две птички - такова была их история. Они
подчинились закону, общему для всего мироздания, состоящему в том, чтобы
любить, искать и находить друг друга.
Таким образом, ненависть обманулась в своих расчетах. Преследователи
Гуинплена, кто бы они ни были, загадочная вражда к нему, откуда бы она ни
исходила, не достигли цели. Его хотели обречь на безысходное отчаяние, а
сделали счастливым человеком. Ему нанесли рану, которой суждено было
затянуться, его заранее обручили с той, которая должна была пролить на нее
целительный бальзам; его скорбь должна была утешить та, которая была сама
воплощенной скорбью. Тиски палача незаметно превратились в ласковую руку
женщины. Гуинплен был поистине ужасен, но не от природы; таким сделала его
рука человека; его надеялись сперва отлучить от семьи, если только у него
была семья, затем от всего человечества; еще ребенком его превратили в
развалину, но природа оживила эту развалину, как она вообще оживляет
развалины; в его одиночестве природа утешила его, как она вообще утешает
всех одиноких; природа всегда приходит на помощь обездоленным; там, где
ощущается недостаток во всем, она отдает всю себя безраздельно, она
покрывает руины цветами и зеленью; для камня у нее есть плющ, для человека
- любовь.
Глубокое великодушие сокрытых сил природы.
5. ЛАЗУРЬ СРЕДИ МРАКА
Так жили друг другом эти два обездоленных существа. Дею поддерживала
рука Гуинплена, Гуинплена - доверие Деи.
Сирота опиралась на сироту. Урод опекал калеку.
Двое одиноких нашли друг друга.
Чувство невыразимойблагодарностипереполнялоихсердца.Они
благодарили.
Кого?
Таинственную бесконечность.
Чувствовать благодарность - вполне достаточно. У благодарности есть
крылья, и она несется туда, куда нужно. Ваша молитва лучше вас знает, куда
ей устремиться.
Сколько людей, думая, что молятся Юпитеру, молились Иегове! Скольким
верующим в амулеты внимает бесконечность! Сколько атеистов не замечают
того, что их доброта и грусть - та же молитва, обращенная к богу!
Гуинплен и Дея чувствовали благодарность.
Уродство - это изгнание. Слепота - это бездна. И вот изгнанник нашел
приют; бездна стала обитаема.
Гуинплен видел, как к нему по воле рока, точно сон наяву, нисходит в
потоках света прекрасное белое облако, принявшее образ женщины, лучезарное
видение, в котором бьется сердце, и этот призрак, почти облако и в то же
время женщина, протягивает к нему объятия, это видение целует его, это
сердце рвется к нему; Гуинплен забывал о своем уродстве, чувствуя себя
любимым; роза пожелала вступить в брак с гусеницей, предугадывая в этой
гусенице восхитительную бабочку; Гуинплен, существо отверженное, оказался
избранником.
Иметь необходимое - в этом все. Гуинплен имел необходимое ему, Дея -
необходимое ей.
Унизительное сознаниесобственногоуродствапересталотяготить
Гуинплена, оно постепенно рассеивалось, сменившись другими чувствами -
упоением, восторгом, верою; а навстречу горькой беспомощности слепой Деи
протягивалась из окружавшей ее тьмы чья-то рука.
Две скорби, поглотив одна другую, вознеслись в идеальный мир. Двое
обездоленных взаимно признали друг друга. Двое ограбленных соединились,
чтобы обогатить друг друга. Каждого из них связывало с другим то, чего он
был лишен. Чем был беден один, тем был богат другой. В несчастье одного
заключалось сокровище другого. Не будь Дея слепа, разве избрала бы она
Гуинплена? Не будь Гуинплен обезображен, разве он предпочел бы Дею другим
девушкам? Она, вероятно, не полюбила бы урода, так же как и он - увечную.
Какое счастье для Деи, что Гуинплен был отвратителен! Какая удача для
Гуинплена, что Дея была слепа! Если бы не горестное сходствоих
неотвратимой жестокой участи, союз между ними был бы невозможен. В основе
их любви лежала неодолимая потребность друг в друге. Гуинплен спасал Дею,
Дея спасала Гуинплена. Столкновение двух горестных судеб вызвало взаимное
тяготение. Это было объятие двух существ, поглощенных пучиной. Нет ничего
более сближающего, более безнадежного, более упоительного.
Гуинплен постоянно думал:
"Что бы сталось со мной без нее!"
Дея постоянно думала:
"Что бы сталось со мной без него!"
Двое изгнанников обрели родину; два непоправимых, роковых несчастья -
клеймо Гуинплена и слепота Деи, соединив их, стали для обоих источником
глубокой радости. Им ничего не надо было, кроме их близости, они не
представляли себе ничего вне ее: говорить друг с другом было для них
наслаждением, находиться рядом - блаженством; каждый из них непрерывно
следил за малейшим душевным движением другого, и они дошли до полного
единства мечтаний: одна и та же мысль возникала одновременно у обоих. При
звуке шагов Гуинплена Дее казалось, что она слышит поступь божества. Они
прижимались друг к другу в некоем звездном полумраке, полном благоуханий,
блеска музыки, ослепительных архитектурных форм, грез; они принадлежали
друг другу; они знали, что навсегда связаны общими радостями и восторгами.
Ничего не могло быть более странного, чем этот рай, созданный двумя
осужденными на муку существами.
Они были невыразимо счастливы.
Свой ад они превратили в небесный рай: таково твое могущество, любовь!
Дея слышала смех Гуинплена; Гуинплен видел улыбку Деи.
Так было обретено идеальноеблаженство,быловоплощенонаяву
совершенное наслаждение жизнью, была разрешена таинственная проблема
счастья. И кем? Двумя обездоленными.
Для Гуинплена Дея была олицетворенным сиянием. Для Деи Гуинплен был
олицетворенным присутствием высшего существа. Такое присутствие - глубокая
тайна, сообщающая незримому божественные свойства и порождающая другую
тайну - доверие. Во всех религиях одно лишь доверие непреложно, но его
вполне достаточно: безграничное существо, без которого верующие не могут
обойтись, пребывает невидимым, однако они чувствуют его.
Гуинплен был божеством Деи.
Иногда, в порыве любви, она опускалась перед ним на колени, точно
прекрасная жрица, поклоняющаяся идолу в индийской пагоде.
Представьте себе бездну и среди этой бездны светлый оазис, а в нем два
изгнанные из жизни существа, ослепленные друг другом.
Ничто не могло быть чище этой любви. Дея не знала, что такое поцелуй,
хотя, быть может, и желала его, ибо слепота, особенно у женщин, не
исключает грез: как бы слепая ни страшилась прикосновений неведомого, она
не всегда избегает их. Что же касается Гуинплена, то трепетная молодость
делала его задумчивым: чем сильнее он чувствовал себя опьяненным, тем
застенчивее он становился; он мог бы себе позволить все с этой подругой
детства, с этой девушкой, не ведавшей, что такое грех, так же как она не
знала, что такое свет, с этой слепой, которая способна была видеть только
одно - что она обожает его. Но он счел бы воровством взять то, что она
сама отдала бы ему; с чувством грустного удовлетворения он соглашался
любить ее лишь бесплотной любовью, и сознание своего уродства приводило
его к еще более высокому целомудрию.
Эти счастливцы жили в идеальном мире. Там, подобно небесным сферам, они
были супругами на расстоянии. Они обменивались в лазури той эманацией,
которая а бесконечности есть притяжение, а на земле - пол. Они дарили друг
другу поцелуи души.
Они всегда жили общей жизнью и не мыслили себе другой жизни. Детство
Деи совпало с отрочеством Гуинплена. Они росли вместе. Долгое время они
спали в одной постели, так как домик на колесах представлял собою не
слишком просторную спальню. Они помещались на сундуке, а Урсус на полу, -
таков был заведенный порядок. Потом в один прекрасный день - Дея была
тогда еще совсем ребенком - Гуинплен почувствовал себя взрослым, и в нем
проснулся стыд. Он сказал Урсусу: "Я тоже хочу спать на полу". И вечером
растянулся на медвежьей шкуре, рядом со стариком. Тогда Дея расплакалась.
Она потребовала к себе своего соседапопостели.НоГуинплен,
взволнованный, так как в нем уже зарождалась любовь, настоял на своем. С
тех пор он спал на полу вместе с Урсусом. Летом, в теплые ночи, он спал на
дворе вместе с Гомо. Дее минуло уже тринадцать лет, а она все еще не могла
примириться с этим. Часто вечером она говорила: "Гуинплен, поди ко мне: я
скорее засну". Ей необходимо было чувствовать подле себя Гуинплена для
того, чтобы заснуть, и она засыпала спокойным сном невинности. Сознание
наготы возникает лишь у того, кто видит себя нагим, поэтому Дея не знала
наготы. Аркадская или таитянская невинность. Близость дикарки Деи делала
Гуинплена нелюдимым. Случалось, что Дея, уже почти взрослой девушкой, сидя
на постели в сорочке, спускавшейся с плеча и открывавшей ее уже ясно
обозначавшуюся юную грудь, расчесывала волосы и настойчиво звала к себе
Гуинплена. Гуинплен краснел, опускал глаза, не знал, куда спрятаться от
этой невинной наготы, что-то бормотал, отворачивался, пугался и уходил:
порожденный мраком Дафнис обращался в бегство перед погруженной во тьму
Хлоей.
Такова была эта идиллия, расцветшая в столь трагической обстановке.
Урсус говорил им:
- Любите друг друга, скоты вы этакие!
6. УРСУС НАСТАВНИК И УРСУС ОПЕКУН
Урсус прибавлял:
- Сыграю я с ними на днях шутку. Женю их.
Урсус излагал Гуинплену теорию любви. Он говорил:
- Любовь! Знаешь ли, как господь бог зажигает этот огонь? Он сближает
женщину и мужчину, а между ними пристраивает дьявола, так что мужчина
наталкивается на дьявола. Одной искры, иными словами, одного взгляда
достаточно, чтобы все это запылало.
- Можно обойтись и без взгляда, - отвечал Гуинплен, думая о Дее.
Урсус возражал:
- Простофиля! Разве душам нужны глаза, чтобы смотреть друг на друга?
Иногда Урсус бывал благодушен. Порою Гуинплен, теряя голову от любви к
Дее, становился мрачен и избегал Урсуса, как свидетеля. Однажды Урсус
сказал ему:
- Ба! Не стесняйся. Влюбленный петух не прячется.
- Да, но орел уходит от посторонних взоров, - ответил Гуинплен.
Бывало, что Урсус бормотал про себя:
- Благоразумие требует вставить несколько палок в колеса Венериной
колесницы. Мои голубки слишком горячо любят друг друга. Это может привести
к нежелательным последствиям. Предупредим пожар. Умерим пыл этих сердец.
И, обращаясь к Гуинплену, когда Дея спала, и к Дее, когда внимание
Гуинплена было чем-нибудь отвлечено, Урсус прибегал к такогорода
предостережениям:
- Дея, тебе не следует слишком привязываться к Гуинплену. Жить другим
человеком опасно. Эгоизм - самая надежная основа счастья. Мужчины легко
уходят из-под власти женщин. К тому же Гуинплен может в конце концов
возгордиться. Он пользуется таким успехом! Ты не представляешь себе, какой
он имеет успех!
- Гуинплен, такое несоответствие никуда не годится. Чрезмерное уродство
с одной стороны и совершенство красоты с другой - над этим стоит
призадуматься. Умерь свой пыл, мой мальчик. Не приходи в такой восторг от
Деи. Неужели ты серьезно считаешь себя созданным для нее? Но взгляни на
свое собственное безобразие и на ее совершенство.Подумай,какое
расстояние отделяет ее от тебя. У нее есть все, у нашей Деи! Какая белая
кожа, какие волосы, какие губы - настоящая земляника! А ее ножка! А руки!
Округлость ее плеч восхитительна, ее лицо прекрасно. Когда она ступает, от
нее исходит сияние. А ее разумная речь, а ее чарующий голос! И при всем
этом, подумай, ведь она женщина. Она не настолько глупа, чтобы быть
ангелом. Это - совершенная красота. Подумай об этом и успокойся.
Но такие увещания только усиливали любовь Деи и Гуинплена, и Урсус
удивлялся своей неудаче, подобно человеку, который говорил бы себе:
- Странная вещь, сколько ни лью я масла в огонь, никак его не погасить!
Желал ли он погасить или хотя бы только охладить их сердечный жар?
Конечно, нет. Если бы это ему удалось, для него это было бы крайне
неприятным сюрпризом. В глубине души эта любовь, бывшая для них пламенем,
а для него теплом, восхищала его.
Но надо же иногда слегка побранить то, что нас очаровывает. Это
брюзжанье и называют благоразумием.
Урсус был для Гуинплена и Деи почти что и отцом и матерью. Ворча себе
под нос, он вырастил их; поругивая, вскормил их. Так как после усыновления
двух детей возок стал тяжелее, Урсусу пришлось чаще впрягаться рядом с
Гомо.
Следует заметить однако, что через несколько лет, когда Гуинплен стал
почти взрослым, а Урсус - совсем старым, наступила очередь Гуинплена
возить Урсуса.
Наблюдая за подрастающим Гуинпленом, Урсус предрек уроду его будущее.
- О твоем богатстве позаботились, - сказал он ему.
Семья, состоявшая из старика, двух детей иволка,странствуя,
сплачивалась все тесней и тесней.
Такая бродячая жизнь не помешала воспитанию детей. "Скитаться - это
расти", - говорил обыкновенно Урсус. Так какГуинпленбылявно
предназначен для того, чтобы его "показывали на ярмарках", Урсус сделал из
него хорошего фигляра, вкладывая при этом в своего ученика все те
премудрости, которые только тот смог воспринять. Иногда, глядя в упор на
чудовищную маску Гуинплена, он бормотал: "Да, начато было совсем неплохо".
И он стремился завершитьначатое,дополняявоспитаниеГуинплена
разнообразными философскими и научными познаниями.
Нередко повторял он Гуинплену:
- Будь философом. Быть мудрым - значит быть неуязвимым. Взгляни на
меня, я никогда не плакал. А все потому, что я мудрец. Неужели ты думаешь,
что если бы я захотел, у меня не нашлось бы повода поплакать?
В монологах, которым внимал только волк, Урсус говорил:
- Гуинплена я научил всему, в том числе и латыни, Дею же - ничему, ибо
музыка в счет не идет.
Он выучил их обоих петь. Сам он недурно играл на маленькой старинной
флейте, а также на рылях, которые хроника Бертрана Дюгесклена называет
"инструментом нищих" и изобретение которых послужило толчком к развитию
симфонической музыки. Эти концерты привлекали публику. Урсус показывал ей
свои многострунные рыли и пояснял:
- По-латыни это называется organistrum.
Он обучил Дею и Гуинплена пению по методе Орфея и Эгидия Беншуа. Не раз
прерывал он свои уроки восторженным возгласом:
- Орфей - певец Греции! Беншуа - певец Пикардии!
Эта сложная система тщательного воспитания все же ненастолько
поглощала досуг детей, чтобы помешать им любить друг друга. Они выросли,
соединив свои сердца, подобно тому как два посаженные рядом деревца со
временем соединяют свои ветви.
- Все равно, - бормотал Урсус, - я их поженю.
И брюзжал про себя:
- Надоели они мне со своей любовью.
Прошлого, даже того, о котором они могли помнить, не существовало ни
для Гуинплена, ни для Деи. Они знали о нем только то, что им сообщил
Урсус. Они звали Урсуса отцом.
У Гуинплена сохранилось лишь одно воспоминание раннего детства: нечто
вроде вереницы демонов, пронесшихся над его колыбелью. У него осталось
впечатление, будто чьи-то уродливые ноги топтали его в темноте. Было ли то
нарочно или случайно, этого он не знал. Ясно до малейших подробностей
помнил Гуинплен только трагические происшествия ночи, в которую его
покинули на берегу моря. Но в ту ночь он нашел малютку Дею - находка,
превратившая для него страшную ночь в лучезарный день.
Память у Деи была окутана еще более густым туманом, чем у Гуинплена, и
в этом сумраке все исчезало. Она смутно помнила свою мать как что-то
холодное. Видела ли она когда-нибудь солнце? Быть может. Она напрягала все
усилия, чтобы оживить пустоту, оставшуюся позади ее. Солнце? Что это
такое? Ей смутно припоминалось что-то яркое и теплое; его место занял
теперь Гуинплен. Они говорили друг с другом шепотом. Нет никакого
сомнения, что воркование - самое важное занятие на свете. Дея говорила
Гуинплену:
- Свет - это твой голос.
Однажды Гуинплен, увидев сквозь кисейный рукав плечо Деи и не устояв,
прикоснулся к нему губами. Безобразный рот и такой чистый поцелуй. Дея
почувствовала величайшее блаженство. Ее щеки зарделись румянцем, Под
поцелуем чудовища заря занялась на этом погруженном в вечную тьму
прекрасном челе. А Гуинплен задохнулся от чего-то, похожего на ужас, и не
мог удержаться, чтобы не взглянуть на райское видение - на белизну груди,
приоткрытой распахнувшейся косынкой.
Дея подняла рукав и, протянув Гуинплену обнаженную выше локтя руку,
сказала:
- Еще!
Гуинплен спасся тем, что обратился в бегство.
На следующий день игра возобновилась - правда, с некоторыми вариантами.
Восхитительное погружение в сладостную бездну, именуемую любовью.
Это и есть те радости, на которые господь бог в качестве старого
философа взирает с улыбкой.
7. СЛЕПОТА ДАЕТ УРОКИ ЯСНОВИДЕНИЯ
Порою Гуинплен упрекал себя. Его счастье вызывало в нем нечто вроде
угрызений совести. Ему казалось, что, позволяя любить себя этой девушке,
которая не может его видеть, он обманывает ее. Что сказала бы она, если бы
ее глаза внезапно прозрели? Какое отвращение почувствовала бы она к тому,
что так ее привлекает! Как отпрянула бы она от своего страшного магнита!
Как вскрикнула бы! Как закрыла бы лицо руками! Как стремительно убежала
бы! Тягостные сомнения терзали его. Он говорил себе, что он, чудовище, не
имеет права на любовь. Гидра, боготворимая светилом! Он считал долгом
открыть истину этой слепой звезде.
Однажды он сказал Дее:
- Знаешь, я очень некрасив.
- Я знаю, что ты прекрасен, - ответила она.
Он продолжал:
- Когда ты слышишь, как все смеются, знай, что смеются надо мной,
потому что я уродлив.
- Я люблю тебя, - сказала Дея.
И, помолчав, прибавила:
- Я умирала, ты вернул меня к жизни. Когда ты здесь, я ощущаю рядом с
собою небо. Дай мне свою руку: я хочу коснуться бога!
Их руки, найдя одна другую, соединились. Оба не проронили больше ни
слова; они молчали от полноты взаимной любви.
Урсус, нахмурившись, слушал этот разговор. На другое утро, когда они
сошлись все трое, он сказал:
- Да ведь и Дея тоже некрасива.
Эта фраза не достигла своей цели. Дея и Гуинплен пропустили ее мимо
ушей. Поглощенные друг другом, они редко вникали в сущность изречений
Урсуса. Мудрость философа пропадала даром.
Однако в этот раз предостерегающее замечание Урсуса: "Деятоже
некрасива" изобличало в этом книжном человеке известное знание женщин.
Несомненно, Гуинплен, сказав правду, допустил тем самым неосторожность.
Сказать всякой другой женщине, всякой другой слепой, кроме Деи: "Я очень
некрасив собою", - было опасно. Быть слепой и сверх того влюбленной -
значит быть слепой вдвойне. В таком состоянии сособеннойсилой
пробуждается мечтательность. Иллюзия - насущный хлеб мечты; отнять у любви
иллюзию - все равно что лишить ее пищи. Для возникновения любви необходимо
восхищение как душой, так и телом. Кроме того, никогда не следует говорить
женщине ничего такого, что ей трудно понять. Она начинает над этим
задумываться, и нередко мысли ее принимают дурной оборот.Загадка
разрушает цельность мечты. Потрясение, вызванное неосторожно оброненным
словом, влечет за собою глубокую трещину в том, что уже срослось. Иногда
случается, неизвестно даже как, что под влиянием случайно брошенной фразы
сердце незаметно для самого себя постепенно пустеет. Любящее существо
замечает, что уровень его счастья понизился. Нет ничего страшнее этого
медленного исчезновения счастья сквозь стенки треснувшего сосуда.
К счастью, Дея была вылеплена совсем из другой глины и резко отличалась
от прочих женщин. Это была редкая натура. Хрупким было только тело, но не
сердце Деи. Основой ее существа было божественное постоянство в любви.
Вся работа мысли, вызванная в ней словами Гуинплена, свелась лишь к
тому, что однажды она затеяла с ним такой разговор:
- Быть некрасивым - что это значит? Это значит причинять кому-либо зло.
Гуинплен делает только добро, значит, он прекрасен.
Затем все в той же форме вопросов, которая свойственна обычно детям и
слепым, она продолжала:
- Видеть? Что называете вы, зрячие, этим словом? Я не вижу, а я знаю;
Оказывается, видеть - значит многое терять.
- Что ты хочешь этим сказать? - спросил Гуинплен.
Дея ответила:
- Зрение скрывает истину.
- Нет, - сказал Гуинплен.
- Скрывает! - возразила Дея, - если ты говоришь, что ты некрасив.
И после минутного раздумья прибавила!
- Обманщик!
Гуинплену оставалось только радоваться: он признался, ему не поверили.
Его совесть была теперь спокойна, любовь - тоже.
Так дожили они до той поры, когда Дее исполнилось шестнадцать лет;
Гуинплену шел двадцать пятый год.
Со дня своей первой встречи они, как принято говоритьтеперь,
"нисколько не продвинулись вперед". Даже пошли назад. Ибо читатель помнит,
что они уже провели свою брачную ночь, когда Дее было девять месяцев, а
Гуинплену десять лет. В их любви как бы нашло свое продолжение их
безгрешное детство. Так иногда запоздалый соловей продолжает петь свою
ночную песню и после того, как занялась заря.
Их ласки не шли дальше пожатия рук. Изредка Гуинплен слегка прикасался
губами к обнаженному плечу Деи. Им достаточно было этого невинного
любовного наслаждения.
Двадцать четыре года, шестнадцать лет. И вот однажды утром Урсус, не
оставивший своего намерения "сыграть с ними шутку", объявил им:
- На днях вам придется выбрать себе вероисповедание.
- Зачем? - спросил Гуинплен.
- Чтобы пожениться.
- Да ведь мы уже женаты, - ответила Дея.
Она не понимала, что можно быть в большей мере мужем и женой, чем они.
Эта чистота желаний, это наивное упоение двух душ, не ищущих ничего за
пределами настоящего, это безбрачие, принимаемое за супружескую жизнь, в
сущности даже нравились Урсусу. Если он прохаживался на этот счет, то лишь
потому, что нужно же было побрюзжать. Нокак-человек,обладавший
медицинскими познаниями, он находил Дею если не слишком юной, то во всяком
случае слишком хрупкой и слишком слабой для того, что он называл "плотским
браком".
Это никогда не будет поздно.
К тому же разве не были они уже супругами? Если существует на свете
нерасторжимая связь, то не в союзе ли Гуинплена и Деи? Этот чудесный союз
был порожден несчастьем, бросившим их в объятия друг друга. И, словно
одних этих уз было недостаточно, к несчастью присоединилась, обвилась
вокруг него, срослась с ним еще и любовь. Какая сила в состоянии разорвать
железную цепь, скрепленную узлом из цветов?
Конечно, разлучить эту чету было невозможно.
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145
146
147
148
149
150
151
152
153
154
155
156
157
158
159
160
161
162
163
164
165
166
167
168
169
170
171
172
173
174
175
176
177
178
179
180
181
182
183
184
185
186
187
188
189
190
191
192
193
194
195
196
197
198
199
200
201
202
203
204
205
206
207
208
209
210
211
212
213
214
215
216
217
218
219
220
221
222
223
224
225
226
227
228
229
230
231
232
233
234
235
236
237
238
239
240
241
242
243
244
245
246
247
248
249
250
251
252
253
254
255
256
257
258
259
260
261
262
263
264
265
266
267
268
269
270
271
272
273
274
275
276
277
278
279
280
281
282
283
284
285
286
287
288
289
290
291
292
293
294
295
296
297
298
299
300
301
302
303
304
305
306
307
308
309
310
311
312
313
314
315
316
317
318
319
320
321
322
323
324
325
326
327
328
329
330
331
332
333
334
335
336
337
338
339
340
341
342
343
344
345
346
347
348
349
350
351
352
353
354
355
356
357
358
359
360
361
362
363
364
365
366
367
368
369
370
371
372
373
374
375
376
377
378
379
380
381
382
383
384
385
386
387
388
389
390
391
392
393
394
395
396
397
398
399
400
401
402
403
404
405
406
407
408
409
410
411
412
413
414
415
416
417
418
419
420
421
422
423
424
425
426
427
428
429
430
431
432
433
434
435
436
437
438
439
440
441
442
443
444
445
446
447
448
449
450
451
452
453
454
455
456
457
458
459
460
461
462
463
464
465
466
467
468
469
470
471
472
473
474
475
476
477
478
479
480
481
482
483
484
485
486
487
488
489
490
491
492
493
494
495
496
497
498
499
500
501
502
503
504
505
506
507
508
509
510
511
512
513
514
515
516
517
518
519
520
521
522
523
524
525
526
527
528
529
530
531
532
533
534
535
536
537
538
539
540
541
542
543
544
545
546
547
548
549
550
551
552
553
554
555
556
557
558
559
560
561
562
563
564
565
566
567
568
569
570
571
572
573
574
575
576
577
578
579
580
581
582
583
584
585
586
587
588
589
590
591
592
593
594
595
596
597
598
599
600
601
602
603
604
605
606
607
608
609
610
611
612
613
614
615
616
617
618
619
620
621
622
623
624
625
626
627
628
629
630
631
632
633
634
635
636
637
638
639
640
641
642
643
644
645
646
647
648
649
650
651
652
653
654
655
656
657
658
659
660
661
662
663
664
665
666
667
668
669
670
671
672
673
674
675
676
677
678
679
680
681
682
683
684
685
686
687
688
689
690
691
692
693
694
695
696
697
698
699
700
701
702
703
704
705
706
707
708
709
710
711
712
713
714
715
716
717
718
719
720
721
722
723
724
725
726
727
728
729
730
731
732
733
734
735
736
737
738
739
740
741
742
743
744
745
746
747
748
749
750
751
752
753
754
755
756
757
758
759
760
761
762
763
764
765
766
767
768
769
770
771
772
773
774
775
776
777
778
779
780
781
782
783
784
785
786
787
788
789
790
791
792
793
794
795
796
797
798
799
800
801
802
803
804
805
806
807
808
809
810
811
812
813
814
815
816
817
818
819
820
821
822
823
824
825
826
827
828
829
830
831
832
833
834
835
836
837
838
839
840
841
842
843
844
845
846
847
848
849
850
851
852
853
854
855
856
857
858
859
860
861
862
863
864
865
866
867
868
869
870
871
872
873
874
875
876
877
878
879
880
881
882
883
884
885
886
887
888
889
890
891
892
893
894
895
896
897
898
899
900
901
902
903
904
905
906
907
908
909
910
911
912
913
914
915
916
917
918
919
920
921
922
923
924
925
926
927
928
929
930
931
932
933
934
935
936
937
938
939
940
941
942
943
944
945
946
947
948
949
950
951
952
953
954
955
956
957
958
959
960
961
962
963
964
965
966
967
968
969
970
971
972
973
974
975
976
977
978
979
980
981
982
983
984
985
986
987
988
989
990
991
992
993
994
995
996
997
998
999
1000