нежен. Такое необыкновенное существо, как ты, должно не говорить, а
рычать. Твоя же речь - как песня. Мне это противно. Единственное, что мне
не нравится в тебе. Все остальное в тебе страшно и поэтому великолепно. В
Индии ты стал бы богом. Ты так и родился с этим страшным смехом на лице?
Нет, конечно? Тебя, должно быть, изуродовали в наказанье за что-либо?
Надеюсь, ты совершил какое-нибудь злодейство. Иди же ко мне!
Она упала на кушетку, увлекая его за собой. Сами не зная как, они
очутились рядом. Стремительный поток ее речей бешеным вихрем проносился
над Гуинпленом. Он с трудом улавливал смысл ее безумных слов. В ее глазах
сиял восторг. Она говорила бессвязно, страстно, нежным, взволнованным
голосом. Ее слова звучали как музыка, но в этой музыке Гуинплену слышалась
буря.
Она снова устремила на него пристальный взгляд.
- Рядом с тобой я чувствую себя униженной, - какое счастье! Быть
герцогиней - скука смертная! Быть особой королевской крови, - что может
быть утомительнее? Падение приносит отдых. Я так пресыщена почетом, что
нуждаюсь в презрении. Все мы немножко сумасбродны, начиная с Венеры,
Клеопатры, госпожи де Шеврез, госпожи де Лонгвиль и кончая мной. Я не буду
скрывать нашей связи, предупреждаю тебя заранее. Эта любовная интрижка
будет не очень приятна королевской фамилии Стюартов, к которойя
принадлежу. Ах, наконец-то я вздохну свободно! Я нашла выход. Я сбрасываю
с себя величие. Лишиться всех преимуществ моего положения - значит
освободить себя от всяких уз. Все порвать, бросить всему вызов, все
переделать на свой лад - это и есть настоящая жизнь. Послушай, я люблю
тебя!
Она остановилась, и на ее губах промелькнула зловещая улыбка.
- Я тебя люблю не только потому, что ты уродлив, но и потому, что ты
низок. Я люблю в тебе чудовище и скомороха. Иметь любовником человека
презренного, гонимого,смешного,омерзительного,выставляемогона
посмешище к позорному столбу, который называется театром, - в этом есть
какое-то особенное наслаждение. Это значит вкусить от плода адской бездны.
Любовник, который позорит женщину, - это восхитительно! Отведать яблока не
райского, а адского - вот что соблазняет меня. Вот чего я жажду. Я - Ева
бездны. Ты, вероятно, сам того не зная, демон. Я сберегла себя для
чудовища, которое может пригрезиться только во сне. Ты марионетка, тебя
дергает за нитку некий призрак. Ты воплощение великого адского смеха. Ты
властелин, которого я ждала. Мне нужна была любовь, на какую способна лишь
Медея или Канидия. Я так и знала, что со мной случится что-то страшное и
необыкновенное. Ты именно тот, кого я желала. Я говорю тебе много такого,
чего ты, должно быть, не понимаешь. Гуинплен, никто еще не обладал мною. Я
отдаюсь тебе безупречно чистая. Ты, конечно, не веришь мне, но если бы ты
знал, как мне это безразлично!
Ее речь была подобна извержению вулкана. Если бы пробуравить отверстие
в склоне Этны, оттуда вырвался бы такой же стремительный поток пламени.
Гуинплен пробормотал:
- Герцогиня...
Она рукой зажала ему рот.
- Молчи! Я смотрю на тебя. Гуинплен, я непорочная распутница. Я
девственная вакханка. Я не принадлежала ни одному мужчине и могла бы быть
пифией в Дельфах, могла бы обнаженной пятою попирать бронзовый треножник в
святилище, где жрецы, облокотись на кожу Пифона, топотом вопрошали
невидимое божество. У меня каменное сердце, но оно похоже нате
таинственные валуны, которые приносит море к подножию утеса Хентли-Набб, в
устье Тисы; если разбить такой камень, внутри найдешь змею. Эта змея - моя
любовь. Любовь всесильная, это она заставила тебя прийти сюда. Нас
разделяло неизмеримое пространство. Я была на Сириусе, ты на Аллиофе. Ты
преодолел это расстояние, и вот - ты здесь! Как это хорошо! Молчи! Возьми
меня!
Она остановилась. Он затрепетал. Она снова улыбнулась.
- Видишь ла, Гуинплен, мечтать - это творить. Желание - призыв. Создать
в своем воображении химеру - значит наделить ее жизнью. Страшный,
всемогущий мрак запрещает нам взывать к нему напрасно. Он исполнил мою
волю. И вот ты здесь. Решусь ли я обесчестить себя? Да. Решусь ли стать
твоей любовницей, твоей наложницей, твоей рабой, твоей вещью? Да, с
восторгом. Гуинплен, я женщина. Женщина - это глина, жаждущая обратиться в
грязь. Мне необходимо презирать себя. Это превосходная приправак
гордости. Низость прекрасно оттеняет величие. Ничто не сочетается так
хорошо, как эти две крайности. Презирай же меня, ты, всеми презираемый!
Унижаться перед униженным - какое наслаждение? Цветок двойного бесчестья!
Я срываю его. Топчи меня ногами! Тем сильнее будет твоя любовь ко мне. Я
это знаю по себе. Тебе понятно, почему я боготворю тебя? Потому что
презираю. Ты настолько ниже меня, что я могу возвести тебя на алтарь.
Соединить твердь с преисподней - значит создать хаос, а хаос привлекает
меня. Хаос всему начало и конец. Что такое хаос? Беспредельная скверна. И
из этой скверны бог создал свет. Вылепи светило из грязи, и это буду я.
Так говорила эта страшная женщина. Халат, распахнувшийся отее
движений, открывал ее девственный стан.
Она продолжала:
- Волчица для всех, я стану твоей собакой. Как все изумятся! Нет ничего
приятнее, чем удивлять глупцов. Ведь это совершенно понятно. Кто я?
Богиня? Но ведь Амфитрита отдалась Циклопу. Кто я? Фея? Но Ургела приняла
к себе на ложе восьмирукого Бугрикса, полумужчину-полуптицу, с перепонками
меж пальцев. Кто я? Принцесса? А у Марии Стюарт был Риччо. Три красавицы и
три урода. Я превзошла их, ибо ты уродливее их любовников. Гуинплен, мы
созданы друг для друга. Ты чудовище лицом, я чудовище душою. Оттого-то я и
люблю тебя. Пусть это моя прихоть. А что такое ураган? Ведь он - прихоть
ветров. Между нами космическое сходство. И ты и я, мы оба дети мрака: ты -
лицом, я - душой. И ты в свою очередь создаешь меня. Ты пришел, и душа моя
раскрылась. Я сама ее не знала. Она поражает меня. Я богиня, но твое
приближение пробуждает во мне гидру. Ты открываешь мне мою подлинную
природу. Ты помогаешь мне заглянуть в самое себя. Смотри, как я похожа на
тебя! Ты можешь смотреться в меня как в зеркало. Твое лицо - моя душа. Я
не подозревала, как я ужасна. Значит, и я - тоже чудовище. О Гуинплен, ты
почти рассеял мою скуку!
Она залилась странным, каким-то детским смехом, наклонилась к нему и
прошептала на ухо:
- Хочешь видеть безумную? Она перед тобой!
Ее пристальный взгляд зачаровывал Гуинплена. Взгляд - это тот же
волшебный напиток. Ее халат, распахиваясь, открывал взору Гуинплена
страшное своею красотою тело. Слепая, животная страсть охватила Гуинплена.
Страсть, в которой была смертельная мука.
Женщина говорила, и слова ее жгли его как огнем. Он чувствовал, что
сейчас случится непоправимое. Он не мог произнести - ни слова. Иногда она
умолкала и, всматриваясь в него, шептала: "О, чудовище!" В ней было что-то
хищное.
Она схватила его за руки.
- Гуинплен, - продолжала она, - я рождена для трона, ты - для
подмостков. Станем же рядом. Ах, какое счастье, что я пала так низко! Я
хочу, чтобы весь мир узнал о моем позоре. Люди стали бы еще больше
преклоняться передо мной, ибо чем сильнее их отвращение, тем больше они
пресмыкаются. Таков род людской. Злобные гады. Драконы и вместе с тем
черви. О, я безнравственна, как боги! Недаром же я незаконная дочь короля.
И я поступаю по-королевски. Кто такая была Родопис? Царица, влюбленная во
Фта, мужчину с головою крокодила. В честь его она воздвигла третью
пирамиду. Пентесилея полюбила кентавра, носящего имя Стрельца и ставшего
впоследствии созвездием. А что ты скажешь об Анне Австрийской? Уж до чего
дурен был этот Мазарини! А ты не некрасив, ты безобразен. То, что
некрасиво, - мелко, а безобразие величественно! Некрасивое - гримаса
дьявола, просвечивающая сквозь красоту. Безобразие - изнанка прекрасного.
Это его оборотная сторона. У Олимпа два склона: на одном, залитом светом,
мы видим Аполлона, на другом, во мраке, - Полифема. Ты - титан. В лесу ты
был бы Бегемотом, в океане - Левиафаном, в клоаке - Тифоном. В твоем
уродстве есть нечто грозное. Твое лицо как будто обезображено ударом
молнии. Твои черты исковерканы чьей-то огромной огненной рукой. Она смяла
их и исчезла. Кто-то в припадке мрачного безумия заключил твою душу в
страшную, нечеловеческую оболочку. Ад - это печь, где накаляют докрасна
железо, которое мы называем роком; этим железом ты заклеймен. Любить тебя
- значит постигнуть великое. Мне выпало на долю это торжество. Влюбиться в
Аполлона! Подумаешь, как это трудно! Мерило нашей славы - удивление,
которое мы вызываем. Я люблю тебя. Ты снился мне все ночи! Вот мой дворец.
Ты увидишь мои сады. Здесь есть ключи, журчащие в траве, есть гроты, в
которых можно предаваться ласкам, есть прекрасные мраморные группы работы
кавалера Бернини. А сколько цветов! Их даже слишком много. Розы весною
пылают, как пожар. Я, кажется, сказала тебе, что королева - моя сестра.
Делай же со мной, что хочешь. Я создана для того, чтобы Юпитер целовал мне
ноги, а сатана плевал мне в лицо. Какой ты веры? Я - папистка. Мой отец,
Иаков Второй, умер во Франции, окруженный толпою иезуитов. Никогда я еще
не переживала того, что испытываю возле тебя. Ах, я хотела бы плыть
вечером на золотой галере, под пурпурным навесом, прислонясь рядом с тобой
к подушке, наслаждаясь под звуки музыки бесконечной красотою моря.
Оскорбляй меня! Ударь! Плати мне за любовь! Обращайся со мной как с
продажной тварью! Я боготворю тебя...
Рычанье может быть голосом любви. Вы сомневаетесь? Посмотрите на львов.
Эта женщина была и свирепа и нежна. Трудно представить себе что-либо более
трагическое. Она и ранила и ласкала. Она нападала, как кошка, и тотчас же
отступала. В этой игре обнажились ее звериные инстинкты. В ее поклонении
было нечто вызывающее. Ее безумие заражало. Ее роковые речи звучали
невероятно грубо и нежно. Ее оскорбления не оскорбляли. Ее обожание
унижало. Ее пощечина возносила на недосягаемую высоту. Ее интонации
сообщали безумным, полным страсти словам прометеевское величие. Воспетые
Эсхилом празднества в честь великой богини пробуждали в женщинах, искавших
сатиров в звездные ночи, такую же темную, эпическую ярость. Подобные
пароксизмы страсти сопровождали таинственные пляски, происходившие в лесах
Додоны. Эта женщина как бы преображалась, если только преображение
возможно для тех, кто отвращается от неба. Ее волосы развевались, как
грива, ее халат то запахивался, то раскрывался; ничего не могло быть
прелестнее ее груди, из которой вырывались дикие вопли; лучи ее голубого
глаза смешивались с пламенем черного; в ней было что-то нечеловеческое.
Гуинплен изнемогал от этой близости и, весь проникнутый ею, чувствовал
себя побежденным.
- Люблю тебя! - крикнула она.
И, словно кусая, впилась в его губы поцелуем.
Быть может, Гуинплену и Джозиане вскоре могло понадобиться одно из тех
облаков, которыми Гомер иногда окутывал Юпитера и Юнону. Быть любимым
женщиной зрячей, видящей его, ощущать на своем обезображенном лице
прикосновение ее дивных уст, было для Гуинплена жгучим блаженством. Он
чувствовал, что перед этой загадочной женщиной в его душе исчезает образ
Деи. Воспоминание о ней, слабо стеная, уже не в силах было бороться с
наваждением тьмы. Есть античный барельефсизображениемсфинкса,
пожирающего амура; божественное нежное создание истекает кровью, зубы
улыбающегося свирепого чудовища раздирают его крылья.
Любил ли Гуинплен эту женщину? Может ли у человека быть, подобно
земному шару, два полюса? Неужели мы тоже вращаемся на неподвижной оси и
кажемся издали звездой, а вблизи комом грязи? Не планета ли мы, где день
чередуется с ночью? Неужели у сердца две стороны? Одна - любящая при
свете, другая - во мраке? Одна - луч, другая - клоака? Ангел необходим
человеку, но неужели он не может обойтись без дьявола? Зачем душе крылья
летучей мыши? Неужели для каждого наступает роковой сумеречный час?
Неужели грех входит, как что-то неотъемлемое, в нашу судьбу, и мы никак не
можем без него обойтись? Неужели мы должны принимать зло, лежащее в нашей
природе, как нечто, неразрывно связанное со всем нашим существом? Неужели
дань греху неизбежна? Глубоко волнующие вопросы.
И, однако, какой-то голос твердит нам, что слабость преступна. Гуинплен
переживал невыразимо сложное чувство; в нем одновременно боролись влеченья
плоти, жажда жизни, сладострастие, мучительное опьянение и все то чувство
стыда, которое содержится в гордости. Неужели он поддастся искушению?
Она повторила:
- Люблю тебя!
И в каком-то исступлении прижала его к своей груди.
Гуинплен задыхался.
Вдруг совсем близко от них раздался громкий и пронзительный звонок. Это
звенел колокольчик, вделанный в стену. Герцогиня повернула голову и
сказала:
- Что ей нужно от меня?
И внезапно, подобно отброшенной тугой пружиной крышке люка, в стене со
стуком отворилась серебряная дверца, украшенная королевской короной.
Показались внутренние стенки, обтянутые голубым бархатом; в ней на
золотом подносе лежало письмо.
Объемистый квадратный конверт был положен с таким расчетом, чтобы в
глаза сразу бросилась крупная печать из алого сургуча. Колокольчик
продолжал звенеть.
Открытая дверца почти касалась кушетки, на которой сидели Джозиана и
Гуинплен. Все еще одной рукой обнимая Гуинплена, герцогиня наклонилась,
взяла письмо и захлопнула дверцу. Отверстие закрылось, и колокольчик
умолк.
Герцогиня сломала печать, разорвала конверт, вынула из него два листа и
бросила конверт на пол к ногам Гуинплена.
Печать надломилась таким образом, что Гуинпленмограссмотреть
королевскую корону и под нею букву "А". На другой стороне конверта стояла
надпись: "Ее светлости герцогине Джозиане".
Джозиана вынула из него большой лист пергамента и маленькую записку на
веленевой бумаге. На пергаменте стояла зеленая канцелярская печать больших
размеров, свидетельствовавшая о том, что документ относится к знатной
особе. Герцогиня, все еще в упоении восторга, затуманившего ее глаза,
сделала еле заметную недовольную гримасу.
- Ах, что это она мне опять посылает? - сказала она. - Бумаги! Какая
надоедливая женщина!
И, отложив в сторону пергамент, она развернула записку.
- Ее почерк. Почерк моей сестры. Как мне это наскучило! Гуинплен, я уже
спрашивала тебя: умеешь ты читать? Умеешь?
Гуинплен утвердительно кивнул головой.
Она растянулась на кушетке, со странной стыдливостью спрятала ноги под
халат, опустила широкие рукава, оставив, однако, открытой грудь, и,
обжигая Гуинплена страстным взглядом, протянула ему листок веленевой
бумаги.
- Ну вот, Гуинплен, ты - мой теперь. Начни же свою службу. Мой
возлюбленный, прочти, что пишет мне королева.
Гуинплен взял письмо, развернул и стал читать голосом, дрожащим от
самых разнообразных чувств:
"Герцогиня!
Всемилостивейше посылаем вам прилагаемую при сем копию протокола,
заверенную и подписанную нашим слугою Вильямом Коупером, лорд-канцлером
королевства Англии, из какового протокола выясняется весьма примечательное
обстоятельство, а именно, что законный сын лорда Кленчарли, известный до
сих пор под именем Гуинплена и ведший низкий, бродячий образ жизни в среде
странствующих фигляров и скоморохов, ныне разыскан, и личность его
установлена. Всех принадлежащих ему прав состояния он лишился в самом
раннем возрасте. Согласнозаконамкоролевстваивсилусвоих
наследственных прав, лорд Фермен Кленчарли, сын лорда Линнея, будет
сегодня же восстановлен в своем звании и введен в палату лордов. А посему,
желая выразить вам нашу благосклонность и сохранить за вами право владения
переданными вам поместьями и земельными угодьями лордов
Кленчарли-Генкервиллей, мы предназначаем его вам в женихи взамен лорда
Дэвида Дерри-Мойр. Мы распорядились доставить лорда Фермена в вашу
резиденцию Корлеоне-Лодж; мы приказываем и, как сестра и королева,
изъявляем желание, чтобы лорд Фермен Кленчарли, до сего времени носивший
имя Гуинплена, вступил с вами в брак и стал вашим мужем. Такова наша
королевская воля".
Пока Гуинплен читал - голосом, изменявшимся почти при каждом слове, -
герцогиня, приподнявшись с подушки, слушала, не сводя с него глаз. Когда
он кончил, она вырвала у него из рук письмо.
- "Анна, королева", - задумчиво произнесла она, взглянув на подпись.
Подобрав с полу пергамент, она быстро пробежала его. Этобыла
засвидетельствованная саутворкскимшерифомилорд-канцлеромкопия
признаний компрачикосов, погибших на "Матутине".
Она еще раз перечла письмо королевы. Затем сна сказала:
- Хорошо.
И совершенно спокойно, указывая Гуинплену на портьеру, отделявшую их от
галереи, она проговорила:
- Выйдите отсюда.
Окаменевший Гуинплен не трогался с места.
Ледяным тоном она повторила:
- Раз вы мой муж, - уходите.
Гуинплен, опустив глаза, словно виноватый, не вымолвил ни слова и не
пошевельнулся.
Она прибавила:
- Вы не имеете права оставаться здесь. Это место моего любовника.
Гуинплен сидел как пригвожденный.
- Хорошо, - сказала она, - в таком случае уйду я. Так вы мой муж?
Превосходно! Я ненавижу вас.
Она встала и, сделав в пространство высокомерный прощальный жест, вышла
из комнаты.
Портьера галереи опустилась за ней.
5. УЗНАЮТ ДРУГ ДРУГА, ОСТАВАЯСЬ НЕУЗНАННЫМИ
Гуинплен остался один.
Один перед теплой ванной и неубранной постелью.
В голове его царил полный хаос. То, что возникало в его сознании, даже
не было похоже на мысли. Это было нечто расплывчатое, бессвязное,
непонятное и мучительное. Перед его взором проносились рой за роем
леденящие душу образы.
Вступление в неведомый мир дается не так-то легко.
Начиная с письма герцогини, принесенного грумом, на Гуинплена одно за
другим обрушилось столько неожиданных событий, час от часу непостижимее.
До этой минуты он словно спал, но все видел ясно. Теперь, так и не придя в
себя, он вынужден был брести ощупью.
Он не размышлял. Он даже не думал. Он просто подчинялся течению
событий.
Он продолжал сидеть на кушетке, на том самом месте, где его оставила
герцогиня.
Вдруг в глубокой тишине раздались чьи-то шаги. Шаги мужчины. Они
приближались со стороны, противоположной галерее, куда скрылась герцогиня.
Они звучали глухо, но отчетливо. Как ни был поглощен Гуинплен всем
происшедшим, он насторожился.
За откинутым герцогиней серебристым занавесом, позади кровати, в стене
внезапно распахнулась замаскированная расписным зеркалом дверь, и веселый
мужской голос огласил зеркальную комнату припевом старинной французской
песенки:
Три поросенка, развалясь в грязи,
Как старые носильщики ругались.
Вошел мужчина в расшитом золотом морском мундире.
Он был при шпаге и держал в руке украшенную перьями шляпу с кокардой.
Гуинплен вскочил, словно его подбросило пружиной.
Он узнал вошедшего, и тот, узнал его.
Из их уст одновременно вырвался крик:
- Гуинплен!
- Том-Джим-Джек!
Человек со шляпой, украшенной перьями, подошел к Гуинплену, который
скрестил руки на груди.
- Как ты здесь очутился, Гуинплен?
- А ты как попал сюда, Том-Джим-Джек?
- Ах, я понимаю! Каприз Джозианы. Фигляр, да еще урод впридачу. Слишком
соблазнительное для нее существо, она не могла устоять. Ты переоделся,
чтобы прийти сюда, Гуинплен?
- И ты тоже, Том-Джим-Джек?
- Гуинплен, что означает это платье вельможи?
- А что означает этот офицерский мундир, Том-Джим-Джек?
- Я не отвечаю на вопросы, Гуинплен.
- Я тоже, Том-Джим-Джек.
- Гуинплен, мое имя не Том-Джим-Джек.
- Том-Джим-Джек, мое имя не Гуинплен.
- Гуинплен, я здесь у себя дома.
- Том-Джим-Джек, я здесь у себя дома.
- Я запрещаю тебе повторять мои слова. Ты не лишен иронии, но у меня
есть трость. Довольно передразнивать меня, жалкий шут!
Гуинплен побледнел.
- Сам ты шут! Ты ответишь мне за это оскорбление.
- В твоем балагане, на кулаках, - сколько угодно.
- Нет, здесь, и на шпагах.
- Шпага, мой любезный, - оружие джентльменов. Я дерусь только с
равными. Одно дело рукопашная, тут мы равны, шпага же - дело совсем
другое. В Тедкастерской гостинице Том-Джим-Джек может боксировать с
Гуинпленом. В Виндзоре же об этом не может быть и речи. Знай: я -
контр-адмирал.
- А я - пэр Англии.
Человек, которого Гуинплен до сих пор считал Том-Джим-Джеком, громко
расхохотался.
- Почему же не король? Впрочем, ты прав. Скоморох может исполнять любую
роль. Скажи уж прямо, что ты Тезей, сын афинского царя.
- Я пэр Англии, и мы будем драться.
- Гуинплен, мне это надоело. Не шути с тем, кто может приказать высечь
тебя. Я - лорд Дэвид Дерри-Мойр.
- А я - лорд Кленчарли.
Лорд Дэвид вторично расхохотался.
- Ловко придумано! Гуинплен - лорд Кленчарли! Это как раз то имя,
которое необходимо, чтобы обладать Джозианой. Так и быть, я тебе прощаю. А
знаешь, почему? Потому что мы оба ее возлюбленные.
Портьера, отделявшая их от галереи, раздвинулась, и чей-то голос
произнес:
- Вы оба, милорды, ее мужья.
Оба обернулись.
- Баркильфедро! - воскликнул лорд Дэвид.
Это был действительно Баркильфедро.
Улыбаясь, он низко кланялся обоим лордам.
В нескольких шагах позади него стоял дворянин с почтительным, строгим
выражением лица; в руках у незнакомца был черный жезл.
Незнакомец подошел к Гуинплену, трижды отвесил ему низкий поклон и
сказал:
- Милорд, я пристав черного жезла. Я явился за вашей светлостью по
приказанию ее величества.
ЧАСТЬ ВОСЬМАЯ. КАПИТОЛИЙ И ЕГО ОКРЕСТНОСТИ
1. ТОРЖЕСТВЕННАЯ ЦЕРЕМОНИЯ ВО ВСЕХ ЕЕ ПОДРОБНОСТЯХ
Та ошеломляющая сила, которая привела Гуинплена в Виндзор и в течение
уже стольких часов возносила все выше и выше, теперь снова перенесла его в
Лондон.
Непрерывной чередой промелькнули перед ним все эти фантастические
события.
Уйти от них было невозможно. Едва завершалось одно, как на смену ему
являлось другое.
Он не успевал даже перевести дыхание.
Кто видел жонглера, тот воочию видел человеческую судьбу. Эти шары,
падающие, взлетающие вверх и снова падающие, - не образ ли то людей в
руках судьбы? Она так же бросает их. Она так же ими играет.
Вечером того же дня Гуинплен очутился в необычайном месте.
Он восседал на скамье, украшенной геральдическими лилиями. Поверх его
атласного, шитого золотом кафтана была накинута бархатная пурпурная
мантия, подбитая белым шелком и отороченная горностаем, с горностаевыми же
наплечниками, обшитыми золотым галуном. Вокруг него были люди разного
возраста, молодые и старые. Они восседали так же, как и он, на скамьях с
геральдическими лилиями и так же, как и он, были одеты в пурпур и
горностай.
Прямо перед собой он видел других людей. Эти стояли на коленях, мантии
их были из черного шелка. Некоторые из них что-то писали.
Напротив себя, немного поодаль, он видел ступени, которые вели к
помосту, крытому алым бархатом, балдахин, широкийсверкающийщит,
поддерживаемый львом и единорогом, а под балдахином,напомосте,
прислоненное к щиту позолоченное, увенчанное короной кресло. Это был трон.
Трон Великобритании.
Гуинплен, ставший пэром, находился в палате лордов Англии.
Каким же образом произошло это введение Гуинплена в палату лордов?
Сейчас расскажем.
Весь этот день, с утра до вечера, от Виндзора до Лондона, от
Корлеоне-Лоджа до Вестминстерского дворца был днем его восхождения со
ступени на ступень. И на каждой ступени его ждало новое головокружительное
событие.
Его увезли из Виндзора в экипаже королевы в сопровождении свиты,
подобающей пэру. Почетный конвой очень напоминает стражу, охраняющую
узника.
В этот день обитатели домов, расположенных вдоль дороги из Виндзора в
Лондон, видели, как пронесся вскачь отряд личного ее величества конвоя,
сопровождавший две стремительно мчавшиеся коляски. В первой из них сидел
пристав с черным жезлом в руке. Во второй можно было разглядеть только
широкополую шляпу с белыми перьями, бросавшую густую тень на лицо
сидевшего в коляске человека. Кто это был? Принц или узник?
Это был Гуинплен.
Судя по всем признакам, кого-то везли не то в лондонский Тауэр, не то в
палату лордов.
Королева устроила все как подобает. Для сопровождения будущего мужа
своей сестры она дала людей из собственного своего конвоя.
Во главе кортежа скакал верхом помощник пристава черного жезла.
На откидной скамейке против пристава лежала серебрянаяпарчовая
подушка, а на ней черный портфель с изображением королевской короны.
В Брайтфорде, на последней станции перед Лондоном, обе коляски и конвой
остановились.
Здесь их уже дожидаласькаретасчерепаховымиинкрустациями,
запряженная четверкой лошадей, с четырьмя лакеями на запятках, двумя
форейторами впереди и кучером в парике. Колеса, подножки, дышло, ремни,
поддерживающие кузов кареты, были позолочены. Кони были в серебряной
сбруе.
Этот парадный экипаж, сделанный по совершенно особому рисунку, был так
великолепен, что, несомненно, мог бы занять место в числе тех пятидесяти
знаменитых карет, изображения которых оставил нам Рубо.
Пристав черного жезла вышел из экипажа, его помощник соскочил с лошади.
Помощник пристава черного жезла снял со скамеечки дорожной кареты
парчовую подушку, на которой лежал портфель, украшенный изображением
короны, и, взяв ее в обе руки, стал позади пристава.
Пристав черного жезла отворил дверцы пустой кареты, затем дверцы
коляски, в которой сидел Гуинплен, и, почтительно склонивголову,
предложил Гуинплену пересесть в парадный экипаж.
Гуинплен вышел из коляски и сел в карету.
Пристав с жезлом и его помощник с подушкой последовали за ним и уселись
на низкой откидной скамеечке, на которой в старинных парадных экипажах
обыкновенно помещались пажи.
Внутри карета была обтянута белым атласом,отделаннымбеншским
кружевом, серебряными позументами и кистями. Потолок был украшен гербами.
Форейторы, сопровождавшие дорожные экипажи, были одеты в придворные
ливреи. Кучер, форейторы и лакеи парадного экипажа были в великолепных
ливреях уже другого образца.
Сквозь то полусознательное состояние, в котором он находился, Гуинплен
все же обратил внимание на эту пышно разодетую челядь и спросил пристава
черного жезла:
- Чьи это слуги?
Пристав черного жезла ответил:
- Ваши, милорд.
В этот день палата лордов должна была заседать вечером. Curia erat
serena [заседание происходило вечером(лат.)],отмечаютстаринные
протоколы. В Англии парламент охотно ведет ночной образ жизни. Известно,
что Шеридану однажды пришлось начать речь в полночь и закончить ее на
заре.
Оба дорожных экипажа вернулись в Виндзор пустыми; карета, в которую
пересел Гуинплен, направилась в Лондон. Эта карета счерепаховыми
инкрустациями, запряженная четверкой лошадей, двинулась из Брайтфорда в
Лондон шагом, как это полагалось карете, управляемой кучером в парике. В
лице этого исполненного важности кучера церемониал вступил в свои права и
завладел Гуинпленом.
Впрочем, медлительность переезда,судяповсему,преследовала
определенную цель. В дальнейшем мы увидим, какую.
Еще не наступила ночь, но было уже довольно поздно, когда карета с
черепаховыми инкрустациями остановилась перед Королевскими воротами -
тяжелыми низкими воротами между двумя башнями, служившими сообщением между
Уайт-Холлом и Вестминстером.
Конвой живописной группой окружил карету.
Один из лакеев, соскочив с запяток, отворил дверцы.
Пристав черного жезла в сопровождении помощника, несшего подушку, вышел
из кареты и обратился к Гуинплену:
- Благоволите выйти, милорд. Не снимайте, ваша милость, шляпы.
Под дорожным плащом на Гуинплене был надет атласный кафтан, в который
его переодели накануне. Шпаги при нем не было.
Плащ он оставил в карете.
Под аркой Королевских ворот, служившей въездом для экипажей, находилась
боковая дверь, к которой вело несколько ступенек.
Церемониалтребует,чтобылицу,которомуоказываетсяпочет,
предшествовала свита.
Пристав черного жезла, сопровождаемый помощником, шел впереди.
Гуинплен следовал за ними.
Они поднялись по ступенькам, вошли в боковую дверь и спустя несколько
мгновений очутились в просторном круглом зале с массивной колонной
посредине.
Зал помещался в первом этаже башни и был освещен очень узкими
стрельчатыми окнами; должно быть, здесь и в полдень царил полумрак.
Недостаток света иногда усугубляет торжественность обстановки. Полумрак
величественен.
В комнате стояли тринадцать человек: трое впереди, шестеро во втором
ряду и четверо позади.
На одном из стоявших впереди был камзол алого бархата, на двух
остальных тоже алые камзолы, но атласные. У каждого из этих троих был
вышит на плече английский герб.
Шесть человек, составлявшие второй ряд, были в далматиках белого муара;
на груди у каждого из них красовался свой особый герб.
Четверо последних, одетых в черный муар, отличались друг от друга
какой-нибудь особенностью в одежде: на первом был голубой плащ, у второго
- пунцовое изображение святого Георгия на груди, у третьего - два вышитых
малиновых креста на спине и на груди, на четвертом - черный меховой
воротник. Все были в париках, без шляп и при шпагах.
В полумраке их лица трудно было различить. Они также не могли видеть
лица Гуинплена.
Пристав поднял свой черный жезл и произнес:
- Милорд Фермен Кленчарли, барон Кленчарли-Генкервилл! Я, пристав
черного жезла, первое должностное лицо в приемной ее величества, передаю
вашу светлость кавалеру ордена Подвязки, герольдмейстеру Англии.
Человек в алом бархатном камзоле выступил вперед, поклонился Гуинплену
до земли и сказал:
- Милорд Фермен Кленчарли, я - кавалер ордена Подвязки, первый
герольдмейстер Англии. Я получил свое звание от его светлости герцога
Норфолка, наследственного графа-маршала. Я присягал королю, пэрам и
кавалерам ордена Подвязки. В день моего посвящения, когда граф-маршал
Англии оросил мне голову вином из кубка, я торжественно обещался служить
дворянству, избегать общества людей, пользующихся дурной славой, чаще
оправдывать, чем обвинять людей знатных и оказывать помощь вдовам и
девицам. На моей обязанности лежит устанавливать порядок похорон пэров и
охранять их гербы. Предоставляю себя в распоряжение вашей светлости.
Первый из двух одетых в атласные камзолы отвесил низкий поклон и
сказал:
- Милорд, я - Кларенс, второй герольдмейстер Англии.Намоей
обязанности лежит устанавливать порядок похорон дворян, неимеющих
пэрского титула. Предоставляю себя в распоряжение вашей светлости.
Затем выступил второй, поклонился и сказал:
- Милорд, я - Норрой, третий герольдмейстер Англии. Предоставляю себя в
распоряжение вашей светлости.
Шесть человек, составлявшие второй ряд, не кланяясь, сделали шаг
вперед.
Первый, направо от Гуинплена, сказал:
- Милорд, мы - шесть герольдов Англии. Я - Йорк.
Затем каждый из герольдов по очереди назвал себя:
- Я - Ланкастер.
- Я - Ричмонд.
- Я - Честер.
- Я - Сомерсет.
- Я - Виндзор.
На груди у каждого из них был вышит герб того графства или города, по
названию которого он именовался.
Четверо последних, одетые в черное и стоявшие позади герольдов, хранили
молчание.
Герольдмейстер, кавалер ордена Подвязки, указал на них Гуинплену и
представил:
- Милорд, вот четверо оруженосцев. - Голубая Мантия.
Человек в голубом плаще поклонился.
- Красный Дракон.
Человек с изображением святого Георгия на груди поклонился.
- Красный Крест.
Человек с красным крестом поклонился.
- Страж Решетки.
Человек в меховом воротнике поклонился.
По знаку герольдмейстера подошел первый из оруженосцев, Голубая Мантия,
и взял из рук помощника пристава парчовую подушку с портфелем, украшенным
короной.
Герольдмейстер обратился к приставу черного жезла:
- Да будет так. Честь имею сообщить вам, что принял от вас его милость.
Вся эта процедура, а также, и некоторые другие, которые будут описаны
дальше, входили в состав старинного церемониала, установленного еще до
Генриха VIII; королева Анна одно время пыталась возродить эти обычаи. В
наши дни все они отжили свой век. Тем не менее палата лордов и поныне
считает себя чем-то вечным, и если где-нибудь на свете существует что-либо
не изменяющееся, то именно в ней.
А все же и она подвержена переменам. E pur si muove [а все-таки она
движется (итал.)].
Куда, например, девалась may pole (майская мачта), которую город Лондон
водружал на пути шествия пэров в парламент? В последний раз она была
воздвигнута в 1713 году. С тех пор о ней уже ничего не слыхать. Она вышла
из употребления.
Многое представляется внешне незыблемым, в действительности же все
меняется. Возьмем, например, титул герцогов Олбемарлей. Он кажется вечным,
а между тем он последовательно переходил к шести фамилиям: Одо, Мендвилям,
Бетюнам, Плантагенетам, Бошанам и Монкам. Титул герцога Лестера тоже
принадлежал поочередно пяти фамилиям: Бомонтам, Брюзам, Дадлеям, Сиднеям и
Кокам. Титул Линкольна носили шесть фамилий. Титул графа Пемброка - семь и
т.д. Фамилии изменяются, титулы остаются неизменными. Историк, который
подходит к явлениям поверхностно, верит в их незыблемость. В сущности же
на свете нет ничего устойчивого. Человек - это только волна. Человечество
- это море.
Аристократия гордится именно тем, что женщина считает длясебя
унизительным: своею старостью; однако и женщина и аристократия питают одну
и ту же иллюзию - обе уверены, что хорошо сохранились.
Нынешняя палата лордов, возможно, не пожелает узнать себя в описанной
нами картине и в том, что нами будет описано далее: так давно отцветшая
красавица не хочет видеть в зеркале своих морщин. Виноватым всегда
оказывается зеркало, но оно привыкло к обвинениям.
Правдиво рисовать прошлое - вот долг историка.
Герольдмейстер обратился к Гуинплену:
- Благоволите следовать за мной, милорд.
Он прибавил:
- Вам будут кланяться. Вы же, ваша милость, приподымайте только край
шляпы.
Вся процессия направилась к двери, находившейся в глубине круглого
зала.
Впереди шел пристав черного жезла.
За ним, с подушкой в руках, - Голубая Мантия; далее - первый
герольдмейстер и, наконец, Гуинплен в шляпе.
Прочие герольдмейстеры, герольды и оруженосцы остались в круглом зале.
Гуинплен, предшествуемый приставом черногожезлаируководимый
герольдмейстером, прошел анфиладу зал, ныне уже не существующих, ибо
старое здание английского парламента давно разрушено.
Между прочим, он прошел и через ту готическую палату, где произошло
последнее свидание Иакова II с герцогом Монмутом, палату, где малодушный
племянник тщетно склонил колени перед жестоким дядей. На стенах этой
палаты были развешаны, в хронологическом порядке, с подписями имен и
изображениями гербов, портреты во весь ростдевятипредставителей
древнейших пэрских родов: лорда Нансладрона (1305 год), лорда Белиола
(1306 год), лорда Бенестида (1314 год), лорда Кентилупа (1356 год), лорда
Монтбегона (1357 год), лорда Тайботота (1372 год), лорда Зуча Коднорското
(1615 год), лорда Белла-Аква - без даты и лорда Харрен-Серрея, графа Блуа
- без даты.
Так как уже стемнело, в галереях на некотором расстоянии друг от друга
были зажжены лампы. В залах, тонувших в полумраке, как церковные притворы,
горели свечи в медных люстрах.
По пути встречались одни только должностные лица.
В одной из комнат стояли, почтительно склонив головы, четыре клерка
государственной печати и клерк государственных бумаг.
В другой находился достопочтенный Филипп Сайденгем, кавалер Знамени,
владетель Браймптона в Сомерсете. Кавалеры Знамени получали это звание во
время войны от самого короля под развернутым королевским знаменем.
В следующем зале они увидели древнейшего баронета Англии сэра Эдмунда
Бэкона из Сэффолка, наследника сэра Николаев, носившего титул primus
baronetorum Angliae [первого баронета Англии (лат.)]. За сэром Эдмундом
стоял его оруженосец с пищалью и конюший с гербом Олстера, так как
носители этого титула были наследственными защитниками графства Олстер в
Ирландии.
В четвертом зале их ожидал канцлер казначейства с четырьмя казначеями и
двумя депутатами лорд-камергера, на обязанности которых лежала раскладка
податей. Тут же находился начальник монетного двора: он держал на ладони
золотую монету в один фунтстерлингов,вычеканеннуюприпомощи
специального штампа. Все восемь человек низко поклонились новому лорду.
При входе в коридор, устланный циновками и служивший для сообщения
палаты общин с палатой лордов, Гуинплена приветствовал сэр Томас Мансель
Маргем, контролер двора ее величества и член парламента от Глеморгана. При
выходе его встретила депутация баронов Пяти Портов, выстроившихся по
четыре человека с каждой стороны, ибо портов было не пять, а восемь.
Вильям Ашбернгем приветствовал его от Гастингса, Мэтью Эйлмор - от Дувра,
Джозиа Берчет - от Сандвича, сэр Филипп Ботлер - от Гайта, Джон Брюэр - от
Нью-Ремнея, Эдуард Саутвелл - от города Рея, Джемс Хейс - от города
Уинчелси и Джордж Нейлор - от города Сифорда.
Гуинплен хотел было поклониться в ответ на приветствия, но первый
герольдмейстер шепотом напомнил ему правила этикета:
- Приподымите только край шляпы, милорд.
Гуинплен последовал его указанию.
Наконец он вступил в "расписной зал", где, впрочем, не было никакой
живописи, если не считать нескольких изображений святых, в том числе
изображение святого Эдуарда, в высоких нишах стрельчатых окон, разделенных
настилом пола таким образом, что нижняя часть оконнаходиласьв
Вестминстер-Холле, а верхняя - в "расписном зале".
Зал был перегорожен деревянной балюстрадой, за которой стояли три
важные особы, три государственных секретаря. Первый из них ведал югом
Англии, Ирландией и колониями, а также сношениями с Францией, Швейцарией,
Италией, Испанией, Португалией и Турцией. Второй управлял севером Англии и
ведал сношениями с Нидерландами, Германией, Швецией, Польшей и Московией.
Третий, родом шотландец, ведал делами Шотландии. Первыедвабыли
англичане. Одним из них являлся достопочтенный Роберт Гарлей, член
парламента от города Нью-Реднора. Тут же находился шотландский депутат.
Мунго Грехэм, эсквайр, родственник герцога Монтроза. Все они молча
поклонились Гуинплену.
Гуинплен дотронулся до края своей шляпы.
Служитель откинул подвижную часть барьера, укрепленную на петлях, и
открыл доступ в заднюю часть "расписного зала", где стоял длинный накрытый
зеленым сукном стол, предназначенный только для лордов.
На столе горел канделябр.
Предшествуемый приставом черного жезла. Голубой Мантией и кавалером
ордена Подвязки, Гуинплен вступил в это святилище.
Служитель закрыл за Гуинпленом барьер.
Очутившись за барьером, герольдмейстер остановился.
"Расписной зал" был очень большим.
В глубине его, под королевским щитом, помещавшимся между двумя окнами,
стояли два старика в красных бархатных мантиях, с окаймленными золотым
галуном горностаевыми наплечниками и в шляпах с белыми перьями поверх
париков. Из-под мантий видны были шелковые камзолы и рукояти шпаг.
Позади этих двух стариков неподвижно стоял человек в черной муаровой
мантии; в высоко поднятой руке он держал огромную золотую булаву с литым
изображением льва, увенчанного короной.
Это был булавоносец пэров Англии.
Лев - их эмблема. "А львы - это бароны и пэры", - гласит хроника
Бертрана Дюгесклена.
Герольдмейстер указал Гуинплену на людей в бархатных мантиях и шепнул
ему на ухо:
- Милорд, это - равные вам. Поклонитесь им так же, как они поклонятся
вам. Оба эти вельможи - бароны, и лорд-канцлер назначил их вашими
восприемниками. Они очень стары и почти слепы. Это они введут вас в палату
лордов. Первый из них - Чарльз Милдмей, лорд Фицуолтер, занимающий шестое
место на скамье баронов, второй - Август Эрандел, лорд Эрандел-Трерайс,
занимающий на той же скамье тридцать восьмое место.
Герольдмейстер, сделав шаг вперед по направлению к обоим старикам,
возвысил голос:
- Фермен Кленчарли, барон Кленчарли, барон Генкервилл, маркиз Корлеоне
Сицилийский приветствует ваши милости.
Оба лорда как можно выше приподняли шляпы над головами, затем снова
покрыли головы.
Гуинплен приветствовал их таким же образом.
Затем выступил вперед пристав черного жезла, потом Голубая Мантия, за
ним кавалер ордена Подвязки.
Булавоносец подошел к Гуинплену и стал перед ним, лорды поместились по
обе стороны от него: лорд Фицуолтер - по правуюруку,алорд
Эрандел-Трерайс - по левую. Лорд Эрандел, старший из двух, был очень дряхл
на вид. Он умер год спустя, завещав свое пэрство несовершеннолетнему внуку
Джону, но все же его род прекратился в 1768 году.
Шествие вышло из "расписного зала" и направилось в галерею с колоннами;
у каждой колонны стояли на часах попеременно английские бердышники или
шотландские алебардщики.
Шотландские алебардщики, ходившие собнаженнымиколенями,были
великолепным войском, позднее, при Фонтенуа, сражавшимся с французской
кавалерией и с теми королевскими кирасирами, к которым их полковник
обращался перед сражением с такими словами: "Господа, наденьте плотнее
ваши головные уборы, мы будем иметь честь пойти в атаку".
Командиры бердышников и алебардщиков отсалютовали Гуинплену и обоим
лордам-восприемникам шпагой. Солдаты взяли накараулбердышамии
алебардами.
В глубине галереи отливала металлическим блеском огромная дверь, столь
роскошная, что створки ее казались двумя золотыми плитами.
По обе стороны двери стояли неподвижно два человека. По ливреям в них
можно было узнать так называемых door-keepers - привратников.
Немного не доходя до дверей, галерея расширялась, образуя застекленную
ротонду.
Здесь в громадном кресле восседала чрезвычайно важная особа, если
судить по размерам ее мантии и парика. Это был Вильям Коупер, лорд-канцлер
Англии.
Весьма полезно обладать каким-нибудь физическим недостатком в еще
большей степени, чем монарх. Вильям Коупер был близорук, Анна тоже, но
меньше, чем он. Слабое зрение Вильяма Коупера понравилось близорукости ее
величества и побудило королеву назначить его канцлером и блюстителем
королевской совести.
Верхняя губа Вильяма Коупера была тоньше нижней - признак некоторой
доброты.
Ротонда освещалась спускавшейся с потолка лампой.
По правую руку лорд-канцлера, величественно восседавшего в высоком
кресле, сидел за столом коронный клерк, по левую, за другим столом, -
клерк парламентский.
Перед каждым из них лежала развернутая актовая книга и находился
письменный прибор.
Позади кресла лорд-канцлера стоял его булавоносец, державший булаву с
короной, и два чина, на обязанности которых лежало носить его шлейф и
кошель, - оба в огромных париках. Все эти должности существуют и поныне.
Подле кресла на маленьком столике лежала шпага в ножнах, с золотой
рукоятью и с бархатной портупеей огненно-красного цвета.
Позади коронного клерка стоял чиновник, держа обеими руками наготове
развернутую мантию, предназначенную для церемонии.
Второй чиновник, стоявший позади парламентского клерка, держал таким же
образом другую мантию, в которой Гуинплену предстояло заседать.
Обе эти мантии из красного бархата, подбитые белым атласом,с
горностаевыми наплечниками, отороченными золотым галуном, были почти
одинаковы, с той лишь разницей, что на церемониальной мантии горностаевые
нашивки были шире.
Третий чиновник, так называемый librarian [библиотекарь (англ.)],
держал на четырехугольном подносе из фландрской кожи маленькую книжку в
красном сафьяновом переплете, заключавшую в себесписокпэрови
представителей палаты общин; кроме того, на подносе лежали листки чистой
бумаги и карандаш, которые вручались обычно каждомуновомучлену
парламента.
Шествие, которое замыкал Гуинплен, сопровождаемый двумя
пэрами-восприемниками, остановилось перед креслом лорд-канцлера.
Лорды-восприемники сняли шляпы. Гуинплен последовал их примеру.
Герольдмейстер, взяв из рук Голубой Мантии парчовую подушку с черным
портфелем, поднес ее лорд-канцлеру.
Лорд-канцлер взял портфель и передал его парламентскому клерку. Тот
принял портфель с подобающей торжественностью, затем, вернувшись на свое
место, раскрыл его.
Портфель, согласно обычаю, содержал два документа: королевский указ
палате лордов и предписание новому пэру заседать в парламенте.
Клерк встал и громко, с почтительной медленностью прочел обе бумаги.
Предписание лорду Фермену Кленчарли оканчивалось обычной формулой:
"Предписываем вам во имя верности и преданности, коими вы нам обязаны,
занять лично принадлежащее вам место среди прелатов и пэров, заседающих в
нашем парламенте в Вестминстере, дабы по чести и совести подавать ваше
мнение о делах королевства и церкви".
Когда чтение обеих бумаг было окончено, лорд-канцлер возгласил:
- Воля ее величества объявлена. Лорд Фермен Кленчарли, отрекается ли
ваша милость от догмата пресуществления, от поклонения святым и от мессы?
Гуинплен наклонил голову в знак согласия.
- Отречение состоялось, - сказал лорд-канцлер.
Парламентский клерк подтвердил:
- Его милость принес присягу.
Лорд-канцлер прибавил:
- Милорд Фермен Кленчарли, вы можете заседать в парламенте.
- Да будет так, - произнесли оба восприемника.
Герольдмейстер поднялся, взял со столика шпагу и надел ее на Гуинплена.
"После сего, - говорится в старинных нормандских хартиях, - пэр берет
свою шпагу, занимает свое высокое место и присутствует на заседании".
Гуинплен услыхал позади себя голос:
- Облачаю вашу светлость в парламентскую мантию.
С этими словами говоривший накинул на него мантию и завязал на шее
черные шелковые ленты горностаевого воротника.
Теперь, в пурпурной мантии, со шпагой на боку, Гуинплен ничем не
отличался от лордов, стоявших направо и налево от него.
"Библиотекарь" взял с подноса красную книгу и положил ее Гуинплену в
карман его кафтана.
Герольд шепнул ему на ухо:
- Милорд, при входе поклонитесь королевскому креслу.
Королевское кресло - это трон.
Между тем оба клерка, каждый сидя за своим столом, что-то вписывали,
один в актовую книгу короны, другой - в парламентскую актовую книгу.
Потом они по очереди, сперва королевский клерк, а за ним парламентский,
поднесли на подпись свои книги лорд-канцлеру.
Скрепив обе записи своей подписью, лорд-канцлер встал и обратился к
Гуинплену:
- Лорд Фермен Кленчарли, барон Кленчарли, барон Генкервилл, маркиз
Корлеоне Сицилийский, приветствую вас среди равных вам духовных и светских
лордов Великобритания.
Восприемники Гуинплена дотронулись до его плеча. Он обернулся.
Высокие золоченые двери в глубине галереи распахнулись настежь.
Это были двери английской палаты лордов.
Не прошло и тридцати шести часов с той самой минуты, как перед
Гуинпленом, окруженным совсем другого рода свитой, растворилась железная
дверь Саутворкской тюрьмы.
Все эти события пронеслись над его головой быстрее стремительно бегущих
облаков. Они точно штурмовали его.
2. БЕСПРИСТРАСТИЕ
Провозглашение пэрского сословия равным королю было фикцией,но
фикцией, принесшей в те варварские времена известнуюпользу.Эта
незамысловатая политическая уловка привела во Франции и в Англии к
совершенно разным последствиям. Во Франции пэр был только мнимым королем;
в Англии же он был подлинным властелином. В Англии у него было, пожалуй,
меньше величия, чем во Франции, но больше настоящей власти. Можно было
сказать: "меньше, да зловреднее".
Пэрство родилось во Франции. В какую эпоху оно возникло, неизвестно; по
преданию - при Карле Великом; согласно данным истории - при Роберте
Мудром. Но история ничуть не достовернее устных преданий. Фавен пишет:
"Французский король хотел привлечь к себе вельмож своего государства,
награждая их пышным титулом пэра, коим как бы признавал, их равными себе".
Пэрство вскоре разветвилось и перешло из Франции в Англию.
Учреждение английского пэрства явилось крупным событием и имело важное
значение. Ему предшествовал саксонский wittenagemot. Датский тани
нормандский вавасор слились в бароне. Слово "барон" означает то же самое,
что латинское vir и испанское varon, то есть "муж". Начиная с 1075 года,
бароны дают чувствовать свою власть королям. И каким королям! - Вильгельму
Завоевателю! В 1086 году они кладут основание феодализму "Книгою страшного
суда", "Doomsday book". При Иоанне Безземельном происходит столкновение:
французская аристократия относится свысока к Великобритании и к ее
монарху, и французские пэры вызывают к себе на суд английского короля.
Английские бароны негодуют. При короновании Филиппа-Августа английский
король в качестве герцога нормандского несет первое четырехугольное знамя,
а герцог Гиеннский - второе. Против этого короля, вассала чужестранцев,
вспыхивает "война вельмож". Бароны заставляют безвольного Иоанна подписать
"Великую хартию", породившую палату лордов. Папа становится на сторону
короля и отлучает лордов от церкви. Дело происходит в 1215 году, при папе
Иннокентии III, который написал гимн "Veni sancte Spiritus" [приди, дух
святой (лат.)] и прислал королю Иоанну Безземельному четыре золотых
кольца, знаменовавших собой четыре основных христианских добродетели.
Лорды упорствуют. Начинается долгий поединок, которому суждено было
длиться несколько поколений. Пемброк борется. В 1248 году издаются
"Оксфордскиепостановления".Двадцатьчетыребаронаограничивают
королевскую власть, оспаривают ее решения и привлекают к участию в
разгоревшейся распре по одному дворянину от каждого графства - зарождение
палаты общин. Позднее лорды стали призывать в качестве помощников по два
человека от каждого города и по два - от каждого местечка. В результате
этого вплоть до царствования Елизаветы пэры держали в своих руках выборы в
палату общин. Их юрисдикция породилаизречение:"Депутатыдолжны
избираться без трех "Р": sine Prece, sine Pretio, sine Poculo" [без
просьбы, без подкупа, без попойки (лат.)]. Это, однако, не помешало
подкупам в некоторых общинах. Еще в 1293 году французские пэры считали
подсудным себе короля Англии, и Филипп Красивый требовал к ответу Эдуарда
I. Эдуард I был тот самый король, который, умирая, приказал своему сыну
выварить его труп и кости взять с собойнавойну.Королевские
безрассудства побуждают лордов принять меры к укреплению властив
парламенте; с этой целью они разделяют его на две палаты, верхнюю и
нижнюю. Со свойственным им высокомерием лорды сохраняют главенство за
собой. "Если кто-либо из членов нижней палаты дерзнет неуважительно
отозваться о палате лордов, он подлежит вызову в суд для наказания, вплоть
до заключения в Тауэр". Такое же неравенство наблюдается и при подаче
голосов. В палате лордов голосуют по одному, начиная с младшего барона,
так называемого "меньшого пэра". Каждый пэр, голосуя, отвечает: "доволен"
или "недоволен". В нижней палате голосуют одновременно, все сразу, отвечая
просто: "да" или "нет". Палата общин обвиняет, палата пэров вершит суд.
Пренебрегая цифрами, пэры поручают нижней палате, которая со временем
обращает это себе на пользу, надзор за "шахматной доской", то есть за
казначейством, получившим это название, по одной версии, от скатерти с
изображением шахматной доски, а по другой - от ящиков старинного шкафа,
где за железной решеткой хранилась казна английских королей. С конца
тринадцатого века вводится ежегодный реестр - "Year-book". Во время войны
Алой и Белой Розы лорды дают почувствовать свое влияние, становясь то на
сторону Джона Гонта, герцога Ланкастерского, то на сторону Эдмунда,
герцога йоркского. Уот Тайлер, лолларды, Уорик, "делатель королей", и все
стихийные движения - эти зачаточные попытки добиться вольностей - имеют
явной или тайной точкой опоры английский феодализм. Лорды не без пользы
для себя ревниво следили за престолом; ревновать - значит не спускать с
глаз; они ограничивают королевский произвол, сужают понятие измены королю,
выставляют против Генриха IV лже-Ричардов, присваивают себе функции
верховных судей, решают тяжбу о трех коронах между герцогом Йоркским и
Маргаритой Анжуйской, в случае нужды сами снаряжают войска и с переменным
успехом сражаются между собой, как это было при Шрусбери, Тьюксбери и
Сент-Олбане. Уже в тринадцатом столетии они одержали победу при Льюисе и
изгнали из королевства четырех братьев короля, побочных сыновей Изабеллы и
графа Марча, за лихоимство и притеснение христиан при посредстве евреев; с
одной стороны, это были принцы, с другой - обыкновенные мошенники;
подобное сочетание довольно часто встречается и поныне, но в прежние
времена оно не пользовалось уважением. До пятнадцатого века в короле
Англии еще чувствуется нормандский герцог, и парламентские акты пишутся на
французском языке; начиная с царствования Генриха VII эта акты, по
настоянию лордов, пишутся уже на английском. Англия, бывшая бретонской при
Утэре Пендрагоне, римской при Цезаре, саксонской при семивластии, датской
при Гарольде, нормандской после Вильгельма, благодаря лордам становится,
английской. Затем она делается англиканской. Собственная церковь - большая
сила. Глава церкви, находящийся вне пределов страны, обескровливает ее.
Всякая Мекка высасывает, как спрут. В 1534 году Лондон порывает с Римом,
пэрство соглашается на реформацию, и лорды признают Лютера, - таков ответ
на отлучение от церкви, состоявшееся в 1215 году. Генриху VIII это было на
руку, но в других отношениях лорды его стесняли: они стояли перед, ним,
как бульдог перед медведем. Кто стал грозно скалить зубы, когда Уолсей
незаконно отнял Уайт-Холл у народа, а Генрих VIII отобрал его у Уолсея? -
Четыре лорда: Дарси Чичестер, Сент-Джон Блетсо и (два нормандских имени) -
Маунтжуа и Маунтигль. Король стремится захватить всю власть.Пэры
урезывают ее. Преемственность власти в значительной мере обусловливает ее
неподкупность: этим объясняется непокорность лордов. Даже при Елизавете
бароны осмеливаются бунтовать. Это вызывает дерхемские казни. Юбка этой
тиранки забрызгана кровью казненных. Плаха, скрытая под фижмами, - вот что
такое царствование Елизаветы. Она созывает парламент как можно реже и
ограничивает число лордов верхней палаты шестьюдесятью пятью, оставив в
ней одного лишь маркиза Вестминстера и исключив всех герцогов. Впрочем, во
Франции короли так же ревниво оберегали свою власть и ограничивали число
пэров. При Генрихе III было только восемь герцогов-пэров; бароны де Мант,
де Куси, де Куломье, де Шатонеф-Римере, де Ла Фер-Тарденуа, де Мортань и
еще некоторые другие сохранили свое пэрское достоинство, к величайшему
неудовольствию короля. В Англии короли охотно допускали вымирание пэрских
родов; достаточно сказать, что при Анне число угасших с двенадцатого века
пэрских родов дошло до шестидесяти пяти. Истребление герцогов, начало
которому положила война Алой и Белой Розы, было довершено топором Марии
Тюдор. Так обезглавили дворянство. Уничтожить герцога - значило лишить
дворянство его главы. Политика, конечно, сама по себе недурная, но все же
подкуп лучше убийства. Это прекрасно понял Иаков I. Он восстановил
герцогское достоинство. Он сделал герцогом своего фаворита Вильерса,
величавшегоего"вашесвинство".Герцог-феодалпревращается в
герцога-придворного. Со временем их развелось несчетное множество. Карл II
жалует герцогское достоинство двум своим любовницам - Барбаре Саутгемптон
и Луизе Керуэл. При Анне насчитывается двадцать пять герцогов, из них три
иностранца: Кемберленд, Кембридж и Шонберг. Имеет ли успех хитрость Иакова
I? Нет. Палата лордов подозревает в этом происки и приходит в негодование.
Она негодует на Иакова I, негодует и на Карла I, который, кстати говоря,
быть может отчасти повинен в смерти своего отца, так же как Мария Медичи,
быть может, повинна в смерти своего мужа. Между Карлом I и палатой лордов
происходит разрыв. Лорды, которые при Иакове I привлекали ксуду
взяточничество в лице Бекона, при Карле I судят государственную измену в
лице Страффорда. Они вынесли обвинительный приговор Бекону, они выносят
его и Страффорду. Один потерял честь, другой - жизнь. Карл I обезглавлен в
первый раз в лице Страффорда. Лорды оказывают поддержку нижней палате.
Король созывает парламент в Оксфорде, революция созывает его в Лондоне;
сорок три пэра принимают сторону короля, двадцать два-сторону
республики. Приобщив таким образом народ к власти, лорды подготовляют
почву для "Билля о правах", первоначального наброска "Декларации прав
человека", - из глубины грядущего французская революция бросает бледную
тень на революцию английскую.
Такова польза от сословия пэров. Пускай невольная. И дорого стоившая
народу, ибо пэрство - чудовищный паразит. Но польза все же значительная.
Все то, что имело место во Франции, - укрепление деспотизма при Людовике
XI, Ришелье и Людовике XIV; установление чисто султанского режима;
приниженность, выдаваемая за равенство; превращение скипетра в палку;
всеобщий гнет, весь этот турецкий уклад миновали Англию именно благодаря
лордам. Это они сделали из аристократии стену, которая, с одной стороны,
сдерживала, точно плотиной, королевскую волю, с другой - защищала народ.
Свое высокомерие по отношению к народу они искупают дерзостью по отношению
к королю. Граф Саймон Лестер сказал в лицо Генриху III: "Король, ты
солгал". Лорды навязываюткоронерядограничений;онизадевают
чувствительное место короля - охоту. Всякий лорд,проезжаячерез
королевский парк, имеет право убить в нем серну. Лорд чувствует себя как
дома во дворце короля. Предусмотренная законом возможность заключения
короля в Тауэр и определение ему в этом случае еженедельного содержания в
размере двенадцати фунтов стерлингов, то есть не больше, чем пэру, - это
дело палаты лордов. Мало того, ей же Англия обязана развенчанием ряда
королей. Лорды лишили престола Иоанна Безземельного, свергли Эдуарда II,
удалили Ричарда II, сломили Генриха VI и сделали возможным появление
Кромвеля. Какой Людовик XIV таился в Карле II! Но Кромвель помешал ему
развернуться. Кстати, упомянем мимоходом об одном обстоятельстве, на
которое не обратил внимания ни один историк, а именно: Кромвель сам
домогался пэрства; в этих целях он женился наЕлизаветеБорчир,
родственнице и наследнице лорда Борчира, пэрство которого угасло в 1471
году, и другого Борчира, лорда Робсарта, род которого угас в 1429 году.
Стараясь не отстать от событий, развивавшихся со страшной быстротой,
Кромвель, однако, нашел, что проще прийти к власти, убрав короля, чем
домогаясь от него пэрства.
Мрачный церемониал суда, установленный для лордов, распространился и на
короля. Если король представал перед судом пэров, у него, каку
обыкновенного лорда, по бокам стояли два вооруженных топорами тюремщика из
Тауэра. На протяжении пятивековдревняяпалаталордовупорно
придерживалась одного и того же направления. Можно перечесть по пальцам те
редкие случаи, когда ее подозрительность и настороженность ослабевали,
как, например, в тот злополучный день, когда она позволила соблазнить себя
присланное папой Юлием II галерой, груженной сырами,окорокамии
греческими винами. Английская аристократия была беспокойна, надменна,
упряма, сурова и недоверчива. Именно она в конце XVII столетия десятым
актом 1694 года лишила местечкоСтокбриджвСаутгемптонеправа
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145
146
147
148
149
150
151
152
153
154
155
156
157
158
159
160
161
162
163
164
165
166
167
168
169
170
171
172
173
174
175
176
177
178
179
180
181
182
183
184
185
186
187
188
189
190
191
192
193
194
195
196
197
198
199
200
201
202
203
204
205
206
207
208
209
210
211
212
213
214
215
216
217
218
219
220
221
222
223
224
225
226
227
228
229
230
231
232
233
234
235
236
237
238
239
240
241
242
243
244
245
246
247
248
249
250
251
252
253
254
255
256
257
258
259
260
261
262
263
264
265
266
267
268
269
270
271
272
273
274
275
276
277
278
279
280
281
282
283
284
285
286
287
288
289
290
291
292
293
294
295
296
297
298
299
300
301
302
303
304
305
306
307
308
309
310
311
312
313
314
315
316
317
318
319
320
321
322
323
324
325
326
327
328
329
330
331
332
333
334
335
336
337
338
339
340
341
342
343
344
345
346
347
348
349
350
351
352
353
354
355
356
357
358
359
360
361
362
363
364
365
366
367
368
369
370
371
372
373
374
375
376
377
378
379
380
381
382
383
384
385
386
387
388
389
390
391
392
393
394
395
396
397
398
399
400
401
402
403
404
405
406
407
408
409
410
411
412
413
414
415
416
417
418
419
420
421
422
423
424
425
426
427
428
429
430
431
432
433
434
435
436
437
438
439
440
441
442
443
444
445
446
447
448
449
450
451
452
453
454
455
456
457
458
459
460
461
462
463
464
465
466
467
468
469
470
471
472
473
474
475
476
477
478
479
480
481
482
483
484
485
486
487
488
489
490
491
492
493
494
495
496
497
498
499
500
501
502
503
504
505
506
507
508
509
510
511
512
513
514
515
516
517
518
519
520
521
522
523
524
525
526
527
528
529
530
531
532
533
534
535
536
537
538
539
540
541
542
543
544
545
546
547
548
549
550
551
552
553
554
555
556
557
558
559
560
561
562
563
564
565
566
567
568
569
570
571
572
573
574
575
576
577
578
579
580
581
582
583
584
585
586
587
588
589
590
591
592
593
594
595
596
597
598
599
600
601
602
603
604
605
606
607
608
609
610
611
612
613
614
615
616
617
618
619
620
621
622
623
624
625
626
627
628
629
630
631
632
633
634
635
636
637
638
639
640
641
642
643
644
645
646
647
648
649
650
651
652
653
654
655
656
657
658
659
660
661
662
663
664
665
666
667
668
669
670
671
672
673
674
675
676
677
678
679
680
681
682
683
684
685
686
687
688
689
690
691
692
693
694
695
696
697
698
699
700
701
702
703
704
705
706
707
708
709
710
711
712
713
714
715
716
717
718
719
720
721
722
723
724
725
726
727
728
729
730
731
732
733
734
735
736
737
738
739
740
741
742
743
744
745
746
747
748
749
750
751
752
753
754
755
756
757
758
759
760
761
762
763
764
765
766
767
768
769
770
771
772
773
774
775
776
777
778
779
780
781
782
783
784
785
786
787
788
789
790
791
792
793
794
795
796
797
798
799
800
801
802
803
804
805
806
807
808
809
810
811
812
813
814
815
816
817
818
819
820
821
822
823
824
825
826
827
828
829
830
831
832
833
834
835
836
837
838
839
840
841
842
843
844
845
846
847
848
849
850
851
852
853
854
855
856
857
858
859
860
861
862
863
864
865
866
867
868
869
870
871
872
873
874
875
876
877
878
879
880
881
882
883
884
885
886
887
888
889
890
891
892
893
894
895
896
897
898
899
900
901
902
903
904
905
906
907
908
909
910
911
912
913
914
915
916
917
918
919
920
921
922
923
924
925
926
927
928
929
930
931
932
933
934
935
936
937
938
939
940
941
942
943
944
945
946
947
948
949
950
951
952
953
954
955
956
957
958
959
960
961
962
963
964
965
966
967
968
969
970
971
972
973
974
975
976
977
978
979
980
981
982
983
984
985
986
987
988
989
990
991
992
993
994
995
996
997
998
999
1000