И машинально принялся считать:
"Три, четыре, пять".
Он подумал:
"Какие большие промежутки между ударами! Как медленно бьют эти часы! -
Шесть, семь".
Потом мысленно воскликнул:
"Какой заунывный звон! - Восемь, девять. - Впрочем, все очень понятно.
Пребывание в тюрьме нагоняет тоску даже на часы. - Десять. - Да, здесь и
кладбище рядом. Этот колокол отмеряет живым время, а мертвым - вечность. -
Одиннадцать. - Увы! Тем, кто лишен свободы, он тоже отмеряет вечность. -
Двенадцать".
Он остановился.
"Да, полночь".
Колокол ударил тринадцатый раз.
Урсус вздрогнул.
"Тринадцать!"
Раздался четырнадцатый удар, потом пятнадцатый.
"Что это значит?"
Удары продолжали раздаваться через большие промежутки. Урсус слушал.
"Это не часы. Это колокол mutus [немой (лат.)]. Недаром я говорил: как
медленно бьет полночь. Это не бой часов, а звон церковного колокола. Что
же предвещает этот унылый звон?"
Во всех тюрьмах того времени, как и во всех монастырях, был так
называемый колокол mutus, отмечавший печальные события. Этот "немой
колокол" бил очень тихо, словно стараясь, чтобы его не услыхали.
Урсус опять возвратился в удобный для наблюдений закоулок, где он
провел большую часть дня, не сводя глаз с тюремной калитки.
Удары колокола по-прежнему, с большими равномерными паузами, следовали
один за другим.
Погребальный звон как бы расставляет в пространстве зловещие знаки
восклицания. На развернутом свитке наших повседневных забот каждый удар
колокола словно мрачно отмечает красную строку. Похоронный звон похож на
предсмертное хрипение человека. Он гласит о смертных муках. Если в домах,
куда доносится этот звон, кто-нибудь предается мечтательному ожиданию,
удары колокола резко обрывают его. Неясные мечты представляются как бы
убежищем; человеку, объятому тоскою, они подают какую-то надежду; угрюмый
звук колокола отнимает ее своей определенностью. Он рассеивает туманную
пелену, за которой стремится укрыться наше беспокойство. Он вызывает в
нашей душе горестную тревогу. Похоронный звон напоминает каждому о
человеческих страданиях, о чем-то страшном. Эти печальные звуки обращены к
каждому из нас. Они предостерегают. Нет ничего более мрачного, чем этот
размеренный монолог. Удары, отделенные друг от друга равными промежутками,
преследуют какую-то цель. Что кует молот колокола на наковальне нашей
мысли?
Урсус бессознательно продолжал считать удары, хотя в этом не было
никакого смысла. Чувствуя, что он на краю бездны, он старался не строить
никаких догадок. Догадки - наклонная плоскость, по которой можно скатиться
очень глубоко. И все-таки - что означал этот звон?
Урсус смотрел в ту сторону, где, как он знал, находится тюремная
калитка.
Вдруг в том самом месте, где чернело что-то вроде дыры, появился
красноватый отблеск. Он становился все ярче и ярче и превратился в свет.
Это было не расплывчатое пятно, а четко обозначившийся в темноте
четырехугольник. Дверь тюрьмы повернулась на петлях. Красноватый свет
явственно обрисовал притолоку и косяки.
Дверь только приотворилась. Тюрьма не распахивает настежь своих ворот,
она лишь наполовину раскрывает свою пасть, словно зевая от скуки.
Из калитки вышел человек с факелом в руке.
Колокол продолжал звонить.
Внимание Урсуса теперь раздвоилось: он напряженно прислушивался к
колоколу и в то же время не спускал глаз с факела.
Пропустив человека, полуоткрытая дверь широко раскрылась, и из нее
вышло еще двое; вслед за ними показался четвертый. Это был жезлоносец.
Урсус узнал его при свете факела. В руке у него был жезл.
Вслед за жезлоносцем вышли попарно какие-то люди; они двигались молча,
держась прямо, словно деревянные истуканы.
Участники этого ночного шествия, напоминавшего процессию кающихся, с
мрачной торжественностью, пара за парой, переступали тюремный порог,
стараясь не производить ни малейшего шума. Так осторожно выползает из
своей норы змея.
Факел освещал свирепые лица и мрачные фигуры.
Урсус узнал тех самых полицейских, которые утром увели Гуинплена.
Никаких сомнений - это были те же люди. Теперь они выходили из тюрьмы.
Очевидно, сейчас выйдет и Гуинплен.
Они привели его сюда, они и выведут его назад.
Это ясно.
Урсус стал всматриваться еще пристальнее. Выпустят ли Гуинплена на
свободу?
Полицейские по двое выходили из-под низкого свода, очень медленно, как
просачивается капля за каплей из стены вода. Колокол, не переставая
звонить, казалось, ударял в такт их шагам. Выходя из тюрьмы, люди в этом
шествии поворачивалисьспиноюкУрсусу,направляясьвправый,
противоположный, конец переулка.
В дверях блеснул второй факел.
Значит, шествие сейчас кончится.
Сейчас Урсус увидит, кого они сопровождают. Узника. Человека.
Сейчас Урсус увидит Гуинплена.
То, что они сопровождали, наконец появилось.
Это был гроб.
Четыре человека несли гроб, покрытый черным сукном.
За гробом шагал могильщик с лопатой на плече.
Шествие замыкалось третьим факелом, который держал человек, читавший
какую-то книгу, - очевидно, тюремный священник.
Гроб понесли за полицейскими, повернув направо.
В то же время люди, шедшие впереди, остановились.
Урсус услышал скрип ключа в замке.
Факел осветил другую дверь, напротив тюрьмы, в низкой стене, тянувшейся
по ту сторону переулка.
Эта дверь, над которой был изображен череп, вела на кладбище.
Жезлоносец вошел в нее, за ним остальные, за дверью скрылся уже второй
факел; шествие стало короче, напоминая хвост уползающей змеи; вся вереница
полицейских исчезла во тьме, за ними гроб, могильщик с лопатой, священник
с факелом и книгой, и дверь захлопнулась.
Все исчезло, только за стеной еще мерцал свет.
Послышалось какое-то бормотанье, потом глухие удары.
Вероятно, священник и могильщик провожали гроб, опускаемый в землю, -
один псалмами, другой комьями земли.
Бормотанье прекратилось, прекратились и глухие удары.
Опять послышались шаги, сверкнули факелы, на пороге распахнувшейся
кладбищенской калитки снова показался жезлоносец, высоко держа свой жезл,
за ним священник с книгой, могильщик с лопатой, полицейские, но уже без
гроба. Процессия, двигаясь все так же попарно, вернулась обратно тем же
путем, храня, как и прежде, угрюмое молчание; закрылись ворота кладбища,
отворилась, снова освещенная факелами, дверь тюрьмы; сводчатый коридор на
мгновение озарился красноватым отблеском; взору Урсуса предстали мрачные
недра тюрьмы, и снова все потонуло во тьме.
Колокол умолк. Ночь завершила трагедию, опустив над нею зловещий
занавес тишины.
Видение исчезло бесследно.
Призраки рассеялись.
Мы часто находим какой-то смысл в случайных совпадениях и строим на
этом основании как будто правдоподобные догадки.
К таинственному арестуГуинплена,кегоодежде,принесенной
полицейским, к похоронному звону колокола в той самой тюрьме, куда его
увели, присоединилась еще одна трагическая деталь - опущенный в землю
гроб.
- Он умер! - воскликнул Урсус и без сил опустился на камень. - Умер!
Они убили его! Гуинплен! Дитя мое! Мой сын! - И он зарыдал.
5. ГОСУДАРСТВЕННЫЕ ИНТЕРЕСЫ ПРОЯВЛЯЮТСЯ В ВЕЛИКОМ И В МАЛОМ
Увы, напрасно Урсус хвалился тем, что никогда не плачет. Теперь слезы
подступили к самому его горлу. Они накоплялись в груди по капле в
продолжение всей его горестной жизни. Переполненная до краев чаша не может
пролиться в одно мгновение. Урсус рыдал долго.
Первая слеза пролагает дорогу другим. Он оплакивал Гуинплена, Дею,
самого себя, Гомо. Плакал как дитя. Плакал как старик. Плакал обо всем,
над чем смеялся. Он задним числом выплатил свой долг прошлому. Право
человека на слезы не знает давности.
На самом деле покойник, опущенный в землю, был Хардкванон, но Урсус не
мог этого знать.
Прошло несколько часов.
Занялся день; бледная пелена утреннего света, кое-где еще боровшегося с
ночными тенями, легла на ярмарочную площадь. В лучах зари выступил белый
фасад Тедкастерской гостиницы.
Дядюшка Никлс так и не ложился спать. Нередко одно и то же событие
вызывает бессонницу у нескольких человек.
Всякая катастрофа вызывает много последствий. Бросьте камень в воду и
попробуйте сосчитать круги.
Дядюшка Никлс сознавал, что арест Гуинплена может затронуть и его.
Очень неприятно, когда у вас в доме происходят такие события. Он был
встревожен этим; предвидя впереди еще всякие осложнения, Никлс погрузился
в мрачное раздумье. Он сожалел, что пустил к себе "этих людей". Если бы он
знал раньше! Втянут они его в конце концов в какую-нибудь беду. Как
развязаться с ними теперь? Ведь с Урсусом у него заключен контракт. Какое
было бы счастье избавиться от таких постояльцев! К чему бы только
придраться, чтобы выгнать их?
Вдруг в дверь харчевни раздался сильный стук, который возвещает в
Англии о прибытии важного лица. Гамма стуков соответствует иерархической
лестнице.
Это был стук не вельможного лорда, а судейского чиновника.
Дрожа от страха, трактирщик приоткрыл форточку.
И действительно, стучался судейский чиновник. При свете занимавшегося
дня дядюшка Никлс увидел у двери отряд полицейских, возглавляемый двумя
людьми, из которых один был судебный пристав.
Судебного пристава дядюшка Никлс видел утром и потому сразу узнал его.
Другой человек был ему неизвестен.
Это был тучный джентльмен с будто восковым лицом, в придворном парике и
дорожном плаще.
Судебного пристава дядюшка Никлс очень боялся. Если бы дядюшка Никлс
принадлежал к королевскому двору, он еще больше испугался бы второго
посетителя, ибо то был Баркильфедро.
Один из полицейских снова громко постучался в дверь.
Трактирщик, у которого на лбу выступил холодный пот, поспешил открыть.
Судебный пристав тоном человека, призванного наблюдать за порядком и
хорошо знакомого с бродягами, возвысил голос и строго спросил:
- Где Урсус, хозяин балагана?
Сняв шляпу, Никлс ответил:
- Он проживает здесь, ваша честь.
- Это я знаю и без тебя, - сказал пристав.
- Конечно, ваша честь.
- Позови его сюда.
- Его нет дома, ваша честь.
- Где же он?
- Не знаю.
- Как это не знаешь?
- Он еще не возвращался.
- Значит, он очень рано ушел из дому?
- Нет, очень поздно.
- Ах, эти бродяги! - заметил пристав.
- Да вот он, ваша честь, - тихо промолвил дядюшка Никлс.
Действительно, в эту минуту из-за угла показался Урсус. Он направлялся
к гостинице. Почти всю ночь провел он между тюрьмой, куда в полдень ввели
Гуинплена, и кладбищем, где в полночь, как он слышал, засыпали свежую
могилу. Его побледневшее от горя лицо казалось еще бледнее в утренних
сумерках.
Занимающийся день, этот предвестник яркого света, не меняет ночных,
неясных очертаний предметов, даже находящихся в движении.Медленно
приближавшийся Урсус своим бледным лицом и всей своей фигурой, смутно
выступавшей в полумраке, напоминал привидение.
Накануне, охваченный отчаянием, он выбежал из гостиницы с непокрытой
головой. Он даже не заметил, что забыл надеть шляпу. Его жидкие седые
волосы развевались по ветру. Широко раскрытые глаза, казалось, ничего не
видели. Мы часто как будто бодрствуем во сне и спим наяву. Урсус был похож
на сумасшедшего.
- Мистер Урсус, - закричал трактирщик, - подите-касюда.Эти
джентльмены желают поговорить с вами.
Дядюшка Никлс, всецело занятый мыслью, как бы уладить инцидент,
употребил множественное число, хотя в то же время опасался, не заденет ли
оно самолюбие начальника тем, что поставит его на однудоскус
подчиненными.
Урсус вздрогнул, как человек, внезапно сброшенный с постели, на которой
он спал глубоким сном.
- Что такое? - спросил он.
Он увидел полицейских с судебным приставом во главе.
Новое тяжелое потрясение.
Совсем недавно жезлоносец, теперь - судебный пристав. Один как бы
перебрасывал его другому. Он был в положении судна, оказавшегося меж двух
грозных утесов, о которых говорится в древних преданиях.
Судебный пристав знаком приказал ему войти в харчевню.
Урсус повиновался.
Говикем, который только что проснулся и подметал в это время зал,
остановился, отставил в сторону метлу и, укрывшись за столами, затаил
дыхание. Запустив руку в волосы, он почесывал затылок-признак
напряженного внимания.
Судебный пристав сел на скамью перед столом; Баркильфедро сел на стул;
Урсус и дядюшка Никлс стояли перед ними. Полицейские столпились на улице,
у закрытых ворот.
Судебный пристав устремил на Урсуса строгий взор блюстителя закона и
спросил:
- Вы держите у себя волка?
Урсус ответил:
- Не совсем так.
- Вы держите у себя волка, - повторил судебный пристав, резко напирая
на слово "волк".
- Дело в том... - начал было Урсус и замолчал.
- Уголовно наказуемый проступок, - сказал пристав.
Урсус попробовал защищаться:
- Это домашнее животное.
Пристав положил руку на стол, растопырив все пять пальцев, - жест,
прекрасно выражающий всю силу его власти.
- Фигляр, завтра в этот час вы с вашим волком будете за пределами
Англии. В противном случае волка заберут, отведут в присутствие и убьют.
Урсус подумал: "Одно убийство за другим". Однако не произнес ни слова и
только задрожал всем телом.
- Вы слышите? - продолжал пристав.
Урсус утвердительно кивнул головой.
Пристав повторил:
- И убьют.
Наступило молчание.
- Удавят или утопят.
Судебный пристав посмотрел на Урсуса:
- А вас - в тюрьму.
Урсус пробормотал:
- Господин судья...
- Вы должны уехать прежде, чем наступит утро завтрашнего дня. Иначе
приказ будет выполнен.
- Господин судья...
- Что?
- Нам обоим нужно уехать из Англии?
- Да.
- Сегодня?
- Сегодня же.
- Но как это сделать?
Дядюшка Никлс был счастлив. Этот судебный пристав, которого он так
боялся, выручил его из беды. Полиция пришла ему, Никлсу, на помощь. Она
освободила его от "этих людей". Она сама взяла на себя заботу избавить его
от них. Урсуса, которого он хотел выгнать, высылала полиция. Неодолимая
сила. Попробуй с ней поспорить! Он был в восторге.
Он вмешался в разговор:
- Ваша честь, этот человек...
Он указал пальцем на Урсуса.
- Этот человек спрашивает, как ему уехать нынче из Англии. Нет ничего
проще. На Темзе по обеим сторонам Лондонского моста и днем и ночью можно
найти суда, отплывающие в различные страны: в Данию, в Голландию, в
Испанию, - куда угодно, кроме Франции, с которой мы ведем войну. Многие из
них снимутся с якоря сегодня около часу ночи, когда начнется отлив. Между
прочими и роттердамская шхуна "Вограат".
Судебный пристав повел плечом в сторону Урсуса.
- Хорошо. Уезжайте на любом судне. Хоть на "Вограате".
- Господин судья... - начал Урсус.
- Ну?
- Господин судья, это было бы возможно, если бы у меня, как и прежде,
был только возок. Его можно было бы погрузить на корабль. Но...
- Но что же?
- Но сейчас у меня "Зеленый ящик", огромный фургон с двумя лошадьми,
который не поместится даже на большом судне.
- А мне-то что за дело? - возразил пристав. - В таком случае волка
убьют.
Урсус затрепетал, почувствовав, что сердце у него словно сжимает чья-то
ледяная рука. "Изверги! - думал он. - Убийство - их излюбленное занятие".
Трактирщик с улыбкой обратился к Урсусу:
- Мистер Урсус, ведь вы же можете продать свой "Зеленый ящик".
Урсус взглянул на него.
- Мистер Урсус, вам же сделали предложение.
- Какое?
- Предложение насчет фургона, насчет лошадей. Насчет обеих цыганок.
Насчет...
- Кто?
- Хозяин соседнего цирка.
- Да, верно.
Урсус вспомнил.
Никлс повернулся к судебному приставу:
- Ваша честь, сделка может состояться сегодня же. Хозяин соседнего
цирка хочет купить фургон и лошадей.
- Хозяин цирка поступит разумно, - сказал пристав, - потому что фургон
и лошади ему очень скоро понадобятся. Он тоже уедет сегодня. Священники
саутворкских приходов подали жалобу на шум и безобразие, которые творятся
в Таринзофилде. Шериф принял надлежащие меры. Сегодня вечером на площади
не останется ни одного балагана. Конец всем этим безобразиям. Почтенный
джентльмен, удостаивающий нас своим присутствием...
Судебный пристав сделал паузу, чтобы отвесить поклон Баркильфедро,
который ответил ему тем же.
- ...почтенный джентльмен, удостаивающий нас своим присутствием, прибыл
сегодня из Виндзора. Он привез приказы. Ее величество повелела: "Очистить
площадь".
Урсус, успевший много передумать за эту ночь, мысленно задавал себе не
один вопрос. Ведь в конце концов он видел только гроб. Мог ли он
поручиться, что в нем лежало тело Гуинплена? Мало ли узников умирает в
тюрьме? На гробе не ставят имя покойника. Вскоре после ареста Гуинплена
кого-то хоронили. Это еще ничего не доказывает: Post hoc, non propter hoc
[после этого еще не значит вследствие этого (лат.)] - и так далее. Урсусом
снова овладели сомнения. Надежда загорается и сверкает над нашей скорбью,
подобно тому как горит нефть на воде. Ее огонек постоянно всплывает на
поверхность людского горя. В конце концов Урсус решил: "Возможно, что
хоронили действительно Гуинплена, но это еще не достоверно. Как знать? А
вдруг Гуинплен еще жив?"
Урсус поклонился приставу:
- Достопочтенный судья, я уеду. Мы уедем. Все уедут. На "Вограате". В
Роттердам. Я повинуюсь. Я продам "Зеленый ящик", лошадей, трубы, цыганок.
Но у меня есть товарищ, которого я не могу оставить. Гуинплен...
- Гуинплен умер, - произнес чей-то голос.
Урсусу показалось, будто он внезапно ощутил холодное прикосновение
какого-то пресмыкающегося.
Эти слова произнес Баркильфедро.
Угас последний луч надежды. Сомнений больше не было. Гуинплен умер.
Незнакомец должен был знать это доподлинно. У него был такой зловещий
вид.
Урсус поклонился.
В сущности, дядюшка Никлс был человеком добрым. Но когда не трусил.
Страх делал его жестоким. Нет никого безжалостнее перепуганного труса.
Он пробормотал:
- Это упрощает дело.
И стал за спиною Урсуса потирать руки, радуясь, как все эгоисты, и
мысленно говоря: "Я здесь ни при чем" - жест Понтия Пилата, умывающего
руки.
Урсус горестно поник головой. Смертный приговор, вынесенный Гуинплену,
был приведен в исполнение; он же, Урсус, как ему только что об этом
объявили, был осужден на изгнание. Ничего другого не оставалось, как
повиноваться. Он задумался.
Вдруг он почувствовал, что кто-то взял его за локоть. Это был спутник
судебного пристава. Урсус вздрогнул.
Голос, сказавший раньше: "Гуинплен умер", теперь прошептал ему на ухо:
- Вот десять фунтов стерлингов, которые посылает лицо, желающее вам
добра.
И Баркильфедро положил на стол перед Урсусом маленький кошелек.
Читатель помнит, конечно, про шкатулку, унесенную Баркильфедро.
Десять гиней - вот и все, что смог уделить Баркильфедро из двух тысяч.
По совести говоря, этого было вполне достаточно. Дай он Урсусу больше, он
сам оказался бы в убытке. Ведь он потратил немало труда на то, чтобы
разыскать лорда, - теперь он приступал к использованию находки, и
справедливость требовала, чтобы первая же добыча с открытой им золотой
россыпи досталась ему. Пускай иные назовут такой поступок низким, это их
дело, но удивляться тут не приходится. Просто Баркильфедро любил деньги, в
особенности краденые. В каждом завистнике кроетсякорыстолюбец.У
Баркильфедро были свои недостатки - ведь злодеи не избавлены от мелких
пороков. И у тигров бывают вши.
Кроме того, здесь сказывалась школа Бекона.
Баркильфедро повернулся к судебному приставу и сказал:
- Сударь, будьте любезны, кончайте поскорей. Я очень тороплюсь. Мне
нужно скакать во весь дух в Виндзор и прибыть туда не позже, чем через два
часа. Я должен донести обо всем и получить дальнейшие приказания.
Судебный пристав поднялся.
Он подошел к двери, которая была заперта только на задвижку, открыл ее,
не произнося ни слова, окинул взором полицейских, поманил их к себе
указательным пальцем. Весь отряд вступил в зал, соблюдая тишину, которая
обычно предвещает наступление чего-то грозного.
Дядюшка Никлс, довольный быстрой развязкой, сулившей конецвсем
осложнениям, был в восторге, что выпутался из беды, но при виде шеренги
выстроившихся полицейских испугался, как бы Урсуса не арестовали у него в
доме. Один за другим два ареста в его гостинице - сначала Гуинплена, затем
Урсуса - это могло повредить его заведению, так как посетители не любят
тех кабачков, куда часто заглядывает полиция. Наступил момент, когда надо
было почтительно вмешаться и в то же время проявить великодушие. Дядюшка
Никлс обратил к приставу улыбающееся лицо,накоторомвыражение
самоуверенности смягчилось подобострастием.
- Ваша честь, я позволю себе заметить, что в почтенных господах
сержантах нет никакой нужды теперь, когда ясно, что преступный волк будет
увезен из Англии, а человек, носящийимяУрсуса,неоказывает
сопротивления и собирается в точности исполнить приказание вашей чести.
Пусть ваша честь соблаговолит принять во внимание, что достойные всякого
уважения действия полиции, столь необходимые для блага королевства, могут
причинить ущерб моему заведению, хотя оно ни в чем не повинно. Как только
площадь, пользуясь выражением ее величества, будет очищена от фигляров
"Зеленого ящика", на ней не останется больше преступного элемента, ибо,
по-моему, нельзя считать нарушителями законности ни слепую девушку, ни
обеих цыганок; поэтому я умоляю вашу честь сократить свое высокое
пребывание здесь и отправить назад достойных господ, только что вошедших
сюда, так как им больше нечего делать в моем доме; если бы ваша честь
позволила мне подтвердить справедливость моих слов смиренным вопросом, я
доказал бы бесполезность присутствия этих почтенных господ, спросив вашу
честь: поскольку человек, носящий имя Урсуса, подчиняется приговору, то
кого же они намереваются арестовать здесь?
- Вас, - ответил пристав.
С ударом шпаги, пронзающей вас насквозь, спорить не приходится.
Пораженный как громом, Никлс упал на первый стоявший близ него предмет, не
то на стол, не то на скамью.
Судебный пристав возвысил голос так, что его могли услышать на площади:
- Мистер Никлс Племптри, содержатель харчевни, нам нужно покончить еще
с одним делом. Этот скоморох и волк - бродяги. Они изгоняются из Англии.
Но главный виновник - вы. При вашем попустительстве был у вас в доме
нарушен закон, и вы, человек, которому разрешили содержать гостиницу,
человек, ответственный за все происходящее в ней, вы терпели бесчинства в
своем заведении. Мистер Никлс, у вас отныне отбирается патент, вы
заплатите штраф и будете посажены в тюрьму.
Полицейские окружили трактирщика.
Судебный пристав указал на Говикема.
- Этот малый арестуется как ваш сообщник.
Рука одного из полицейских схватила за шиворот Говикема, который с
любопытством взглянул на блюстителя порядка. Он не очень испугался, так
как плохо понимал, в чем дело; он насмотрелся на всякие странности и
мысленно задавал себе вопрос, не продолжают ли еще разыгрывать перед ним
комедию.
Судебный пристав нахлобучил на голову шляпу, сложил руки на животе, что
является высшим выражением величественности, и прибавил:
- Итак, мистер Никлс, вас отведут в тюрьму и посадят за решетку. Вас и
этого мальчишку. А ваша Тедкастерская гостиницабудетзакрытаи
заколочена. В назидание другим. Теперь следуйте за нами.
ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ. ЖЕНЩИНА-ТИТАН
1. ПРОБУЖДЕНИЕ
- А Дея?
Гуинплену, смотревшему на занимавшийся день в Корлеоне-Лодже, в то
время как в Тедкастерской гостинице происходили описанные выше события,
показалось, что этот возглас донесся к нему извне; но крик этот вырвался
из глубины его существа.
Кому из нас не приходилось слышать голос, звучащий в тайниках нашей
души?
К тому же начинало светать.
Утренняя заря - призыв.
К чему бы служило солнце, если бы оно не будило совесть, спящую тяжелым
сном?
Свет и добродетель соприродны друг другу.
Зовут ли бога Христом или Амуром - в жизни каждого, даже лучшего из
нас, наступает час, когда мы забываем о нем; все мы, не исключая и
праведников, нуждаемся тогда в напоминании, и заря пробуждает в нас вещий
голос совести. Он предшествует пробуждению в нас чувства долга так же, как
пение петуха предшествует рассвету.
В хаосе человеческого сердца раздается возглас: "Fiat lux" [да будет
свет (лат.)].
Гуинплен (мы будем называть его по-прежнему этим именем, ибо Кленчарли
- только лорд, а Гуинплен - человек) - Гуинплен как бы воскрес.
Пора было перевязать лопнувшую артерию, иначе он мог утратить последнюю
каплю благородства.
- А Дея? - сказал он.
И он почувствовал в своих жилах живительный прилив крови. Словно обдало
его бодрящей мятежной волною. Бурный наплыв добрых мыслей похож на
возвращение домой человека, который потерял ключ и взламывает собственную
дверь. Это насильственное вторжение, но вторжение добра; это насилие, но
насилие над игом зла.
- Дея! Дея! Дея! - повторил он.
Он как бы закреплял этим именем то, что происходило у него в сердце.
Он спросил вслух:
- Где ты?
И почти удивился, что не получил ответа.
Оглядывая потолок и стены, как человек, к которому возвращается разум,
он продолжал вопрошать:
- Где ты? Где я?
И он снова заметался по комнате, точно запертый в клетку звери.
- Где я? В Виндзоре. А ты? В Саутворке. Ах, боже мой! В первый раз в
жизни мы разлучены друг с другом. Кто же разъединил нас? Я здесь, а ты
там. О! Это невозможно. Этого не будет. Что же со мной сделали?
Он остановился.
- Кто это говорил мне про королеву? Откуда я знаю? Изменился! Я
изменился? Почему? Потому, что я стал лордом. Знаешь ли ты, что случилось,
Дея? Ты теперь леди. Творятся удивительные дела. Ах, да! Надо выбраться на
настоящую дорогу. Не заблудился ли я? Какой-то человек говорил мне что-то
непонятное. Я помню его слова: "Милорд, судьба, отворяя одну дверь,
захлопывает другую. То, что осталось позади вас, уже не существует!" Иначе
говоря: "Вы негодяй!" Этот презренный человек говорил мне все это, пока я
еще не пришел в себя. Он воспользовался тем, что я был ошеломлен. Я
оказался его добычей. Где он? Я хочу ответить ему оскорблением! Я, точно в
кошмаре, видел его ехидную улыбку. Ах, но теперь я опять становлюсь самим
собой! Прекрасно! Они ошибаются, думая, будто с лордом Кленчарли можно
сделать все, что угодно! Я - пэр Англии, да, но у пэра есть законная
супруга - Дея. Условия? Да разве я приму какие-то условия? Королева? Что
мне за дело до королевы? Я ее в глаза не видал. Не для того родился я
лордом, чтобы быть рабом. Я получу власть, но не отдам своей свободы.
Даром, что ли, сняли с меня оковы? Меня изуродовали - только и всего. Дея!
Урсус! Я с вами. Я был таким, как вы. Теперь вы будете такими, каким стал
я. Придите! Нет! Я иду к вам! Сейчас же, немедля! Я и так слишком долго
ждал. Что они могут подумать, видя, что я не возвращаюсь? Ах, эти деньги!
Как смел я послать им деньги! Я должен был сам поспешить к ним. Я помню,
этот человек сказал, что мне не выйти отсюда. Посмотрим. Эй, карету! Пусть
подадут карету! Я отправлюсь за ними. Где слуги? Должны же быть слуги, раз
есть господин. Я здесь хозяин! Это мой дом! Я сорву запоры, сломаю замки,
я ногами вышибу двери. Я насквозь проколю шпагой того, кто преградит мне
дорогу: теперь у меня есть шпага. Пусть только попробуют оказать мне
сопротивление. У меня есть жена - это Дея! У меня есть отец - это Урсус!
Мой дом - дворец, и я дарю его Урсусу. Мое имя - корона, и я отдаю ее Дее.
Скорей! Сейчас! Вот я, Дея. Одно только мгновение - и я перешагну
разделяющее нас расстояние, вот увидишь!
И, откинув первую попавшуюся портьеру, он порывисто вышел из комнаты.
Он очутился в коридоре и бросился вперед.
Перед ним открылся второй коридор.
Все двери были настежь.
Он пошел наугад из комнаты в комнату, из коридора в коридор в поисках
выхода.
2. ДВОРЕЦ, ПОХОЖИЙ НА ЛЕС
Как и во всех дворцах,выстроенныхвитальянскомвкусе,в
Корлеоне-Лодже было мало дверей. Их заменяли занавесы, портьеры, ковры.
В те времена не было дворца, который не представлял бы собой странного
нагромождения великолепных палат,коридоров,украшенныхпозолотой,
мрамором, резными панелями, восточными шелками, уединенных уголков, то
темных и таинственных, то залитых светом. Там были веселые, богато
убранные покои, блестевшие лаком, плитками голландского фаянсаили
португальскими узорными изразцами; амбразуры высоких окон, верхняя часть
которых уходила в антресоли, застекленные кабинеты, похожие на большие
красивые фонари. Глубокие ниши в толстых стенах также могли служить
уединенными уголками. Почти на каждом шагу попадалисьгардеробные,
напоминавшие бонбоньерки. Все это называлось "внутренними покоями". Именно
здесь готовились преступления.
Такие покои оказывались очень удобными в тех случаях, когда надо было
убить герцога Гиза, обесчестить хорошенькую жену президента Сильвекана
или, позднее, заглушать крики юных девушек, которых приводил Лебель.
Замысловатые строения, где человеку непривычному легко было заблудиться. В
таких дворцах не стоило никакого труда кого угодно похитить и замести все
следы. В этих изысканных вертепах принцы и вельможи скрывали свою добычу.
Граф Шароле прятал там госпожу Куршан, жену председателя кассационного
суда; де Монтюле - дочь Одри, арендатора земель Круа-Сен-Ланфруа; принц
Конти - двух красавиц булочниц из Лиль-Адама; герцог Бекингем - бедняжку
Пеньюэл и т.д. Все происходившее там совершалось, если пользоваться
выражением римского права, vi, clam et precario, то есть насильственно,
тайно и ненадолго. Кто попадал туда, оставался там до тех пор, пока это
было угодно хозяину. Это были позолоченные темницы. Они напоминали собой и
монастырь и сераль. Винтовые лестницы кружили, поднимались, спускались.
Извиваясь спиралью, вереница смежных комнат приводила вас снова туда,
откуда вы вышли. Галерея упиралась в молельню. Исповедальня примыкала к
алькову. Моделью для архитекторов, строившихкоролямивельможам
"внутренние покои", служили, очевидно, разветвления кораллов и ходы в
губках. Из этого лабиринта, казалось, невозможно было выбраться, но вдруг
какой-нибудь вращающийся на шарнирах портрет оказывался замаскированной
дверью. Все было предусмотрено. Да оно и понятно:здесьнередко
разыгрывались драмы. Дворец от подвалов до мансард представлял собой
многоэтажный улей. Этот причудливый звездчатый коралл, выросший внутри
каждого дворца, начиная от Версаля, представлялся как бы жилищем пигмеев в
обиталище титанов. Коридоры, альковы, ниши, тайники - все это были
укромные уголки, где высокие особы прятали от людских взоров свои низкие
дела.
Эти извилистые, глухие переходы напоминали об играх, о завязанных
глазах, о руках, нащупывающих двери, о сдержанном смехе, о жмурках,
прятках и в то же время приводили на память Атридов, Плантагенетов,
Медичи, свирепых рыцарей Эльца, убийство Риччо, Мональдески, людей с
обнаженными шпагами, преследующих беглеца из комнаты в комнату.
Такие таинственные убежища, где роскошь предназначена укрывать страшные
злодеяния, были еще в древности. Образцом их могут служить сохранившиеся
под землей египетские гробницы, как, например, склеп царя Псаметиха,
обнаруженный раскопками Пассалакки. Древние поэты с ужасом описывали эти
таинственные постройки. Error circumflexus, locusimplicitusgyris
[запутанный тайник со сложными поворотами (лат.)].
Гуинплен находился во "внутренних покоях" Корлеоне-Лоджа.
Он сгорал желанием выйти отсюда, очутиться на воле, вновь увидеть Дею.
Эта путаница коридоров, комнат, потайных дверей, неожиданных выходов
задерживала его, замедляла его шаги. Он хотел бежать, а вынужден был
пробираться. Ему казалось, что достаточно только распахнуть дверь, чтобы
выбраться на свободу, но за ней следовали новые и новые двери, и он
блуждал по этому лабиринту.
За одной комнатой следовала другая, за залом новый зал.
Нигде ни живой души. Ни звука. Ни шороха.
Иногда ему казалось, что он кружится на одном месте.
Порой ему чудилось, что кто-то идет навстречу. На самом деле не было
никого: это было его собственное отражение в зеркале.
Это был он, но в костюме знатного дворянина, совершенно не похожий на
себя. Он узнавал себя, но не сразу.
Он блуждал долго. Он путался в сложном расположении "внутренних
покоев", попадал то в укромный кабинет, кокетливо украшенный резьбой и
живописью, немного непристойной, то в какую-то подозрительную часовню со
стенами, покрытыми перламутром и эмалью, с изображениями из слоновой кости
такой тонкой работы, что их надо было рассматривать в лупу, как крышки
табакерок; то в один из тех изысканных уголков во флорентийском вкусе,
которые как будто нарочно были придуманы длявзбалмошныхженщин,
находящихся в капризном настроении, и с тех пор так и называются
"будуарами". Всюду - на потолках, на стенах и даже на полу - пестрели на
бархате или металле изображения птиц и деревьев, фантастические растения,
перевитые жемчугом, рельефные басоны, скатерти, сверкавшие блестками
стекляруса, фигуры воинов, королев, женщин-тритонов с чешуйчатым хвостом
гидры. Граненый хрусталь отражал свет и переливался всеми цветами радуги.
Стеклянная посуда соперничала блеском с драгоценными камнями. Во мраке
что-то вспыхивало искрами в угловых шкафах. Трудно было сказать, что
представляли собою эти сверкающие блики, в которых зелень изумрудов
сливалась с золотом восходящего солнца и на которые словно наплывали
облака цвета голубиных перьев, - были ли это крохотные зеркала, или же
огромные аквамарины. Хрупкое и в то же время громоздкое великолепие! Это
был самый маленький из всех дворцов, или громаднейшийларецдля
драгоценностей. Домик феи Маб или безделушка Гео. Гуинплен искал выхода.
Он не находил его. Он растерялся. Ничто не поражает с такой силой, как
роскошь, когда ее видишь в первый раз. К тому же это был лабиринт. На
каждом шагу какое-нибудь великолепное препятствие преграждало ему дорогу.
Казалось, все противится его бегству. Дворец как будто не хотел выпускать
его. Он точно попал в плен ко всем этим чудесам. Он чувствовал, что его
схватили и цепко держат.
"Какой страшный дворец!" - думал он.
Он блуждал по бесконечным переходам, тревожно спрашивая себя, что
означает все это, не в тюрьме ли он; он приходил в бешенство, он рвался на
вольный воздух. Он повторял: "Дея! Дея!", хватаясь за это имя как за
путеводную нить, боясь оборвать ее; она одна могла вывести его отсюда.
Временами он кричал:
- Эй! Кто-нибудь!
Никто не откликался.
Комнатам не было конца. Все было пустынно, молчаливо, пышно и зловеще.
Такими рисуются нашему воображению заколдованные замки.
Скрытые источники тепла поддерживали в этих коридорах и комнатах летнюю
температуру. Казалось, какой-то чародей завладел июнем и запер его в этом
лабиринте. Порою до Гуинплена доносился чудесный запах. Его обволакивали
ароматы, словно где-то неподалеку благоухали невидимые цветы. Было жарко.
Всюду были разостланы ковры. Здесь можно было бы ходить обнаженным.
Гуинплен смотрел в окна. Вид постоянно менялся. Его взор встречал то
сады, исполненные свежести весеннего утра, то новые фасады с новыми
статуями, то испанские патио - квадратные, выложенные плитами дворики,
сырые и холодные, заключенные между стенами многоэтажных зданий, то воды
Темзы, то высокую башню Виндзорского замка.
В этот ранний час на дворе не было ни души.
Он останавливался. Прислушивался.
- О, я уйду отсюда! - восклицал он. - Я вернусь к Дее. Меня не удержать
силой. Горе тому, кто вздумал бы помешать мне. Что это там за башня? Пусть
в ней живет великан, адский пес или тараск, охраняющий выход из этого
заколдованного замка, все равно я их убью. Я справлюсь с целым полчищем.
Дея! Дея!
Вдруг до него донесся тихий, еле слышный звук, похожий на журчание
воды.
Гуинплен находился в узкой темной галерее; в нескольких шагах от него
была закрытая портьера.
Он сделал несколько шагов, раздвинул портьеру и вошел.
Его глазам открылось неожиданное зрелище.
3. ЕВА
Он увидел восьмиугольный зал с полуовальными арками сводов; окон не
было; свет лился откуда-то сверху; стены, пол и свод были облицованы
мрамором цвета персика. Посреди зала возвышался черного мрамора балдахин,
опиравшийся на витые колонны в тяжеловесном, но очаровательном стиле
времен Елизаветы; под ним помещалась ванна-бассейн такого же черного
мрамора; в ней била медленно наполнявшая ее тонкая струя душистой теплой
воды. Черный мрамор ванны,оттеняябелизнутела,сообщаетему
ослепительный блеск.
Журчанье этой струи и услыхал Гуинплен. Отверстие в ванне, сделанное на
известном уровне, не давало воде переливаться через край. Над ванной
поднимался еле заметный пар, мельчайшею росою оседая на мраморе. Тонкая
струйка воды была похожа на гибкий стальной прут, колеблющийся от
малейшего дуновения.
Мебели почти не было; только около самой ванны стояла кушетка с
подушками, достаточно длинная для того, чтобы в ногах лежащей на ней
женщины могли поместиться ее собачка или ее любовник; поэтому такие
кушетки и носят название can-al-pie [собачка в ногах (исп.)], которое мы
превратили в "канапе".
Судя по серебряным ножкам и серебряной раме, это был испанский шезлонг.
Обивка и подушки были из белого атласа.
По другую сторону ванны стоял у стены высокий туалет из литого серебра
со всеми необходимыми принадлежностями; посередине его возвышалось что-то
вроде окна, состоявшего из восьминебольшихвенецианскихзеркал,
соединенных между собой серебряным переплетом.
В стене, ближайшей к кушетке, было вырублено квадратное отверстие,
похожее на слуховое окно и закрывавшееся серебряной дверцей. Эта дверца
ходила на петлях, как ставень. На ней сверкала покрытая золотом и чернью
королевская корона. Над дверцей висел вделанный в стену колокольчик из
позолоченного серебра, а может быть и из золота.
Напротив арки, через которую вошел Гуинплен, круглился в конце зала
проем такой же арки, занавешенный от потолка до полу серебристой тканью.
Тонкая, как паутина, ткань была совершенно прозрачна. Сквозь нее было
видно все.
В центре этой паутины, в том самом месте, где обычно помещается паук,
Гуинплен увидел нечто поразительное - нагую женщину.
Собственно говоря, она не была совсем нагой. Женщина была одета. Одета
с головы до пят. На ней была очень длинная рубашка вроде тех одеяний, в
которых изображают ангелов, но настолько тонкая, что казалась мокрой.
Такая полуобнаженность более соблазнительна и более опасна,нежели
откровенная нагота. Из истории нам известно, что принцессы и знатные дамы
принимали участие в процессиях кающихся, проходивших между двумя рядами
монахов; в одной из таких процессий герцогиня Монпансье, под предлогом
самоуничижения, показалась всему Парижу в одной кружевной рубашке. Правда,
герцогиня шла босая и со свечой в руках.
Серебристая ткань, прозрачная как стекло, служила занавесью. Она была
прикреплена только вверху, и ее можно было приподнять. Она отделяла
мраморный зал-ванную от смежной с нею спальни. Эта очень небольшая комната
представляла собой нечто вроде зеркального грота. Зеркала, вплотную
подогнанные одно к другому, были соединены между собой золотым багетом и,
образуя многогранник, отражали кровать, стоявшую в центре. Кровать, так же
как туалет и кушетка, была из серебра; на ней лежала женщина. Она спала.
Она спала, запрокинув голову, одной ногой отбросив одеяло, словно
ведьма, над которой распростер свои крылья сладостный сон.
Обшитая кружевом подушка упала на ковер.
Между наготой женщины и взором Гуинплена были только две преграды, две
прозрачных ткани; рубашка и занавес из серебристого газа. Комната, похожая
скорее на альков, освещалась слабым светом, проникавшим из ванной. Свет,
казалось, обладал большей стыдливостью, чем эта женщина.
Кровать была без колонн, без балдахина, без полога, так что женщина,
открывая глаза, могла видеть в окружавших ее зеркалах тысячекратное
отражение своей наготы.
Простыни были сбиты, словно в тревожном сне. Их красивые складки
свидетельствовали о тонкости ткани. Это было то время, когда некая
королева, стараясь представить себе адские мученья, воображала их в виде
постели с грубыми простынями.
Обычай спать голым перешел из Италии, он существовал еще до римлян. Sub
clara nuda lucerna [нагая при ярком светильнике (лат.)], - говорит
Гораций.
В ногах кровати был брошен халат из какого-то необычайного шелка,
несомненно китайского, так как в складках его виднелась большая, вышитая
золотом ящерица.
Позади кровати, в глубине алькова, находилась, по всей вероятности,
дверь, скрытая довольно большим зеркалом, с изображенными на нем павлинами
и лебедями. В этой полутемной комнате все сияло. Промежутки между стеклом
и золотым багетом были залиты тем блестящим сплавом, который в Венеции
называется "стеклянной желчью".
К изголовью кровати был прикреплен серебряный пюпитр с вращающейся
доской и неподвижными подсвечниками; на нем лежала раскрытая книга; на
страницах ее, над текстом, стояло начертанное красными буквами заглавие:
"Alcoranus Mahumedis" ["Коран Магомета" (лат.)].
Гуинплен не заметил ни одной из этих подробностей: он видел только
женщину.
Он остолбенел и в то же время был взволнован до глубины души.
Противоречие невероятное, но в жизни оно бывает.
Он узнал эту женщину.
Глаза ее были закрыты, лицо обращено к нему.
Перед ним быта герцогиня.
Да, это она, загадочное существо, таившее в себе всюпрелесть
неизвестного, она, являвшаяся ему столько раз в постыдных снах, она,
написавшая ему такое странное письмо, единственная в мире женщина, про
которую он мог сказать: "Она меня видела и хочет быть моею!" Он отогнал от
себя эти сны, он сжег письмо. Он изгнал ее из своих мыслей, из своей
памяти, он больше не думал о ней, он забыл ее...
И вот она снова перед ним. И еще более грозная, чем прежде! Нагая
женщина - это женщина во всеоружии.
Он затаил дыхание. Ослепительное облако подхватило его и увлекло с
собой. Он смотрел. Перед ним была эта женщина. Возможно ли?
В театре - герцогиня. Здесь - нереида, наяда, фея. И всюду она -
призрак.
Он хотел бежать и почувствовал, что не может двинуться с места. Взгляды
его стали цепями, приковывавшими его к видению.
Кто она? Непотребная женщина? Девственница? И то и другое. Улыбка
таившейся в ней Мессалины сочеталась с настороженностью Дианы. В ее
блистательной красоте было что-то неприступное. Ничто не могло сравниться
чистотою с целомудренно строгими формами ее тела. Снег, на который никогда
не ступала нога человека, можно узнать с первого взгляда. Эта женщина
сияла священной белизной вершины Юнгфрау. От ее невозмутимого чела, от
рассыпавшихся золотистых волос, от опущенных ресниц, от еле заметных
голубоватых жилок, от округлостей ее груди, достойной резца ваятеля, от
бедер и колен, розовевших сквозь прозрачную рубашку, веяло величием спящей
богини. Ее бесстыдство растворялось в сиянии. Она лежала нагая так
спокойно, точно имела право на этотолимпийскийцинизм;вней
чувствовалась самоуверенность богини, которая, погружаясь в морскую волну,
может сказать океану: "Отец!". Великолепная, недосягаемая, она предлагала
себя всем взглядам, всем желаниям, всем безумиям, всем мечтам, горделиво
покоясь на этом ложе, подобно Венере на лоне пенных вод.
Она заснула с вечера и безмятежно спала до сих пор; доверчивость, с
которой она отдалась сумраку, не исчезла и при свете дня.
Гуинплен трепетал. Он смотрел на нее восхищенный. Болезненное, алчное
восхищение пагубно. Ему стало страшно.
Неожиданностям, которыми судьба дарит человека, не бывает конца.
Гуинплену казалось, что он дошел до предела, и вдруг все начиналось снова.
Что означали все эти непрерывно поражавшие его молнии и этот последний,
страшный удар - внезапно представшая ему спящая богиня? Что означали эти
последовательно открывавшиеся ему просветы небес,откуда,наконец,
снизошла его желанная и грозная мечта? Что означала эта угодливость
неведомого искусителя, осуществлявшего одну за другой его смутные грезы,
неясные стремления, облекавшего плотью даже его дурные помыслы, мучительно
опьянявшего его похожей на фантазию действительностью? Не соединились ли
против него, жалкого человека, все силы тьмы? К чему должны были привести
его все эти улыбки зловещей судьбы? Кто это задался целью вскружить ему
голову? Эта женщина? Почему она здесь? Зачем? Непонятно. Зачем он здесь?
Зачем она здесь? Уж не сделали ли его пэром Англии ради этой герцогини?
Кто толкал их друг к другу? Кто тут был одурачен? Кто был жертвой? Чьим
доверием злоупотребляли? Быть может, обманывали бога? Все эти мысли
проносились в голове Гуинплена, словно окутанные черными облаками. А это
волшебное, зловещее жилище, этот странный дворец, откуда не было выхода,
как из тюрьмы, - быть может, и он принимал участие в заговоре? Все
окружающее словно засасывало его. Какие-то темные силы связывали все его
движения. Его воля, все больше ибольшеслабея,покидалаего,
рассеивалась. За что ухватиться? Он был растерян и околдован. Ему
казалось, что он окончательно сходит с ума. Объятый смертельным ужасом, он
стремительно падал в зияющую бездну.
Женщина спала.
Его волнение все возрастало. Для него это была уже не леди, не
герцогиня, не знатная дама; это была женщина.
Дурные наклонности заложены в нас в скрытом состоянии. В нашем
организме неведомо для нас существует уже готовая почва для пороков. От
этого не свободны даже самые невинные и на первый взгляд чистые люди. Если
человек ничем не запятнан, это еще не значит, что у него нет недостатков.
Любовь - закон. Сладострастие - западня. Опьянение и пьянство - две разные
вещи. Желать определенную женщину - опьянение. Желать женщину вообще - то
же, что пьянство.
Гуинплен терял власть над собою, он весь дрожал.
Как устоять на этот раз? Тут не было уже ни легких сборок воздушных
тканей, ни складок тяжелого шелка, ни пышного, кокетливого туалета,
затейливо прикрывающего и вместе с тем обнажающего женское тело, - никакой
дымки. Нагота во всей своей страшной простоте. Настойчивый, таинственный
призыв существа, не ведающего стыда, обращенный ко всему темному, что есть
в человеке. Ева, более опасная, нежели сам сатана. Человеческое в
сочетании со сверхъестественным. Беспокойный восторг, завершающийся грубым
торжеством инстинкта над долгом. Порабощающая власть красоты. Когда
красота перестает быть идеалом и становится чувственнымсоблазном,
близость ее губительна для человека.
Иногда герцогиня незаметно меняла позу, как легкое облако меняет свои
очертания в лазури. Линии ее тела принималипо-новомупрелестную
волнистость. В плавных и гибких движениях женщины та же изменчивость, что
и в движениях волны, в них есть что-то неуловимое. Странно - прекрасное
тело, которое созерцал Гуинплен, не вызывало никаких сомнений в своей
реальности - и в то же время казалось чем-то сказочным. Несмотря на
ощутимую близость, женщина эта была бесконечно далекой. Бледный, смущенный
Гуинплен смотрел на нее, не отрывая взора. Он прислушивался, как дышит ее
грудь, и ему чудилось, что это - дыхание призрака. Его влекло к ней, он
боролся. Как устоять против нее? Как совладать с самим собой?
Он ожидал всего, только не этого. Он думал, что ему придется выдержать
схватку с лютым стражем, который преградит ему выход, с каким-нибудь
разъяренным чудовищем, со свирепым тюремщиком. Он ожидал встретить Цербера
- и увидел Гебу.
Нагую женщину. Спящую женщину.
Какая тяжелая борьба!
Он опускал веки. От слишком яркого света глазам бывает больно. Но и
сквозь закрытые веки он все видел ее. Менее ослепительную, но столь же
прекрасную.
Бежать не всегда возможно. Он пытался и не мог. Он словно прирос к
полу, как это бывает иногда во сне. Когда мы хотим бежать от соблазна, он
приковывает нас к месту. Идти ему навстречу еще возможно, но отступить уже
нельзя. Незримые руки греха тянутся к нам из-под земли и увлекают нас в
пропасть.
Принято думать, будто всякоеощущениепостепеннопритупляется.
Ошибочное мнение. Это равносильно утверждению, что азотная кислота,
медленно стекая на рану, успокаивает боль, или что Дамьен, подвергнутый
четвертованию, мог свыкнуться с этой пыткой.
На самом деле каждый новый толчок лишь обостряет ощущение.
Изумляясь все больше и больше, Гуинплен дошел до неистовства. Его
рассудок, ошеломленный новой неожиданностью, был подобен переполненной до
краев чаше. В нем пробудилось что-то неведомое и страшное.
Он потерял компас. Одно только для него было достоверно - лежащая перед
ним женщина. Ему открывалось что-то всепоглощающее, разверзшееся перед
ним, как морская пучина. Он уже не мог управлять собой. Необоримое течение
увлекало его к подводному камню. Но подводный камень оказался не скалою, а
сиреной; дно бездны таило магнит. Гуинплен хотел бы противостоять его
притягательной силе, но как? Он уже не находил точки опоры. Человека
иногда подхватывает и несет буря. Подобно судну, он теряет все снасти. Его
якорь - это совесть. Но, как это ни ужасно, якорь может оборваться.
Гуинплен даже не мог сказать себе: "Я безобразен, ужасен. Она оттолкнет
меня". Эта женщина писала ему, что любит его.
Бывают мгновенья, когда мы как бы повисаем над пропастью. Когда мы
утрачиваем связь с добром и приближаемся к злу, та часть нашего существа,
которая вовлекает нас в грех, торжествует над нами и в конце концов
низвергает нас в бездну. Не наступила ли и для Гуинплена такая печальная
минута?
Как спастись?
Итак, это она! Герцогиня! Та женщина! Она была здесь, в этой комнате, в
уединенном месте, одна, спящая, беззащитная. Она была в его руках, и он -
всецело в ее власти.
Герцогиня!
В глубине небесного пространства вы заметили звезду. Вы восхищались ею.
Она так далеко! Какие опасения может внушить нам неподвижная звезда? Но
вот однажды ночью она меняет место. Вы различаете вокруг нее дрожащее
сияние. Светило, которое вы считали бесстрастным, пришло в движение. Это
не звезда, это комета. Это неистовая поджигательница неба. Светило
приближается, растет, оно распускает огненные волосы, становится огромным;
оно приближается к вам. О ужас! Оно летит на вас! Комета вас узнала,
комета пылает к вам страстью, комета вожделеет к вам. Страшное приближение
небесного тела. То, что надвигается на вас, настолько ярко, что может
ослепить. Это избыток жизни, несущий смерть. Вы отвечаете отказом на зов
зенита. Вы отвергаете любовь, предлагаемую бездной. Вы закрываете лицо
руками, вы прячетесь, бежите, вы считаете себя спасенным, вы открываете
глаза... Чудовищная звезда перед вами. И не звезда, а целый мир. Неведомый
мир лавы и огня. Всепожирающее чудо, рожденное безднами. Комета заполнила
собой все небо. Кроме нее, ничего не существует. В глубокой бесконечности
она горела карбункулом, вдали казалась алмазом, вблизи же превратилась в
огненное горнило. Вы со всех сторон окружены пламенем.
И вы чувствуете, как этот райский огонь, испепеляет вас.
4. САТАНА
Вдруг спящая пробудилась. Быстрым и вместе с тем величественно-плавным
движением она села на своем ложе; золотистые, мягкие, как шелк, волосы в
прелестном беспорядке рассыпались вдоль ее стана; рубашка, соскользнув,
обнажила плечо; она дотронулась холеной рукой до розовой ступни и
некоторое время смотрела на свою обнаженную ногу, достойную восхищения
Перикла и резца Фидия; потом потянулась и зевнула,кактигрица,
пробудившаяся с восходом солнца.
Вероятно, она услышала тяжелое дыхание Гуинплена - человек, старающийся
сдержать волнение, всегда дышит тяжело.
- Здесь кто-нибудь есть? - спросила она.
Она проговорила эти слова, сладко зевая.
Гуинплен впервые услыхал ее голос. Голос очаровательницы, в котором
звучало что-то пленительно-высокомерное; свойственная ему повелительность
смягчалась ласковой интонацией.
Внезапно став на колени, напоминая в этой позе античную статую, тело
которой облекают тысячи прозрачных складок, она потянула к себе халат,
соскочила с постели и с молниеносной быстротой накинула его. Он мгновенно
окутал ее с ног до головы. Длинные рукава закрыли даже кисти рук. Из-под
подола выглядывали только кончики пальцев белых, крошечных, как у ребенка,
ног с узкими розовыми ногтями.
Она высвободила из-под халата волну роскошных волос и, подбежав к
стоящему в глубине алькова расписному зеркалу, за которым, вероятно, была
дверь, прильнула к нему ухом.
Согнув пальчик, она постучала в стекло.
- Кто там? Это вы, лорд Дэвид? Почему так рано? Который час? Или это
ты, Баркильфедро?
Она обернулась.
- Нет, это не здесь. Это с другой стороны. Может быть, кто-то есть в
ванной комнате? Да отвечайте же! Впрочем, нет, оттуда никто не может
прийти.
Она направилась к занавеси из серебристого газа, откинула ее в сторону
ногой, раздвинула плечом и вошла в мраморный зал.
Гуинплен почувствовал, как его охватывает предсмертный холод. Скрыться
было некуда. Бежать - слишком поздно. Да он и не в силах был бежать. Он
был бы рад, если бы под ним разверзлась земля и поглотила его. Он стоял на
самом виду.
И она увидала его.
Она даже не вздрогнула. Она смотрела на него чрезвычайно удивленная, но
без малейшего страха; в ее глазах были и радость и презрение.
- А! - проговорила она. - Гуинплен!
И вдруг одним прыжком эта кошка, обернувшаяся пантерой, бросилась ему
на шею.
От быстрого движения рукава ее халата откинулись и своими обнаженными
до плеча руками она крепко прижала к себе голову Гуинплена.
И вдруг, оттолкнув его, она впилась ему в плечи цепкими, как когти,
пальцами, и стала всматриваться в него каким-то странным взглядом.
Она устремила на него роковой взгляд своих разноцветных глаз, горевших
как Альдебаран, глаз, в которых было и что-то низменное и что-то неземное.
Гуинплен смотрел в эти двухцветные глаза, - голубой и черный, - теряя
голову от этого небесного и адского взора. Этот мужчина и эта женщина
ослепляли друг друга, он - своим безобразием, она - своей красотой, и оба
- ужасом, исходившим от них.
Он продолжал молчать, словно придавленный невыносимым гнетом. Она
воскликнула:
- Ты пришел! Это умно. Ты узнал, что меня заставили уехать из Лондона,
и последовал за мной. Вот хорошо! Удивительно, как ты очутился здесь.
Когда два существа оказываются во власти друг друга, между ними
вспыхивает молния. Гуинплен, услышав внутри себя предостерегающий голос
смутного страха и голос совести, отпрянул, но розовые ногти впились ему в
плечи и удержали его силой.Надвигалосьчто-тонеумолимое.Он,
человек-зверь, попал в берлогу женщины-зверя. Она продолжала:
- Представь себе, Анна, дура этакая, - ну, знаешь, королева, - вызвала
меня в Виндзор, сама не зная зачем. А когда я приехала, она заперлась со
своим идиотом канцлером. Но как ты умудрился пробраться ко мне? Прекрасно!
Вот что значит быть настоящим мужчиной. Для него не существует преград.
Его зовут, и он приходит. Ты расспрашивал обо мне? Ты, вероятно, узнал,
что я герцогиня Джозиана. Кто проводил тебя сюда? Должно быть, мой грум.
Смышленый мальчишка. Я дам ему сто гиней. Скажи мне, как ты все это
устроил? Нет, лучше не говори. Я не хочу этого знать. Объясняя свои смелые
поступки, люди только умаляют их. Мне приятнее видеть в тебе загадочное
существо. Ты настолько безобразен, что можешь казаться чудом. Ты упал с
небес или поднялся из преисподней, прямо из пасти Эреба. Очень просто: или
раздвинулся потолок, или разверзся пол. Ты либо спустился с облаков, либо
взвился кверху в столбе серного пламени. Ты достоин того, чтобы являться
как божество. Решено, ты мой любовник!
Гуинплен растерянно слушал, чувствуя, что его покидает рассудок. Все
было кончено. Сомнений быть не могло. Эта женщина подтверждала все, о чем
говорилось в письме, полученном ночью. Он, Гуинплен, будет любовником
герцогини, обожаемым любовником! Безмерная гордость темной тысячеглавой
гидрой зашевелилась в его несчастном сердце.
Тщеславие - страшная сила, действующая внутри нас, но против нас же
самих.
Герцогиня продолжала:
- Ты здесь, значит так суждено. Больше мне ничего не надо. Чья-то воля,
неба или ада, толкает нас в объятия друг друга. Брачный союз Стикса и
Авроры! Безумный союз, попирающий все законы. В тот день, когда я впервые
увидела тебя, я подумала: "Это он. Я узнаю его. Это чудовище, о котором я
мечтала. Он будет моим". Но надо помогать судьбе. Вот почему я тебе
написала. Один вопрос, Гуинплен: ты веришь в предопределение? Я поверила с
тех пор, как прочитала у Цицерона про сон Сципиона. Ах, я и не заметила!
Ты одет как дворянин. Так и надо. Тем более что ты фигляр. Это только
лишний повод к тому, чтобы так нарядиться. Комедиант стоит лорда. Да и что
такое лорды? Те же клоуны. У тебя благородная осанка, ты прекрасно сложен.
Невероятно все-таки, что ты попал сюда. Когда ты пришел? Давно ты здесь?
Ты видел меня нагой? Не правда ли, я хороша? Я собиралась принять ванну.
Ах, я люблю тебя! Ты прочел мое письмо? Сам прочел, или тебе его прочли?
Умеешь ты читать? Ты, должно быть, совсем необразован. Я задаю тебе
вопросы, но ты не отвечай. Мне не нравится звук твоего голоса. Он слишком
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145
146
147
148
149
150
151
152
153
154
155
156
157
158
159
160
161
162
163
164
165
166
167
168
169
170
171
172
173
174
175
176
177
178
179
180
181
182
183
184
185
186
187
188
189
190
191
192
193
194
195
196
197
198
199
200
201
202
203
204
205
206
207
208
209
210
211
212
213
214
215
216
217
218
219
220
221
222
223
224
225
226
227
228
229
230
231
232
233
234
235
236
237
238
239
240
241
242
243
244
245
246
247
248
249
250
251
252
253
254
255
256
257
258
259
260
261
262
263
264
265
266
267
268
269
270
271
272
273
274
275
276
277
278
279
280
281
282
283
284
285
286
287
288
289
290
291
292
293
294
295
296
297
298
299
300
301
302
303
304
305
306
307
308
309
310
311
312
313
314
315
316
317
318
319
320
321
322
323
324
325
326
327
328
329
330
331
332
333
334
335
336
337
338
339
340
341
342
343
344
345
346
347
348
349
350
351
352
353
354
355
356
357
358
359
360
361
362
363
364
365
366
367
368
369
370
371
372
373
374
375
376
377
378
379
380
381
382
383
384
385
386
387
388
389
390
391
392
393
394
395
396
397
398
399
400
401
402
403
404
405
406
407
408
409
410
411
412
413
414
415
416
417
418
419
420
421
422
423
424
425
426
427
428
429
430
431
432
433
434
435
436
437
438
439
440
441
442
443
444
445
446
447
448
449
450
451
452
453
454
455
456
457
458
459
460
461
462
463
464
465
466
467
468
469
470
471
472
473
474
475
476
477
478
479
480
481
482
483
484
485
486
487
488
489
490
491
492
493
494
495
496
497
498
499
500
501
502
503
504
505
506
507
508
509
510
511
512
513
514
515
516
517
518
519
520
521
522
523
524
525
526
527
528
529
530
531
532
533
534
535
536
537
538
539
540
541
542
543
544
545
546
547
548
549
550
551
552
553
554
555
556
557
558
559
560
561
562
563
564
565
566
567
568
569
570
571
572
573
574
575
576
577
578
579
580
581
582
583
584
585
586
587
588
589
590
591
592
593
594
595
596
597
598
599
600
601
602
603
604
605
606
607
608
609
610
611
612
613
614
615
616
617
618
619
620
621
622
623
624
625
626
627
628
629
630
631
632
633
634
635
636
637
638
639
640
641
642
643
644
645
646
647
648
649
650
651
652
653
654
655
656
657
658
659
660
661
662
663
664
665
666
667
668
669
670
671
672
673
674
675
676
677
678
679
680
681
682
683
684
685
686
687
688
689
690
691
692
693
694
695
696
697
698
699
700
701
702
703
704
705
706
707
708
709
710
711
712
713
714
715
716
717
718
719
720
721
722
723
724
725
726
727
728
729
730
731
732
733
734
735
736
737
738
739
740
741
742
743
744
745
746
747
748
749
750
751
752
753
754
755
756
757
758
759
760
761
762
763
764
765
766
767
768
769
770
771
772
773
774
775
776
777
778
779
780
781
782
783
784
785
786
787
788
789
790
791
792
793
794
795
796
797
798
799
800
801
802
803
804
805
806
807
808
809
810
811
812
813
814
815
816
817
818
819
820
821
822
823
824
825
826
827
828
829
830
831
832
833
834
835
836
837
838
839
840
841
842
843
844
845
846
847
848
849
850
851
852
853
854
855
856
857
858
859
860
861
862
863
864
865
866
867
868
869
870
871
872
873
874
875
876
877
878
879
880
881
882
883
884
885
886
887
888
889
890
891
892
893
894
895
896
897
898
899
900
901
902
903
904
905
906
907
908
909
910
911
912
913
914
915
916
917
918
919
920
921
922
923
924
925
926
927
928
929
930
931
932
933
934
935
936
937
938
939
940
941
942
943
944
945
946
947
948
949
950
951
952
953
954
955
956
957
958
959
960
961
962
963
964
965
966
967
968
969
970
971
972
973
974
975
976
977
978
979
980
981
982
983
984
985
986
987
988
989
990
991
992
993
994
995
996
997
998
999
1000