четвертый день.
- Quarta die, frontem ad frontem adduce [на четвертый день назначь
очную ставку (лат.)], - пробормотал законовед.
- Мудрость законодателя, - продолжал шериф, - избрала этот последний
час для получения того, что наши предки называли "решением смертного
хлада", поскольку в такое мгновение принимается на веру бездоказательное
утверждение или отрицание.
Законовед снова пояснил:
- Judicium pro frodmortell, quod homines credensi sint per suum ya et
per suum na. Хартия короля Адельстана. Том первый, страница сто семьдесят
третья.
Шериф выждал минуту, затем наклонил к пытаемому свое суровое лицо:
- Человек, простертый на земле...
Он сделал паузу.
- Человек, слышите ли вы меня? - крикнул он.
Пытаемый не шевельнулся.
- Во имя закона, - приказал шериф, - откройте глаза.
Веки допрашиваемого по-прежнему оставались закрытыми.
Шериф повернулся к врачу, стоявшему налево от него.
- Доктор, поставьте ваш диагноз.
- Probe, da diagnosticum, - повторил законовед.
Врач, сохраняя торжественность каменного изваяния, сошел с плиты,
приблизился к простертому на земле, нагнулся, приложил ухо к его рту,
пощупал пульс на руке, подмышкой и на бедре, потом снова выпрямился.
- Ну как? - спросил шериф.
- Он еще слышит, - ответил медик.
- Видит он?
- Может видеть.
По знаку шерифа судебный пристав и жезлоносец приблизились. Жезлоносец
поместился у головы пытаемого; судебный пристав стал позади Гуинплена.
Врач, отступив на шаг, стал между колоннами.
Тогда шериф, подняв букет роз, словно священник кропило, обратился
громким голосом к допрашиваемому; он стал страшен.
- Говори, о несчастный! - крикнул он. - Закон заклинает тебя, прежде
чем уничтожить. Ты хочешь казаться немым, подумай о немой могиле; ты
притворяешься глухим, подумай о страшном суде, который глух к мольбам
грешника. Подумай о смерти, которая еще хуже, чем ты. Подумай, ведь ты
навеки останешься в подземелье. Выслушай меня, подобный мне, ибо и я -
человек. Выслушай меня, брат мой, ибо я христианин. Выслушай меня, сын
мой, ибо я старик. Страшись меня, ибо я властен над твоим страданием и
буду беспощаден. Ужас, воплощенный в лице закона, сообщает судье величие.
Подумай! Я сам трепещу перед собой. Моя собственная власть повергает меня
в смятение. Не доводи меня до крайности. Я чувствую в себе священную злобу
судьи карающего. Исполнясь же, несчастный, спасительным и достодолжным
страхом перед правосудием и повинуйся мне. Час очной ставки наступил, и
тебе надлежит отвечать. Не упорствуй. Не допускай непоправимого. Вспомни,
что кончина твоя в моих руках. Внемли мне, полумертвец! Если только ты не
хочешь умирать здесь в течение долгих часов, дней и недель, угасая в
мучительной, медленной агонии, среди собственных нечистот, терзаемый
голодом, под тяжестью этих камней, один в этом подземелье, покинутый
всеми, забытый, отверженный, отданный на съедение крысам, раздираемый на
части всякой тварью, водящейся во мраке, меж тем как над твоей головой
будут двигаться люди, занятые своими делами, куплей, продажей, будут
ездить кареты; если только ты не хочешь стенать здесь от отчаяния,
скрежеща зубами, рыдая, богохульствуя, не имея подле себя ни врача,
который смягчил бы боль твоих ран, ни священника, который божественной
влагой утешения утолил бы жажду твоей души, о, если только ты не хочешь
чувствовать, как будет выступать на губах твоих предсмертная пена, - то
молю и заклинаю тебя: послушайся меня! Я призываю тебя помочь самому себе;
сжалься над самим собой, сделайте, что от тебя требуют, уступи настояниям
правосудия, повинуйся, поверни голову, открой глаза и скажи, узнаешь ли ты
этого человека?
Пытаемый не повернул головы и не открыл глаз.
Шериф посмотрел сначала на судебного пристава, потом на жезлоносца.
Судебный пристав снял с Гуинплена шляпу и плащ, взял его за плечи и
поставил лицом к свету так, чтобы закованный в цепи мог видеть его. Черты
Гуинплена внезапно выступили из темноты вовсемсвоемужасающем
безобразии.
В то же время жезлоносец нагнулся, схватил обеими руками голову
пытаемого за виски, повернул ее к Гуинплену и пальцами раздвинул сомкнутые
веки. Показались дико выкатившиеся глаза.
Пытаемый увидел Гуинплена.
Тогда, уже сам приподняв голову и широко раскрыв глаза, он стал
всматриваться в него.
Содрогнувшись всем телом, как только может содрогнуться человек,
которому на грудь навалили целую гору, он вскрикнул:
- Это он! Да, это он!
И разразился ужасным смехом.
- Это он! - повторил пытаемый.
Его голова снова упала на землю, глаза закрылись.
- Секретарь, запишите, - сказал шериф.
До этой минуты Гуинплен, несмотря на свой испуг, кое-как владел собою.
Но крик пытаемого: "Это он!" потряс его. При словах же шерифа: "Секретарь,
запишите" - у него кровь застыла в жилах. Ему показалось, что лежащий
перед ним преступник увлекает его за собою в пропасть по причинам, о
которых он, Гуинплен, даже не догадывался, и что непонятное для него
признание этого человека железным ошейником замкнулось у него на шее. Он
представил себе, как их обоих - его самого и этого человека - прикуют
рядом к позорному столбу. Охваченный ужасом, потеряв всякую почву под
ногами, он попробовал защищаться. Глубоко взволнованный, сознавая свою
полную непричастность к какому бы то ни было преступлению, он бормотал
что-то бессвязное и, весь дрожа, утративпоследнеесамообладание,
выкрикивал все, что ему приходило на ум, - подсказанные смертельной
тревогой слова, напоминающие пущенные наудачу снаряды.
- Неправда! Это не я! Я не знаю этого человека! Он не может знать меня,
потому что я не знаю его! Меня ждут; у меня сегодня представление. Чего от
меня хотят? Отпустите меня на свободу! Все это ошибка! Зачем привели меня
в это подземелье? Неужели не существует никаких законов? Скажите тогда
прямо, что никаких законов не существует. Господин судья, повторяю, это не
я! Я не виновен ни в чем решительно. Я это твердо знаю. Я хочу уйти
отсюда. Это несправедливо! Между этим человеком и мною нет ничего общего.
Можете навести справки. Моя жизнь у всех на виду. Меня схватили точно
вора. Зачем меня задержали? Да разве я знаю, что это за человек? Я -
странствующий фигляр, выступающий на ярмарках и рынках. Я - "Человек,
который смеется". Немало народу перевидало меня. Мы помещаемсяна
Таринзофилде. Вот уже пятнадцать лет, как я честно занимаюсь своим
ремеслом. Мне пошел двадцать пятый год. Я живу в Тедкастерской гостинице.
Меня зовут Гуинплен. Сделайте милость, господа судьи, прикажите выпустить
меня отсюда. Не надо обижать беспомощных, обездоленных людей. Сжальтесь
над человеком, который ничего дурного не сделал, у которого нет ни
покровителей, ни защитников. Перед вами бедный комедиант.
- Передо мною, - сказал шериф, - лорд Фермен Кленчарли, барон
Кленчарли-Генкервилл, маркиз Корлеоне Сицилийский, пэр Англии.
Шериф встал и, указывая Гуинплену на свое кресло, прибавил:
- Милорд, не соблаговолит ли ваше сиятельство присесть?
ЧАСТЬ ПЯТАЯ. МОРЕ И СУДЬБА ПОСЛУШНЫ ОДНИМ И ТЕМ ЖЕ ВЕТРАМ
1. ПРОЧНОСТЬ ХРУПКИХ ПРЕДМЕТОВ
Порою судьба протягивает нам чашу безумия. Из неизвестного появляется
вдруг рука и подает нам темный кубок с неведомым дурманящим напитком.
Гуинплен ничего не понял.
Он оглянулся, чтобы посмотреть, к кому обращается шериф.
Слишком высокий звук неуловим для слуха; слишком сильное волнение
непостижимо для разума. Существуют определенные границы, как для слуха,
так и для понимания.
Жезлоносец и судебный пристав приблизились к Гуинплену, взяли его под
руки, и он почувствовал, как его сажают в то кресло, с которого поднялся
шериф.
Он безропотно подчинился, не пытаясь понять, что означает все это.
Когда Гуинплен сел, судебный пристав и жезлоносец отступилина
несколько шагов и, вытянувшись, стали позади кресла.
Шериф положил свой букет на выступ каменной плиты, надел очки, которые
подал ему секретарь, извлек из-под груды дел, лежавших настоле,
пожелтелый, покрытый пятнами, позеленевший, изъеденный плесенью и местами
разорванный пергамент, исписанный с одной: стороны и хранивший на себе
следы многочисленных сгибов. Подойдя поближе к фонарю, шериф поднес
пергамент к глазам и, придав своему голосу всю торжественность, на какую
только был способен, принялся читать:
"Во имя отца и сына и святого духа,
Сего двадцать девятого января тысяча шестьсот девяностого года по
рождестве христовом,
На безлюдном побережье Портленда был злонамеренно покинут десятилетний
ребенок, обреченный тем самым на смерть от голода и холода в этом
пустынном месте.
Ребенок этот был продан в двухлетнем возрасте по повелению его
величества, всемилостивейшего короля Иакова Второго.
Ребенок этот - лорд Фермен Кленчарли, законный и единственный сын
покойного лорда Кленчарли, барона Кленчарли-Генкервилла, маркиза Корлеоне
Сицилийского, пэра Английского королевства, ныне покойного, иАнны
Бредшоу, его супруги, также покойной.
Ребенок этот - наследник всех владений и титулов своего отца. Поэтому,
в соответствии с желанием его величества, всемилостивейшего короля, его
продали, изувечили, изуродовали и объявили пропавшим бесследно.
Ребенок этот был воспитан и обучен с целью сделать из него фигляра,
выступающего на ярмарках и рыночных площадях.
Он был продан двух лет от роду, после смерти отца, причем королю было
уплачено десять фунтов стерлингов за самого ребенка, а также за различные
уступки, попущения и льготы.
Лорд Фермен Кленчарли в двухлетнем возрастебылкупленмною,
нижеподписавшимся, а изувечен и обезображен фламандцем из Фландрии, по
имени Хардкванон, которому был известен секрет доктора Конкеста.
Ребенок был нами предназначен стать маскою смеха - masca ridens.
С этой целью Хардкванон произвел над ним операцию Bucca fissa usque ad
aures [рот, разодранный до ушей (лат.)], запечатлевающую на лице выражение
вечного смеха.
Способом, известным одному только Хардкванону, ребенок был усыплен и
изуродован незаметно для него, вследствие чего он ничего не знает о
произведенной над ним операции.
Он не знает, что он лорд Кленчарли.
Он откликается на имя "Гуинплен".
Это объясняется его малолетством и недостаточным развитием памяти, ибо
он был продан и куплен, когда ему едва исполнилось два года.
Хардкванон - единственный человек, умеющий делать операцию Bucca fissa,
и это дитя - единственный в наше время ребенок, над которым она была
произведена.
Операция эта столь своеобразна и неповторима, что если бы этот ребенок
превратился в старика и волосы его из черных стали бы седыми, Хардкванон
все-таки сразу узнал бы его.
В то время, как мы пишем это, Хардкванон, которому доподлинно известны
все упомянутые события, ибо он принимал в них участие в качестве главного
действующего лица, находится в тюрьме его высочества принца Оранского,
ныне именуемого у нас королем Вильгельмом Третьим. Хардкванон был задержан
и взят под стражу по обвинению в принадлежности к шайке компрачикосов, или
чейласов. Он заточен в башню Четэмской тюрьмы.
Ребенок, согласно повелению короля, был продан и выдан нам последним
слугой покойного лорда Линнея в Швейцарии, близ Женевского озера, между
Лозанной и Веве, в том самом доме, где скончались отец и мать ребенка;
слуга умер вскоре после своих господ, так что это злодеяние в настоящее
время является тайной для всех, кроме Хардкванона, заключенногов
Четэмской тюрьме, и нас, обреченных на смерть.
Мы, нижеподписавшиеся, воспитали и держали у себя в течение восьми лет
купленного нами у короля маленького лорда, рассчитывая извлечь из него
пользу для нашего промысла.
Сегодня, покинув Англию, чтобы не разделить участи Хардкванона, мы, из
опасений и страха перед суровыми карами, установленными за подобные деяния
парламентом, с наступлением сумерек оставили одного на Портлендском берегу
упомянутого маленького Гуинплена, лорда Фермена Кленчарли.
Сохранить это дело в тайне мы поклялись королю, но не господу.
Сегодня ночью, по воле провидения, застигнутые в море сильной бурей и
находясь в совершенном отчаянии, преклонив колени перед тем, кто один в
силах спасти нам жизнь и, быть может, по милосердию своему спасет и наши
души, уже не ожидая ничего от людей, а страшась гнева господня и видя
якорь спасения и последнее прибежище в глубоком раскаянии, примирившись со
смертью и готовые радостно встретить ее, если только небесное правосудие
будет этим удовлетворено, смиренно каясь и бия себя в грудь, - мы делаем
это признание и вверяем его бушующему морю, чтобы оно воспользовалось им
во благо, согласно воле всевышнего. Да поможет нам пресвятая дева! Аминь.
В чем и подписуемся".
Шериф прервал чтение и сказал:
- Вот подписи. Все сделаны разными почерками.
И снова стал читать:
"Доктор Гернардус Геестемюнде. - Асунсион". - Крест, и рядом: "Барбара
Фермой с острова Тиррифа, что в Эбудах. - Гаиздорра, капталь.-
Джанджирате. - Жак Катурз, по прозвищу Нарбоннец. - Люк-Пьер Капгаруп, из
Магонской каторжной тюрьмы".
Шериф опять остановился и сказал:
- Следует приписка, сделанная тем же почерком, каким написан текст,
очевидно учиненная тем лицом, которому принадлежит первая подпись.
Он прочел:
"Из трех человек, составлявших экипаж урки, судовладельца унесло волною
в море, остальные два подписались ниже: - Гальдеазун. - Аве-Мария, вор".
Перемежая чтение своими замечаниями, шериф продолжал:
- Внизу листа помечено: "В море, на борту "Матутины", бискайской урки
из залива Пасахес".
- Этот лист, - прибавил шериф, - канцелярский пергамент с вензелем
короля Иакова Второго. На полях есть еще приписка, сделанная тою же рукою:
"Настоящее показание написано нами на оборотной стороне королевского
приказа, врученного нам в качестве оправдательного документа при покупке
ребенка. Перевернув лист, можно прочесть приказ".
Шериф перевернул пергамент и, держа его в правой руке, поднес ближе к
свету. Все увидели чистую страницу, если только выражение"чистая
страница" применимо к полусгнившему лоскуту; посрединеможнобыло
разобрать три слова: два латинских - jussu regis [по повелению короля
(лат.)] и подпись "Джеффрис".
- Jussu regis, Джеффрис, - произнес шериф во всеуслышание, но уже без
всякой торжественности.
Гуинплен был подобен человеку, которому свалилась на голову черепица с
крыши волшебного замка.
Он заговорил, словно в полузабытьи:
- Гернардус... да, его называли "доктор". Всегда угрюмый старик. Я
боялся его. Гаиздорра, капталь, это значит - главарь. Были и женщины:
Асунсион и еще другая. Потом был провансалец - Капгаруп. Он пил из плоской
фляги, на которой красными буквами было написано имя.
- Вот она, - сказал шериф.
И положил на стол какой-то предмет, который секретарь вынул из "мешка
правосудия".
Это была оплетенная ивовыми прутьями фляга с ушками. Она, несомненно,
перевидала всякие виды и, должно быть, немало времени провела в воде. Ее
облепили раковины и водоросли. Она была сплошь испещрена ржавым узором -
работой океана. Затвердевшая смола на горлышке свидетельствовала о том,
что фляга была когда-то герметически закупорена. Ее распечаталии
откупорили, потом снова заткнули вместо пробки втулкой из просмоленного
троса.
- В эту бутылку, - сказал шериф, - люди, обреченные на смерть, вложили
только что прочитанное мною показание. Это послание к правосудию было
честно доставлено ему морем.
Сообщив своему голосу еще большую торжественность, шериф продолжал:
- Подобно тому, как гора Харроу родит отличную пшеницу, из которой
получается прекрасная мука, идущая на выпечку хлеба для королевского
стола, точно так же и море оказывает Англии всевозможные услуги, и когда
исчезает лорд, оно его находит и возвращает обратно.
Он прибавил:
- На этой фляге действительно красными буквами выведено чье-то имя.
Возвысив голос, он повернулся к преступнику, лежавшему неподвижно:
- Здесь стоит ваше имя, злодей! Неисповедимы пути, которыми истина,
поглощаемая пучиной людских деяний, снова всплывает на поверхность.
Взяв в руки флягу, шериф поднес ее к свету той стороной, которая была
очищена, - вероятно, для расследования. В ивовые прутья была вплетена
извилистая красная полоска тростника, местами почерневшая от действия воды
и времени. Несмотря на то, что кое-где она была повреждена, можно было
совершенно ясно разобрать все десять букв, составлявших имя Хардкванон.
Шериф опять повернулся к преступнику и снова заговорил тем не похожим
ни на какой другой тоном, который можно назвать голосом правосудия:
- Хардкванон! Когда эта фляга с вашим именем была нами, шерифом,
предъявлена вам в первый раз, вы сразу же добровольно признали ее своею;
затем, по прочтении вам пергамента, находившегося в ней, вы не пожелали
ничего прибавить к своим предшествующим показаниям и отказались отвечать
на какие бы то ни было вопросы, вероятно рассчитывая, что пропавший
ребенок не найдется и что вы, таким образом, избегнете наказания.
Вследствие этого я к вам применил "длительный допрос с наложением
тяжестей", и вам вторично прочитали вышеупомянутый пергамент, содержащий в
себе показания и признание ваших сообщников. Это не привело ни к чему.
Сегодня, на четвертый день, - день, назначенный по закону для очной
ставки, - очутившись лицом к лицу с тем, кто был брошен в Портленде
двадцать девятого января тысяча шестьсот девяностого года, вы убедились в
крушении всех своих греховных надежд и, нарушив молчание, признали в нем
свою жертву...
Преступник открыл глаза, приподнял голову и необычно громким для
умирающего голосом, в котором вместе с предсмертным хрипом звучало
какое-то странное спокойствие, с зловещим выражением произнес несколько
слов; при каждом слове ему приходилось подымать всей грудьюкучу
наваленных на "его камней, могильной плитою пригнетавших его к земле.
- Я поклялся хранить тайну и действительно хранил ее до последней
возможности. Темные люди - люди верные; честность существует и в аду.
Сегодня молчание уже бесполезно. Пусть будет так. И потому я говорю. Ну,
да. Это он. Таким его сделали мы вдвоем с королем: король - своим
соизволением, я - своим искусством.
Взглянув на Гуинплена, он прибавил:
- Смейся же вечно.
И сам захохотал.
Этот смех, еще более страшный, чем первый, звучал как рыдание.
Смех прекратился, голова Хардкванона откинулась назад, веки опустились.
Шериф, предоставив преступнику возможность высказаться,заговорил
снова:
- Все это подлежит внесению в протокол.
Он дал секретарю время записать слова Хардкванона и продолжал:
- Хардкванон, по закону, после очной ставки, приведшей к положительному
результату,послетретьегочтенияпоказанийваших сообщников,
подтвержденных ныне вашим собственным откровенным признанием, после вашего
вторичного свидетельства вы сейчас будете освобождены от оков, чтобы, с
соизволения ее величества, быть повешенным, как плагиатор.
- Как плагиатор, - отозвался законовед, - то есть как продавец и
скупщик детей. - Вестготский закон, книга седьмая, глава третья, параграф
Usurpaverit [присвоил (лат.)]; и Салический закон, глава сорок первая,
параграф второй; и закон фризов, глава двадцать первая - "De Plagio"
[противозаконное присвоение (лат.)]. Александр Неккам говорит также: "Qui
pueros vendis, plagiarius est tibi nomen" [тебе, продающему детей, имя -
плагиатор (лат.)].
Шериф положил пергамент на стол, снял очки, снова взял букет и
произнес:
- Суровый длительный допрос с пристрастием прекращается. Хардкванон,
благодарите ее величество.
Судебный пристав сделал знак человеку в кожаной одежде.
Человек этот, подручный палача, "виселичный слуга", как он назывался в
старинных хартиях, подошел к пытаемому, снял один за другим лежавшие на
животе камни, убрал чугунную плиту, из-под которой показались расплющенные
ее тяжестью бока несчастного, освободил кисти рук и лодыжки от колодок и
цепей, приковывавших его к четырем столбам.
Преступник, избавленный от всякого груза и от оков, все еще лежал на
полу с закрытыми глазами, раскинув руки и ноги, точно распятый, которого
только что сняли с креста.
- Встаньте, Хардкванон! - сказал шериф.
Преступник не шевелился.
"Виселичный слуга" взял его за руку, подержал ее, потом опустил, - она
безжизненно упала. Другая рука, которую он приподнял вслед за первой,
упала точно так же. Подручный палача схватил сначала одну, затем другую
ногу преступника; когда он отпустил их, они ударились пятками о пол.
Пальцы обеих ног остались неподвижными, точно одеревенели. У лежащего
плашмя на земле голые ступни всегда как-то странно торчат кверху.
Подошел врач, вынул из кармана маленькое стальное зеркальце и приложил
его к раскрытому рту Хардкванона, затем пальцем приподнял ему веки. Они
уже больше не опустились. Остекленевшие зрачки не дрогнули.
Врач выпрямился и сказал:
- Он мертв.
Затем прибавил:
- Он засмеялся, и это его убило.
- Это уже не имеет значения, - заметил шериф. - После того как он
сознался, вопрос о его жизни или смерти - пустая формальность.
И, указав на Хардкванона букетом роз, он отдал распоряжение жезлоносцу:
- Труп убрать отсюда сегодня же ночью.
Жеэлоносец почтительно наклонил голову.
Шериф прибавил:
- Тюремное кладбище - напротив.
Жезлоносец опять наклонил голову.
Секретарь писал протокол.
Шериф, держа в левой руке букет, взял в правую руку свой белый жезл,
стал прямо перед Гуинпленом, все еще сидевшим в кресле, отвесил ему
глубокий поклон, потом с не меньшей торжественностью откинул назад голову
и, глядя в упор на Гуинплена, сказал:
- Вам, здесь присутствующему, мы, кавалер Филипп Дензил Парсонс, шериф
Серрейского графства, в сопровождении Обри Доминика, эсквайра, нашего
клерка и секретаря, наших обычных помощников, получив надлежащим образом
прямые и специальные на этот счет приказания ее величества, в силу данного
нам поручения, со всеми вытекающими из него правами и обязанностями,
сопряженными с нашей должностью, а также с разрешения лорд-канцлера
Англии,наоснованиипротоколов,актов, сведений, сообщенных
адмиралтейством, после проверки документов и сличения подписей,по
прочтении и выслушании показаний, после очной ставки, учинения всех
требуемых законом процедур, приведших к благополучному и справедливому
завершению дела, - мы удостоверяем и объявляем вам, чтобы вы могли
вступить в обладание всем, принадлежащим вам по праву, что вы - Фермен
Кленчарли, барон Кленчарли-Генкервилл, маркиз Корлеоне Сицилийский и пэр
Англии. И да хранит господь ваше сиятельство.
И он поклонился.
Законовед, врач, судебный пристав, жезлоносец, секретарь-все
присутствующие, за исключением палача, последовалиегопримеруи
поклонились Гуинплену еще более почтительно, чуть не до самой земли.
- Что это такое? - крикнул Гуинплен. - Да разбудите же меня!
И, смертельно бледный, вскочил с кресла.
- Я и пришел для того, чтобы разбудить вас, - проговорил чей-то голос,
который прозвучал здесь в первый раз.
Из-за каменного столба выступил человек. Так как никто не спускался в
подземелье с той минуты, когда железная плита, поднявшись, открыла доступ
в застенок полицейскому шествию, было ясно, что этот человек проник сюда и
спрятался в тени еще до появления Гуинплена, что ему поручили наблюдать за
всем происходившим и что в этом заключалась его обязанность. Это был
тучный человек в придворном парике и дорожном плаще, скорее старый, чем
молодой,державшийсявесьмапристойно.ОнпоклонилсяГуинплену
почтительно, непринужденно; с изяществом хорошо вышколенного лакея, а на с
неуклюжестью судейского чина.
- Да, - сказал он, - я пришел разбудить вас. Вот уже двадцать пять лет,
как вы спите. Вы видите сон, и вам пора очнуться. Вы считаете себя
Гуинпленом, тогда как вы - Кленчарли. Вы считаете себя простолюдином,
между тем как вы - знатный дворянин. Вы считаете, что находитесь в
последнем ряду, между тем как стоите в первом. Вы считаетесебя
скоморохом, в то время как вы - сенатор. Вы считаете себя бедняком, в
действительности же вы - богач. Вы считаете себя ничтожным, между тем как
вы принадлежите к сильным мира сего. Проснитесь, милорд!
Слабым голосом, в котором звучал неподдельный ужас, Гуинплен прошептал:
- Что значит все это?
- Это значит, милорд, - ответил толстяк, - что меня зовут Баркильфедро,
что я - чиновник адмиралтейства; что эта выброшенная волнами фляга
Хардкванона была найдена на берегу моря; что она была доставлена мне, ибо
распечатывание таких сосудов входит в круг моих обязанностей; что я
откупорил ее в присутствии двух присяжных, состоящих при отделе Джетсон,
двух членов парламента, Вильяма Блетуайта, представителя города Бата, и
Томаса Джервойса, представителя города Саутгемптона; что они описали и
удостоверили содержимое фляги и вместе со мною скрепили протокол своими
подписями; что о находке я доложил ее величеству; что, по повелению
королевы, все требуемые законом формальности были выполнены с соблюдением
тайны, необходимой в столь щекотливом деле, и что последняя из этих
формальностей - очная ставка - только что имела место; это значит, что у
вас миллион годового дохода, что вы - лорд Соединенного королевства
Великобритании, законодатель и судья, верховный судьяиверховный
законодатель, облаченный в пурпур и горностай, что вы стоите на одной
ступени с принцами и почти равны императору, что ваша голова увенчана
пэрской короной и что вы женитесь на герцогине, дочери короля.
Потрясенный этим превращением, поразившим его подобно удару грома,
Гуинплен лишился чувств.
2. ТО, ЧТО ПЛЫВЕТ, ДОСТИГАЕТ БЕРЕГА
Все случившееся явилось следствием того, что некий солдат нашел на
берегу моря бутылку.
Расскажем, как это случилось.
Каждое происшествие должно рассматривать лишь как звено в цепи других
обстоятельств.
Как-то раз один из четырех канониров, составлявших гарнизон Келшорского
замка, подобрал во время отлива на песке оплетенную ивовыми прутьями
флягу, выброшенную на берег волнами. Фляга эта, сплошь покрытая плесенью,
была закупорена просмоленной втулкой. Солдат отнес находку в замок
полковнику, а тот отослал ее адмиралу Англии. Адмиралу - значит, в
адмиралтейство; в адмиралтействе же предметами, выброшенными на берег,
ведал Баркильфедро. Баркильфедро, распечатав и откупорив бутылку, доставил
ее королеве. Королева сразу взялась за дело. Она сообщила о находке и
предложила высказаться двум важнейшим своим советникам - лорд-канцлеру,
который по закону является "блюстителем совести английского короля", и
лорд-маршалу, "знатоку в вопросах геральдических и родословных". Томас
Ховард, герцог Норфолькский, пэр-католик, наследственный гофмаршал Англии,
передал через своего представителя графа-маршала Генри Ховарда, графа
Биндона,чтоонзаранеесоглашаетсясмнениемлорд-канцлера.
Лорд-канцлером был тогда Вильям Коупер. Не надо смешивать его с его
однофамильцем и современником Вильямом Коупером, анатомом и комментатором
Бидлоу, выпустившим в Англии свой "Трактат о мускулах" почти в то же самое
время, когда во Франции Этьен Абейль напечатал "Историю костей"; между
хирургом и лордом существует некоторая разница. Лорд Вильям Коупер стяжал
себе известность фразой, сказанной по поводу дела Талбота Иелвертона,
виконта Лонгвиля: "Для конституции Англии восстановление в правах пэра
имеет большее значение, чем реставрация короля". Найденная в Келшоре фляга
чрезвычайно заинтересовала лорд-канцлера. Всякий, высказавший какое-либо
принципиальное суждение, рад отучаю применить его на деле. А тут как раз
представился случай восстановить пэра в его правах. Принялись за розыски
человека, выступавшего под именем Гуинплена; найти его оказалось делом
нетрудным. Хардкванона тоже. Он был еще жив. Тюрьма может сгноить
человека, но вместе с тем сохранить его, если только содержать под стражей
значит сохранять. Заключенных в крепости тревожили редко. Темницу не
меняли так же, как не меняют мертвецам гроба. Хардкванон все еще сидел в
Четэмской тюрьме. Оставалось только взять его оттуда. Его перевезли из
Четэма в Лондон. Одновременно с этим навели справки в Швейцарии. Все факты
полностью подтвердились. В соответствующих учреждениях в Лозанне и Веве
нашли брачное свидетельство лорда Линнея, относящееся к периоду его
изгнания, метрическую запись о рождении ребенка, акты о смерти отца и
матери; со всех этих бумагсняли"навсякийслучай"подве
засвидетельствованные копии. Все это было выполненоссоблюдением
строжайшей тайны в чрезвычайно короткий срок, как говорилось тогда, "с
королевской быстротой" и с сохранением глубочайшего "рыбьего молчания",
рекомендованного и применявшегося Беконом,апозднеевозведенного
Блекстоном в обязательное правило припроизводстведелверховной
канцелярии и государственных дел, а также при рассмотрении вопросов,
именовавшихся в ту пору "сенаторскими".
Надпись "Jussu regis" и подпись "Джеффрис" были признаны подлинными.
Для того, кто изучал патологический характер королевскихприхотей,
именовавшихся "соизволением его или ее величества", это "Jussu regis" не
представляет ничего удивительного. Почему Иаков II, которому, казалось бы,
следовало скрывать подобные деяния, запечатлел их в документах, рискуя
даже повредить успеху предприятия? Ведь это цинизм. Высокомерное презрение
ко всему на свете. Ах, вы думаете, что только непотребные женщины, бывают
бесстыдны? Государственная политика тоже не отличается стыдливостью. Et se
cupit ante videri [желает, чтобы его видели впереди (лат.)]. Совершить
преступление и хвастаться им - к этому сводится вся история. Король делает
себе татуировку, точно каторжник. Надо бы спастись от жандарма и от суда
истории, но в то же время жаль расстаться с такой интересной приметой:
ведь хочется, чтоб тебя знали и запомнили. Взгляните на мою руку, обратите
внимание на этот рисунок с изображением храма любви и пылающего сердца,
пронзенного стрелой, - это я, Ласнер. "Jussu regis" - это я, Иаков Второй.
Совершить злодеяние - и приложить к немусвоюпечать.Проявить
бесстыдство, сознательно выдать самого себя, выставить напоказ свое
преступление - в этом и заключается наглая похвальба злодея. Христина
велит схватить Мональдески, вырвать у него признание, умертвить его и при
этом говорит: "Я - королева Швеции и пользуюсь гостеприимством короля
Франции". Не все тираны поступают одинаково: одни прячутся, как Тиберий,
другие тщеславно хвастаются, как Филипп II. Одни ближе к скорпиону, другие
- к леопарду. Иаков II принадлежал ко второй разновидности. Лицо у него,
как известно, в противоположность Филиппу II, было открытое и веселое.
Филипп II был мрачен, Иаков II - жизнерадостен. Это не мешало ему быть
жестоким. Иаков II был тигр добродушный, но, подобно Филиппу, спокойно
относился к своим преступлениям. Он был извергом "милостью божией".
Потому-то ему ничего не приходилось скрывать и затушевывать: его убийства
находили себе оправдание в его "божественном праве". Он тоже готов был
оставить после себя Симанкасские архивы, в которых хранились бы пергаменты
с подробным перечнем всех его злодеяний, перенумерованные, разложенные по
отделам, снабженные ярлыками, в полном порядке, каждый на своей полке,
словно яды в лаборатории аптекаря. Подписываться под своими преступлениями
- жест, достойный короля.
Всякое совершенное деяние - вексель, выданный на великого неизвестного
предъявителя. По векселю со зловещей передаточной надписью "jussu regis"
наступил срок платежа.
Королева Анна, умевшая, в отличие от большинства женщин, прекрасно
хранить тайну, предложила лорд-канцлеру представить ей по этому важному
делу тайный доклад, так называемый "доклад королевскому уху". Такого рода
доклады были в большом ходу во всех монархических странах. В Вене был даже
особый "советник уха", в звании советника двора. Эта почетная должность,
учрежденная во времена Каролингов, соответствовала auricularius [наушник
(лат.)] старинных палатинских хартий - лицу, близкому к императору и
имевшему право нашептывать ему на ухо.
Вильям Коупер, канцлер Англии, пользовавшийся доверием королевы на том
основании, что был близорук, как и она, если не больше, составил докладную
записку, начинавшуюся так: "У Соломона к его услугам были две птицы: удод
"худбуд", говоривший на всех языках, и орел "симурганка", покрывавший
тенью своих крыльев караван из двадцати тысяч человек. Точно так же, хотя
и в несколько иной форме..." и т.д. Лорд-канцлер признавал доказанным тот
факт, что наследственный пэр был похищен, изувечен и впоследствии найден.
Он не порицал Иакова II, который как-никак приходился королеве родным
отцом. Он даже приводил доводы в его оправдание. Во-первых, испокон веков
существуют известные монархические принципы. E senioratu eripimus. In
roturagio cadut [исторгаемый из среды дворянствастановитсялицом
недворянского сословия (лат.)]. Во-вторых, королю принадлежитправо
изувечения его подданных. Чемберлен это признавал. "Corpora et bona
nostrorum subjectorum nostra sunt" [жизнь и имущество наших подданных
принадлежат нам (лат.)], - изрек преславной и преблагой памяти Иаков I.
"Для блага государства" выкалывали глаза герцогам королевской крови.
Некоторые принцы, слишком близкие к трону, в полезных для него целях были
удушены между двумя тюфяками, прячем их смерть приписывалась апоплексии.
Удушить же - дело более серьезное, чем изуродовать. Король тунисский
вырвал глаза своему отцу, Муллей-Ассему, тем не менее его послы были
приняты императором. Итак, король может приказать лишить своего подданного
какой-либо части тела точно так же, как лишают прав состояния и т.п., -
это вполне законно. Но одно законное действие не уничтожает другого. "Если
человек, которого утопят по приказанию короля, выплывет на поверхность
живым, это означает, что бог смягчил королевский приговор. Если найден
наследственный пэр, должно ему возвратить пэрскую корону. Так было с
лордом Алла, королем Нортумбрии, который тоже был фигляром. Так должно
поступить и с Гуинпленом, который тоже король, то есть лорд. Низкое
ремесло, которымемупришлосьзаниматьсявсилунепреодолимых
обстоятельств, не позорит герба; тому свидетельством Абдолоним, который,
будучи королем, был вместе с тем и садовником, или святой Иосиф, который
был плотником, или, наконец, Аполлон, который был богом и в то же время
пастухом". Короче, ученый канцлер приходил к выводу, что необходимо
восстановить Фермена, лорда Кленчарли, ложно именуемого Гуинпленом, во
всех его имущественных правах и титулах, но "под непременным условием,
чтобы ему была дана очная ставка с преступником Хардкваноном и чтобы
упомянутыйХардкванонпризналего".Этимзаключением канцлер,
конституционный блюститель королевской совести, окончательно успокаивал
эту совесть.
В особой приписке лорд-канцлер напоминал, что в случае упорного
запирательства Хардкванона к нему следует применить "длительный допрос с
пристрастием", причем очная ставка должна произойти лишь на четвертый
день, когда для преступника настанет час "смертного хлада", о котором
говорит хартия короля Адельстана. В этом было, конечно,некоторое
неудобство: а именно - пытаемый мог умереть на второй или на третий день,
что затруднило бы очную ставку; тем не менее приходилось подчиняться
закону. Применение закона всегда встречает известные трудности.
Впрочем, по мнению лорд-канцлера, можно было быть вполне уверенным, что
Хардкванон признает Гуинплена.
Анна, с одной стороны, в достаточной мере осведомленная об уродстве
Гуинплена, с другой - не желая обижать сестру, к которой перешли все
поместья Кленчарли, с радостью согласилась на брак герцогини Джозианы с
новым лордом, то есть с Гуинпленом.
Восстановление в правах лорда Фермена Кленчарли не представляло никаких
затруднений, ибо он являлся прямым и законным наследником. В сомнительных
случаях, когда трудно бывало доказать родство или когда пэрство in
abeyance [в состоянии неизвестности (англ.)] оспаривалось родственниками
по боковой линии, закон требовал перенесения вопроса в палату лордов. Не
обращаясь к более отдаленным временам, укажем, что в 1782 году здесь был
разрешен вопрос о праве Елизаветы Перри на Сиднейское баронство; в 1789
году - о праве Томаса Степльтона на Бомонтское баронство; в 1803 году - о
праве достопочтенного Таимвела Бриджеса на баронство Чандос; в 1813 году -
о праве генерал-лейтенанта Ноллиса на пэрство и на графство Бенбери и т.д.
В данном случае не было ничего подобного. Никакой тяжбы. Незачем было
тревожить палату, и для признания нового лорда было вполне достаточно
одного волеизъявления королевы в присутствии лорд-канцлера.
Заправлял всем Баркильфедро.
Благодаря ему дело велось с такими предосторожностями, тайна охранялась
так тщательно, что ни Джозиана, ни лорд Дэвид даже не подозревали о том,
как искусно под них подкапываются. Высокомерную Джозиану, державшуюся в
стороне от всех, обойти было нетрудно. Что же касается лорда Дэвида, то
его отправили в плавание к берегам Фландрии. Ему предстояло лишиться
титула лорда, а он об этом и не догадывался. Отметим здесь одну
подробность. В десяти лье от места стоянки флотилии, которой командовал
лорд Дэвид, капитан Хелибертон разбил французский флот. Граф Пемброк,
председатель совета, предложил наградить капитана Хелибертоначином
контр-адмирала. Анна вычеркнула фамилию Хелибертон и внесла вместо нее в
список имя лорда Дэвида Дерри-Мойр, для того чтобы к тому моменту, когда
он узнает о потере пэрства, лорд Дэвид мог по крайней мере утешиться
адмиральским чином.
Анна чувствовала себя вполне удовлетворенной. Сестре - безобразный муж,
лорду Дэвиду - прекрасный чин. С одной стороны - злорадство, с другой -
благоволение.
Ее величеству предстояло насладиться ею же самой придуманной комедией.
К тому же она убедила себя в том, что исправляет несправедливость,
допущенную ее августейшим отцом, возвращает сословию пэров одного из его
членов, то есть действует, как подобает великой монархине, что, по воле
божией, она защищает невинность, что провидение в благих и неисповедимых
путях своих... и т.д. Нет ничего приятнее, чем поступать справедливо,
когда тем самым причиняешь огорчение тому, кого ненавидишь.
Впрочем, для королевы было достаточно уже одного сознания, что у ее
красавицы-сестры будет уродливый муж. В чем именно состоит уродство
Гуинплена, каково это безобразие, - Баркильфедро не счел нужным сообщить
королеве, а сама она не соблаговолила расспросить его об этом. Подлинно
королевское пренебрежение. Да и не все ли равно? Палата лордов могла быть
только признательна ей. Лорд-канцлер, официальный оракул, выразил общее
мнение. Восстановить пэра - значит поддержать все пэрское сословие.
Королевская власть в этом случае выступала как верная инадежная
заступница пэрских привилегий. Какова бы ни была внешность нового пэра,
она не может явиться препятствием, поскольку речь идет о законном праве на
наследство. Анна, вполне удовлетворенная своими доводами, пошла прямо к
цели - к великой, женской и королевской цели, состоящей в том, чтобы
поступать так, как ей заблагорассудится.
Королева жила в то время в Виндзоре, поэтому придворные интриги не
сразу получили огласку.
Только лица, без которых никак нельзя было обойтись, были осведомлены о
предстоящих событиях.
Баркильфедро торжествовал, и это придавало его лицу еще более зловещее
выражение. Порою радость бывает самым отвратительным чувством.
Ему первому выпало на долю удовольствие откупорить флягу Хардкванона.
Он не выказал при этом особого удивления, ибоудивляютсятолько
ограниченные люди. К тому же - не правда ли? - это было для него вполне
заслуженной наградой, - он так долго ждал счастливого случая. Должна же
была, наконец, судьба улыбнуться ему.
Это nil mirari [ничему не удивляться(лат.)]былооднойиз
отличительных черт его поведения. Однако, надо сознаться, в глубине души
он был поражен. Тому, кто мог бы сорвать с него личину, под которой он
скрывал свою душу даже перед богом, представилась бы такая картина: именно
в это время Баркильфедро начинал приходить к убеждению, что он, человек
ничтожный и вместе с тем так близко стоящий к блистательной герцогине
Джозиане, не в силах нанести ей хоть какой-нибудь удар. Это вызвало в нем
безумный взрыв затаенной ненависти. Он дошел до полного отчаяния. Чем
больше терял он надежду, тем сильнее становилась его ярость. "Грызть
удила" - как верно передают эта слова состояние духа злого человека,
которого гложет сознание собственного бессилия. Баркильфедро был, пожалуй,
готов отказаться если не от желания причинить зло Джозиане, то от своих
мстительных планов; если не от бешеной вражды к ней, то от намерения
ужалить ее. Но какой это позор для него - выпустить из рук добычу! Затаить
в себе злобу, как прячут в ножны кинжал, годный лишь для музея! Какое
горчайшее унижение!
И вдруг, как раз в это самое время (хаос, господствующий во вселенной,
любит такие совпадения!) фляга Хардкванона, перепрыгивая с волны на волну,
попадает в руки Баркильфедро. В неведомом сокрыты какие-то силы, всегда
готовые выполнять веления зла. В присутствии двух равнодушных свидетелей,
двух чиновников адмиралтейства Баркильфедро открывает флягу, находит в ней
пергамент, разворачивает его, читает... Представьте себе только его
сатанинскую радость!
Странно подумать, что море, ветер, водные пространства, приливы и
отливы, бури, штили могут прилагать столько усилий с единственной целью
доставить счастьезломучеловеку.Однакоименнотакойзаговор
осуществлялся целых пятнадцать лет. Непостижимая тайна!Втечение
пятнадцати лет океан беспрерывно работал над этим. Волны передавали одна
другой всплывшую на поверхность флягу, подводные камни сделали все, чтобы
она не разбилась о них и на стекле не появилось ни одной трещины, пробка
осталась цела, морские водоросли не разъели ивовой плетенки, раковины не
стерли слова "Хардкванон", вода не проникла внутрь сосуда, плесень не
покрыла пергамента, сырость не уничтожила написанного - сколько забот
приняла на себя морская пучина! И вот в конечном итоге то, что Гернардус
бросил во тьму, тьма отдала Баркильфедро: послание, предназначенное богу,
попало в руки к дьяволу. Беспредельность злоупотребила доверием человека;
по мрачной иронии судьбы торжество справедливости - превращение покинутого
ребенка, Гуинплена, в лорда Кленчарли - осложнилось победой адской злобы;
судьба совершила благое дело, прибегнув к дурному средству, и заставила
правосудие послужить несправедливости. Отнять жертву у Иакова II - и
отдать ее в руки Баркильфедро. Возвысить Гуинплена только для того, чтобы
унизить Джозиану. Баркильфедро достиг успеха - и для этого в продолжение
стольких лет волны, бурные валы и шквалы бросали, терзали - и уберегли
стеклянную флягу, в которой тесно переплелись жребии стольких людей! Для
этого вступили между собою в сердечное согласие ветры, приливы и бури!
Необъятный, вечно волнующийся океан сотворил это чудо в угоду мерзавцу!
Бесконечность оказалась помощницей жадного червя! Какие мрачные прихоти
бывают порою у судьбы!
Баркильфедро почувствовал прилив титанической гордости. Он говорил
себе, что все было сделано ради него одного. Ему казалось, что он - центр
и цель происшедшего.
Он ошибался. Отдадим справедливость случаю. Не в этом заключался
истинный смысл замечательного происшествия, которым воспользовался в своей
ненависти Баркильфедро. Дело обстояло совсем иначе. Океан, заменив сироте
отца и мать, наслал бурю на его палачей, разбил урку, оттолкнувшую от себя
ребенка, поглотил тех, кто находился на ней, не внимая их мольбам о пощаде
и соглашаясь принять от них только раскаяние; буря получила залог из рук
смерти; прочное судно, хранящее преступления, заменила собою хрупкая
фляга, внутри которой былдокумент,долженствовавшийвосстановить
поруганную справедливость; море, подобно пантере, ставшей кормилицей,
взяло на себя новую роль: оно принялось укачивать не самого ребенка, а его
жребий, в то время как ребенок рос, не подозревая о том, что совершает для
него морская пучина; волны, в которые была брошена бутылка, неусыпно
бодрствовали над этим осколком прошлого, заключавшим в себе грядущее;
ураган осторожно проносился над хрупким сосудом, течения несли его зыбкими
путями среди бездонных глубин; водоросли, буруны, утесы, кипящие пеной
волны взяли под свое покровительство невинное существо; океанский вал
оказался непоколебим, как совесть; хаос восстанавливал порядок; мрак
стремился к торжеству света; тьма содействовала восходу солнца истины;
изгнанник, лежавший в могиле, получил утешение, наследник - законное
наследство: преступное решение короля отменялось, предначертанное свыше
воплощалось в жизнь, беспомощный, брошенный ребенок обрел опекуна в лице
самой бесконечности. Вот что мог бы увидеть Баркильфедро в событии,
приводившем его в такой восторг. Но ничего этого он не видел. Ему и в
голову не приходило, что все это совершилось ради Гуинплена; он решил, что
все было сделано для него, Баркильфедро, и что он вполне заслужил это.
Таковы сатанинские натуры.
Тот, кто удивился бы, что такой хрупкий предмет, как стеклянная фляга,
мог уцелеть, проплавав пятнадцать лет, лишь обнаружил бы недостаточное
знакомство с океаном, который очень кроток по природе. 4 октября 1867 года
в Морбигане, между островом Груа, оконечностью Гаврского полуострова и
утесом Странников, рыбаки из Порт-Луи нашли римскую амфору четвертого
века, которую море разрисовало своими арабесками. Эта амфора проплавала
полторы тысячи лет.
Как ни старался Баркильфедро напустить на себя равнодушный вид, его
изумление могло сравниться только с его радостью.
Все само давалось ему в руки, все было словно нарочно подготовлено. Все
составные части события, которое должно было насытить его ненависть,
оказались к его услугам. Ему оставалось только сблизить их еще больше и
соединить между собой. Такая пригонка - приятное занятие. Чеканная работа.
Гуинплен! Это имя было ему известно. Masca ridens. Как и все, он ходил
смотреть на "Человека, который смеется".Онпрочиталвывескуу
Тедкастерской гостиницы, как читают всякую театральную афишу, привлекающую
к себе внимание толпы; он заметил ее и теперь сразу припомнил ее до
мельчайших подробностей, которые, впрочем, позднее проверил; эта афиша
возникла перед его умственным взором с быстротою электрической искры,
заняла место в его сознании рядом с пергаментом, обнаруженным в бутылке,
как ответ на вопрос, как разгадка загадки, и слова вывески: "Здесь можно
видеть Гуинплена, покинутого в десятилетнем возрасте в ночь на 29 января
1690 года на берегу моря в Портленде" - внезапно озарились для него
апокалиптическим светом. Перед ним на ярмарочной вывескевспыхнула
огромными буквами надпись - "Мене, текел, фарес". Все сложное сооружение,
каким была по существу жизнь Джозианы, сразу рухнуло. Обвал произошел с
молниеносной быстротой. Дэвид Дерри-Мойр терял все. Пэрство, богатство,
могущество, высокое положение - все переходило от лорда Дэвидак
Гуинплену. Все - замки, охоты, леса, особняки, дворцы, поместья, - все, в
том числе и Джозиана, доставалось отныне Гуинплену. А Джозиана! Какой
финал! Кто теперь был предназначен ей? Ей, прославленной, высокомерной
герцогине - площадной шут. Ей, привередливой красавице - урод. Кто мог бы
этого ожидать? Говоря по правде, Баркильфедро был в восторге. Неожиданные
прихоти судьбы, неистощимой на дьявольские выдумки, иногда превосходят
самые злобные замыслы людей. Действительность порой творит настоящие
чудеса. Теперь Баркильфедро казались глупыми и жалкими его недавние мечты.
Его ожидало нечто лучшее.
Если бы предстоящая перемена даже послужила ему во вред, он все равно,
продолжал бы к ней стремиться. Есть злые насекомые, которые жалят, не
только не извлекая из укуса никакой пользы для себя, но даже зная, что
сами умрут от этого. Баркильфедро принадлежал к их числу.
Но в этот раз он действовал не бескорыстно. Лорд Дэвид Дерри-Мойр не
был ему обязан ничем, тогда как лорд Фермен Кленчарли должен был стать его
неоплатным должником. Из покровительствуемого Баркильфедро становился
покровителем. И чьим покровителем? Пэра Англии. У него будет свой
собственный лорд - лорд, созданный им! Баркильфедро твердо рассчитывал,
что сразу же приберет его к рукам. И этот лорд будет морганатическим зятем
королевы! Своим уродством он столько же будет приятен королеве, сколько
противен Джозиане. Благодаря ему и он, Баркильфедро, облачившись в
скромную, солидную одежду, может стать значительной персоной. Он всегда
чувствовал влечение к духовной карьере. Ему так хотелось сделаться
епископом.
А пока он был вполне счастлив настоящим.
Какой блестящий успех! Простая случайность, и каквсеотлично
сложилось! Волны медленно, но верно доставили ему возможность мщения: он
называл это своим мщением! Не напрасно подстерегал он удачу.
Он, Баркильфедро, был подводным утесом, а Джозиана - потерпевшим
крушение судном. Джозиана разбилась оБаркильфедро!Ониспытывал
неописуемый злобный восторг.
Он обладал так называемым даром внушения, который состоит в том, что в
уме другого человека делают как бы надрез, куда влагают собственную мысль;
держась в стороне и не вмешиваясь явно ни во что, Баркильфедро устроил
так, чтобы Джозиана поехала в "Зеленый ящик" и увидела Гуинплена. Это
никак не могло повредить планам Баркильфедро. Напротив, показать фигляра в
окружавшей его унизительной обстановке - это было совсем неплохо придумано
и позднее должно было оказаться острой приправой к тому, что ожидало
Джозиану впереди.
Он заранее потихоньку подготовил все. Он хотел,чтобысобытия
разразились внезапно. Проделанную им работу можно было обозначить только
необычным определением: он стремился вызвать удар грома.
Покончив с предварительными приготовлениями, он позаботился о том,
чтобы все требуемые законом формальности были выполнены. Однако дело не
получило огласки, ибо закон предписывал соблюдать в подобных случаях
строгую тайну.
Произошла очная ставкаХардкванонасГуинпленом;Баркильфедро
присутствовал при этом. Чем она окончилась, читателю известно.
В тот же самый день за леди Джозианой, находившейся в Лондоне,
неожиданно приехала посланная королевой карета, чтобы отвезти герцогиню в
Виндзор, где пребывала в это время Анна. Джозиана, у которой были свои
планы, с удовольствием ослушалась бы приказания ее величества или по
крайней мере отложила бы свою поездку на один день, но придворный этикет
не допускает такого своеволия. Ей пришлось немедленно отправиться в дорогу
и переменить свою лондонскую резиденцию, Генкервилл-Хауз, на виндзорскую -
Корлеоне-Лодж.
Герцогиня Джозиана покинула Лондон как раз в ту самую минуту, когда
жезлоносец явился в Тедкастерскую гостиницу, чтобы арестовать Гуинплена и
отвести его в саутворкское подземелье пыток.
Когда она приехала в, Виндзор, пристав черного жезла, дежуривший у
дверей в приемную королевы, сообщил Джозиане, что ее величество слушает
доклад лорд-канцлера и может принять ее только на следующий день; поэтому
она должна ждать в Корлеоне-Лодже распоряжений ее величества, которые
будут переданы ей лично завтра же утром. Джозиана, весьма раздосадованная,
вернулась к себе, была за ужином в дурном расположениидухаи,
почувствовав приступ мигрени, отослала всех слуг, кроме своего пажа, потом
отпустила и его и легла спать еще засветло.
Уже дома она узнала, что завтра в Виндзоре ожидают лорда Дэвида
Дерри-Мойр, который получил в море приказание королевы немедленно прибыть
ко двору.
3. ВСЯКИЙ, КОГО В ОДНО МГНОВЕНИЕ ПЕРЕБРОСИЛИ БЫ
ИЗ СИБИРИ В СЕНЕГАЛ, ЛИШИЛСЯ БЫ ЧУВСТВ (ГУМБОЛЬДТ)
Нет ничего удивительного в том, что даже самый крепкий и выносливый
мужчина теряет сознание подвлияниемвнезапнойпеременысудьбы.
Неожиданность оглушает человека, как мясник оглушает обухом быка. Франциск
д'Альбескола, тот самый, что разрывал голыми руками железные цепи в
турецких гаванях, целый день пролежал в обмороке, когда его избрали папой.
А ведь расстояние, отделяющее кардинала от папы, меньше расстояния,
отделяющего скомороха от пэра Англии.
Ничто не действует так сильно, как нарушение равновесия.
Когда Гуинплен открыл глаза и пришел в себя, была уже ночь. Он сидел в
кресле посреди просторной комнаты, где стены и потолок были обтянуты
пурпурным бархатом, а пол устлан мягким ковром. Рядом стоял без шляпы и в
дорожном плаще человек с толстым животом - тот, который вышел из-за
колонны в саутворкском подземелье. Кроме него и Гуинплена, никого в
комнате не было. По обеим сторонам от кресла, так близко, что Гуинплен мог
достать до них рукой, стояли два стола, а на них - канделябры с шестью
зажженными восковыми свечами. На одном из столов находились какие-то
бумаги и шкатулка; на другом - золоченое блюдо с закуской: холодная дичь,
вино и бренди.
В высоком, от самого пола до потолка, окне на светлом фоне ночного
апрельского неба вырисовывались колонны, обступившие полукругом парадный
двор с тремя воротами: одними очень широкими и двумя поуже; средние ворота
- для карет - были очень большие, ворота направо - для всадников -
поменьше, а налево - для пешеходов - еще меньше. Все ворота запирались
решетками с блестящими остриями на концах прутьев. Средние ворота были
украшены лепкой. Колонны были, по-видимому, из белого мрамора, так же как
и блестевшие, точно снег, плиты, которыми был вымощен двор; они окаймляли
белым полем какой-то мозаичный узор, еле выделявшийся в полумраке; при
дневном свете этот узор, вероятно, оказался бы гербом, выложенным по
флорентийскомуобразцуизразноцветныхплиток.Балюстрады, то
поднимавшиеся зигзагами кверху, то спускавшиеся вниз, были не чем иным,
как перилами лестниц, соединявших между собою террасы. Над двором высилось
громадное здание замка, очертания которого расплывались в ночной мгле;
вверху, на усеянном звездами небе, выступал резкий силуэт кровля. Видна
была огромная крыша, щипец с завитками, мансарды, похожие на шлемы с
забралами, дымовые трубы, напоминавшие башни, и карнизы со статуями богов
и богинь. В полумраке между колоннами взлетали кверху брызги одного из тех
волшебных водометов, которые, переливаясь с тихим журчанием из бассейна в
бассейн, ниспадают то мелким дождем, то сплошными каскадами, похожи на
ларцы, из которых высыпались драгоценности, и с безрассудной щедростью
разбрасывают во все стороны свои алмазы и жемчуга, словно для того, чтобы
развеять скуку окружающих их статуй. В простенках длинного ряда окон
виднелись барельефы в виде щитов с доспехами и бюсты на подставках. На
цоколях фронтона военные трофеи и каменные шишаки с султанами чередовались
с изображениями богов.
В глубине комнаты, где находился Гуинплен, был с одной стороны
громадный, упиравшийся в самый потолок, камин, а с другой, под балдахином,
- одна из тех непомерно высоких и широких кроватей средневекового стиля,
на которые надо взбираться по ступенькам помоста и где свободно можно
улечься поперек. К помосту этого ложа была придвинута скамейка. Остальная
мебель состояла из кресел, выстроившихся вдоль стен, и расставленных перед
ними стульев. Потолок имел форму купола; в камине, на французский лад,
пылал жаркий огонь; по яркости пламени, по его розовато-зеленым языкам
знаток сразу определил бы, что горят ясеневые дрова - большая роскошь в те
времена; комната была так велика, что два канделябра еле освещали ее.
Несколько дверей, одни с опущенными, другие с приподнятыми портьерами,
вели в смежные комнаты. Вся обстановка, прочная и массивная, носила на
себе отпечаток несколько устаревшей, но великолепной моды времен Иакова I.
Точно так же, как ковер и обивка стен, все в этой комнате было из красного
бархата: полог, балдахин, покрывало кровати, занавеси, скатерти на столах,
кресла, стулья. Никакой позолоты, кроме как на потолке. Там, в самой
середине, блестел огромный чеканной работы круглый щит с ослепительными
геральдическими украшениями; среди них, на двух расположенных рядом
гербах, выделялись баронская корона в виде обруча и корона маркиза. Из
чего были сделаны все эти эмблемы? Из позолоченной меди? Из позолоченного
серебра? Определить было трудно. Они казались золотыми. С темного свода
роскошного потолка этот мрачно сверкающий щит сиял, словно солнце на
ночном небе.
Выросший на воле человек, который дорожит своей свободой, испытывает во
дворце почти то же чувство беспокойства, что и в тюрьме. Это пышное
зрелище вызывает тревогу. Всякое великолепие внушает страх. Кто обитатель
этого царского чертога? Какому исполину принадлежит этот дворец? Гуинплен
все еще не мог прийти в себя, и сердце его сжималось.
- Где я? - произнес он вслух.
Человек, стоявший перед ним, ответил:
- Вы у себя дома, милорд.
4. ЧАРЫ
Для того чтобы всплыть со дна на поверхность, требуется некоторое
время.
Гуинплен был ввергнут в такую глубокую пучину изумления, что сразу
прийти в себя он не мог.
Невозможно в одно мгновение освоиться с неведомым.
Мысли иногда приходят в расстройство точно так же, как войско на войне,
и их так же трудно собрать, как разбежавшихся солдат. Человек чувствует
себя как бы расчлененным на части. Он присутствует при каком-то странном
распаде собственной личности.
Бог - рука, случай - праща, человек - камень. Попробуйте остановиться,
когда вас метнули ввысь.
Гуинплена - да простят нам это сравнение - как бы швыряло от одного
поразительного события к другому. После любовного письма герцогини -
открытие в саутворкском подземелье.
Когда вы вступаете в полосу неожиданностей, готовьтесь к тому, что они
обрушатся на вас одна за другой. Как только перед вами распахнулась эта
страшная дверь, в нее сразу устремляются неожиданности. Как только в стене
пробита брешь, события сразу же врываются в этот пролом. Необычайное не
приходит только один раз.
Необычайное - это мрак. Этот мрак окутывал Гуинплена. То, что с ним
случилось, казалось ему непостижимым. Он видел все сквозь туман, который
заволакивает наше сознание после пережитого нами глубокого потрясения
подобно тому, как после обвала еще стоит в воздухе облако пыли. Это было
действительно сильное потрясение. Он не мог разобраться в окружающем. Но
мало-помалу воздух становится прозрачнее. Пыль оседает. С каждой минутой
ослабевает удивление. Гуинплен напоминал человека, спящего с открытыми
глазами и старающегося разглядеть то, что происходит с ним во сне. Он то
разгонял это облако, то опять давал ему сгущаться, то терял рассудок, то
снова обретал его. Под влиянием неожиданности он переживал те колебания
разума, которые бросают нас из стороны в сторону, заставляя переходить от
понимания к полной растерянности. Кому не случалось наблюдать это качание
маятника в собственном мозгу?
Постепенно мысль Гуинплена стала осваиваться с мраком загадочного
события, подобно тому как ранее его глаза освоились с мраком саутворкского
подземелья. Трудность заключалась в том, что надо было как-то распутать
все эти сбившиеся в один клубок впечатления. Для того чтобы воспринять
нагромождение событий, нужна передышка. Здесь же ее не было: события
обрушивались одно за другим, не давая ни минуты отдыха. Входя в ужасное
саутворкское подземелье, Гуинплен ожидал, что его закуют в кандалы, как
каторжника, а его увенчали короной. Как это могло случиться? Между тем,
чего опасался Гуинплен, и тем, что с ним произошло в действительности,
промежуток времени был слишком мал, все следовало слишком быстро одно за
другим, его испуг чересчур скоро сменился иными чувствами, и он не мог
прийти в себя. Противоположности были слишком разительны. Они как тисками
сдавили рассудок Гуинплена, и он всеми силами старался высвободить его.
Он молчал. Мы не в достаточной мере отдаем себе отчет, насколько силен
инстинкт, заставляющий нас прибегать к молчанию, когда мы чем-нибудь
поражены до глубины души. Тот, кто неговоритничего,способен
противостоять всему. Одно случайно оброненное слово может иногда погубить
все.
Бедняк живет в вечном страхе быть раздавленным. Толпа всегда боится,
что ее кто-то растопчет. А Гуинплен с младенческих лет был частью этой
толпы.
Бывает странное состояние тревоги, выражающеесясловами"что-то
надвигается". Гуинплен находился именно в таком состоянии, когда человек
чувствует, что положение еще не определилось окончательно, когда выжидаешь
чего-то, что еще должно произойти. Смутно настораживаешься. "Что-то
надвигается". Что? - Неизвестно. Кто? Всматриваешься в даль.
Человек с большим животом повторил:
- Вы у себя дома, милорд.
Гуинплен озирался. Когда человек изумлен, он сперва оглядывается
кругом, чтобы удостовериться, что все по-прежнему стоит на своем месте,
затем ощупывает самого себя, чтобы убедиться в собственном существовании.
Да, действительно обращались к нему, но он уже был не он. На нем уже не
было его рабочего костюма, его кожаного нагрудника. На нем был камзол из
серебряной парчи и, судя по ощущению, атласный, расшитый золотом кафтан, в
кармане камзола туго набитый кошелек; поверх узкого, в обтяжку, трико
клоуна - широкие бархатные панталоны, а на ногах башмаки с высокими
красными каблуками. Его не только перенесли во дворец, его переодели с
головы до ног.
Человек продолжал:
- Соблаговолите запомнить, ваша милость, что меня зовут Баркильфедро. Я
чиновник адмиралтейства. Это я вскрыл флягу Хардкванона и извлек из нее
ваш жребий. Так в арабских сказках рыбак выпускает из бутылки великана.
Гуинплен устремил глаза на улыбающееся лицо говорившего.
Баркильфедро продолжал:
- Кроме этого дворца, милорд, вам принадлежит Генкервилл-Хауз - тот
дворец еще роскошнее. Вам принадлежит Кленчарли-Касл, дающий вам титул
пэра и представляющий собою крепость времен Эдуарда Старого. Вы владеете
девятнадцатью округами со всеми входящими в них деревнями и поселянами.
Это дает вам возможность собрать под вашим знаменем лорда и дворянина
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145
146
147
148
149
150
151
152
153
154
155
156
157
158
159
160
161
162
163
164
165
166
167
168
169
170
171
172
173
174
175
176
177
178
179
180
181
182
183
184
185
186
187
188
189
190
191
192
193
194
195
196
197
198
199
200
201
202
203
204
205
206
207
208
209
210
211
212
213
214
215
216
217
218
219
220
221
222
223
224
225
226
227
228
229
230
231
232
233
234
235
236
237
238
239
240
241
242
243
244
245
246
247
248
249
250
251
252
253
254
255
256
257
258
259
260
261
262
263
264
265
266
267
268
269
270
271
272
273
274
275
276
277
278
279
280
281
282
283
284
285
286
287
288
289
290
291
292
293
294
295
296
297
298
299
300
301
302
303
304
305
306
307
308
309
310
311
312
313
314
315
316
317
318
319
320
321
322
323
324
325
326
327
328
329
330
331
332
333
334
335
336
337
338
339
340
341
342
343
344
345
346
347
348
349
350
351
352
353
354
355
356
357
358
359
360
361
362
363
364
365
366
367
368
369
370
371
372
373
374
375
376
377
378
379
380
381
382
383
384
385
386
387
388
389
390
391
392
393
394
395
396
397
398
399
400
401
402
403
404
405
406
407
408
409
410
411
412
413
414
415
416
417
418
419
420
421
422
423
424
425
426
427
428
429
430
431
432
433
434
435
436
437
438
439
440
441
442
443
444
445
446
447
448
449
450
451
452
453
454
455
456
457
458
459
460
461
462
463
464
465
466
467
468
469
470
471
472
473
474
475
476
477
478
479
480
481
482
483
484
485
486
487
488
489
490
491
492
493
494
495
496
497
498
499
500
501
502
503
504
505
506
507
508
509
510
511
512
513
514
515
516
517
518
519
520
521
522
523
524
525
526
527
528
529
530
531
532
533
534
535
536
537
538
539
540
541
542
543
544
545
546
547
548
549
550
551
552
553
554
555
556
557
558
559
560
561
562
563
564
565
566
567
568
569
570
571
572
573
574
575
576
577
578
579
580
581
582
583
584
585
586
587
588
589
590
591
592
593
594
595
596
597
598
599
600
601
602
603
604
605
606
607
608
609
610
611
612
613
614
615
616
617
618
619
620
621
622
623
624
625
626
627
628
629
630
631
632
633
634
635
636
637
638
639
640
641
642
643
644
645
646
647
648
649
650
651
652
653
654
655
656
657
658
659
660
661
662
663
664
665
666
667
668
669
670
671
672
673
674
675
676
677
678
679
680
681
682
683
684
685
686
687
688
689
690
691
692
693
694
695
696
697
698
699
700
701
702
703
704
705
706
707
708
709
710
711
712
713
714
715
716
717
718
719
720
721
722
723
724
725
726
727
728
729
730
731
732
733
734
735
736
737
738
739
740
741
742
743
744
745
746
747
748
749
750
751
752
753
754
755
756
757
758
759
760
761
762
763
764
765
766
767
768
769
770
771
772
773
774
775
776
777
778
779
780
781
782
783
784
785
786
787
788
789
790
791
792
793
794
795
796
797
798
799
800
801
802
803
804
805
806
807
808
809
810
811
812
813
814
815
816
817
818
819
820
821
822
823
824
825
826
827
828
829
830
831
832
833
834
835
836
837
838
839
840
841
842
843
844
845
846
847
848
849
850
851
852
853
854
855
856
857
858
859
860
861
862
863
864
865
866
867
868
869
870
871
872
873
874
875
876
877
878
879
880
881
882
883
884
885
886
887
888
889
890
891
892
893
894
895
896
897
898
899
900
901
902
903
904
905
906
907
908
909
910
911
912
913
914
915
916
917
918
919
920
921
922
923
924
925
926
927
928
929
930
931
932
933
934
935
936
937
938
939
940
941
942
943
944
945
946
947
948
949
950
951
952
953
954
955
956
957
958
959
960
961
962
963
964
965
966
967
968
969
970
971
972
973
974
975
976
977
978
979
980
981
982
983
984
985
986
987
988
989
990
991
992
993
994
995
996
997
998
999
1000