смеха. Нигде нельзя было встретить более жизнерадостной суматохи. Владелец
гостиницы и его слуга разрывались на части, без конца наливая посетителям
эль, стаут и портер. По вечерам в низенькой зале светились все окна и не
оставалось ни одного свободного столика. Пели, горланили; старинный камин
с железной решеткой, доверху набитый углем, пылал ярким пламенем. Харчевня
казалась вместилищем огня и шума.
Во дворе, то есть в театре, толпа была еще гуще.
Вся публика пригорода, все население Саутворка валом валилона
"Побежденный хаос", так что к моменту поднятия занавеса, иными словами -
когда опускалась подъемная стенка "Зеленого ящика", все места были заняты,
окна битком набиты зрителями, галерея переполнена. Не видно было ни одной
плиты на мощеном дворе: сплошная масса голов скрывала все.
Только ложа для знати по-прежнему оставалась пустой.
Вот почему в том месте, где находился как бы центр балкона, зияла
черная дыра - на актерском языке это называется "провалом". Ни души. Всюду
толпа, а здесь - никого.
И вот однажды вечером здесь кто-то появился.
Это было в субботу - в день, когда англичане спешат развлечься в
предвидении воскресной скуки. В зале яблоку негде было упасть.
Мы говорим "в зале". Шекспир тоже долгое время давал представления во
дворе гостиницы и называл его залом.
В ту минуту, когда раздвинулся занавес и начался пролог "Побежденного
хаоса", Урсус, находившийся в это время на сцене вместе с Гомо и
Гуинпленом, по обыкновению окинул взором публику и поразился.
Отделение "для знати" было занято.
Посреди ложи в кресле, обитом утрехтским бархатом, сидела женщина.
Рядом с ней не было никого, и казалось, она одна наполняет собой ложу.
Есть существа, которые излучают сияние. Так же как и Дея, эта женщина
вся светилась, но совсем по-иному. Дея была бледна, эта женщина - румяна.
Дея была занимающимся рассветом, эта женщина - багряной зарей. Дея была
прекрасна, эта женщина - ослепительна. Деябылавсяневинность,
целомудрие, белизна, алебастр; эта женщина была пурпуром, и чувствовалось,
что она не боится краснеть. Излучаемый ею свет как бы изливался за пределы
ложи, а она неподвижно сидела в самом центреее,торжественная,
невозмутимая, словно идол.
В этой грязной толпе она сверкала точно драгоценный карбункул, она
распространяла вокруг себя такой блеск, что все остальное тонуло во мраке:
она затмевала собою тусклые лица окружающих. Перед ее великолепием меркло
все.
Все глаза были устремлены на нее.
Среди зрителей находился и Том-Джим-Джек. Он, как и все другие, исчезал
в сиянии ослепительной незнакомки.
Женщина, приковавшая к себе сначала внимание публики, отвлекла ее от
спектакля и этим несколько помешала первому впечатлению от "Побежденного
хаоса".
Хотя тем, кто сидел близко от нее, она и казалась видением, это была
самая настоящая женщина. Быть может, даже слишком женщина. Она была
высока, довольно полна; ее плечи и грудь были обнажены, насколько это
позволяло приличие. В ушах сверкали крупные жемчужные серьги с теми
странными подвесками, которые называются "ключами Англии". Платье на ней
было из сиамской кисеи, затканной золотом, - чрезвычайная роскошь, ибо
такое платье стоило тогда не менее шестисот экю. Большая алмазная застежка
придерживала сорочку, по нескромной моде того времени еле прикрывавшую
грудь; сорочка была из тончайшего фрисландского полотна, из которого Анне
Австрийской шили простыни,свободнопроходившиесквозьперстень.
Незнакомка была как бы в панцире из рубинов, среди которых было несколько
неграненых; юбка ее тоже сверкала множеством нашитых на ней драгоценных
каменьев. Ее брови были подведены китайской тушью, а руки, локти, плечи,
подбородок, ноздри, края век, мочки ушей, ладони, кончикипальцев
нарумянены, и это обилие красноватых тонов придавало ей что-то чувственное
и вызывающее. Во всей ее наружности проглядывало непреклонное желание быть
прекрасной. И она в самом деле была прекрасна, прекрасна до ужаса. Это
была пантера, способная притвориться ласковой кошечкой. Один глаз у нее
был голубой, другой - черный.
Гуинплен, так же как и Урсус, не спускал глаз с этой женщины.
"Зеленый ящик" являл собой в известной мере зрелище фантастическое.
"Побежденный хаос" воспринимался скореекаксновидение,чемкак
театральное представление.
Урсус и Гуинплен уже привыкли к тому, что для публики они - нечто вроде
видения; теперь видение являлось им самим; призрак был в зрительном зале;
настала их очередь испытать смятение. Они, которые завораживали других,
теперь были заворожены сами.
Женщина смотрела на них, и они смотрели на нее.
Благодаря значительному расстоянию, отделявшему их от нее, и полумраку
в "театральном зале", ее очертания терялись в световой дымке; казалось,
это галлюцинация. Да, без сомнения, это была женщина, но не пригрезилась
ли она им? Это вторжение света в их мрачное существование ошеломило их.
Казалось, неведомая планета залетела к ним из неких блаженных миров. Она
казалась очень большой, благодаря исходящему от нее сиянию. Женщина вся
сверкала, как сверкает Млечный Путь на ночном небе. Драгоценные камни на
ней казались звездами. Алмазная застежка была как будто одной из Плеяд.
Великолепные очертания ее груди представлялись чем-то сверхъестественным.
При одном только взгляде на это звездное существо мгновенно возникало
леденящее ощущение близости к сферам вечного блаженства. Как будто с
райских высот склонялось это непреклонное и спокойное лицо над убогим
"Зеленым ящиком" и его жалкими зрителями. Острое любопытство к тому, что
она видит, и снисхождение к любопытству черни отражались на этом лице
небожительницы. Сойдя с горних высот, она позволяла земным тварям взирать
на себя.
Урсус, Гуинплен, Винос, Фиби, толпа - все затрепетали, ослепленные этим
блеском; только Дея, погруженная в вечную ночь, ни о чем не знала.
Эта женщина вызывала мысль о призраке, хотя в ее наружности не было
ничего такого, что обычно связывают с этим словом: ничего призрачного,
ничего таинственного, ничего воздушного, никакой дымки; это было розовое,
свежее, цветущее здоровьем привидение, и, однако, свет падал на нее таким
образом, что с того места, где находились Урсус и Гуинплен, она казалась
им чем-то нереальным. Такие упитанные призраки действительно существуют:
они именуются вампирами. Иная королева, которая тоже кажется толпе
прелестным видением и пожирает по тридцати миллионов в год, высасывая их
из народа, отличается таким же завидным здоровьем.
Позади этой женщины в полумраке стоял ее грум, el mozo [слуга (исп.)],
маленький человечек с детским личиком, бледный, хорошенький и серьезный.
Очень юные и вместе с тем очень степенные слуги были в то время в моде.
Грум был одет с головы до ног в бархат огненно-красного цвета; на его
обшитой золотом шапочке красовался пучок вьюрковых перьев, что было
отличительным признаком челяди знатных домов и свидетельствовало о высоком
положении его госпожи.
Лакей - неотъемлемая часть господина, и потому в тени этой женщины
нельзя было не заметить ее пажа-шлейфоносца. Нашапамятьнередко
удерживает многое без нашего ведома; Гуинплен и не подозревал, что пухлые
щеки, важный вид и обшитая галуном, украшенная перьями шапочка маленького
пажа запечатлелись в его памяти. Впрочем, грум вовсе не старался привлечь
к себе чьи-либо взоры: обращать на себя внимание -значитбыть
непочтительным; он невозмутимо стоял в глубине ложи, около самой двери,
держась как можно дальше от своей госпожи.
Хотя ее muchacho [мальчик-слуга (исп.)], ее паж, и находился при ней,
казалось, что женщина в ложе совершенно одна: слуги в счет не идут.
Как ни велико было впечатление, произведенное незнакомкой, появление
которой, казалось, входило в спектакль, развязка "Побежденного хаоса"
потрясла зрителей еще сильнее. Эффект, как всегда, был неотразим. Быть
может, благодаря присутствию в зале блистательной зрительницы (ведь
зритель иногда является участником спектакля) публика была особенно
наэлектризована. Смех Гуинплена в этот вечер казался заразительнее, чем
когда бы то ни было. Все присутствующие покатывались от хохота в
неописуемом припадке судорожного веселья, и среди всех голосов резко
выделялся зычный смех Том-Джим-Джека.
И только незнакомка, просидевшая весь вечер неподвижно, как статуя,
глядя на сцену пустыми глазами призрака, ни разу не улыбнулась. Да, это
был призрак, но призрак яркий, будто солнечный спектр.
Когда представление окончилось и стенка фургона была поднята, обитатели
"Зеленого ящика" собрались, по обыкновению, в своем тесном кругу, и Урсус
высыпал из мешка на уже приготовленный для ужина стол всю выручку. И вдруг
в куче медных монет засверкала испанская золотая унция.
- Она! - воскликнул Урсус.
Среди позеленевших медных грошей золотая унция действительно сияла,
подобно той женщине среди серой толпы.
- Она заплатила за свое место квадрупль! - продолжал восхищенный Урсус.
В эту минуту в "Зеленый ящик" вошел хозяин гостиницы; просунув руку в
заднее окошко фургона, он отворил в стене форточку, о которой мы упоминали
и которая находилась на уровне окна, благодаря чему из нее видна была вся
площадь. Он молча поманил к себе Урсуса и знаками показал ему, чтобы тот
взглянул на площадь. От харчевни быстро отъезжала нарядная карета с
роскошной упряжкой и лакеями в шляпах, разукрашенных перьями, и с факелами
в руках.
Почтительно придерживая большим и указательным пальцами квадрупль,
Урсус показал его дядюшке Никлсу и произнес:
- Это богиня.
Затем его взор упал на карету, заворачивавшую за угол, на крышке
которой свет от факелов освещал восьмиконечную корону.
Тогда он воскликнул:
- Это больше, чем богиня! Это герцогиня!
Карета скрылась из виду. Стук колес замер вдали.
Несколько мгновений Урсус стоял неподвижно, восторженно воздевая кверху
руку с квадруплем, словно дарохранительницу, - тем самым жестом, каким
возносят святые дары.
Потом положил монету на стол и, не сводя с нее глаз, заговорил о
"госпоже". Хозяин гостиницы отвечал на его вопросы. Да, это герцогиня. Ее
титул известен. А имя? Имени никто не знает. Но Никлс рассмотрел вблизи
карету с гербами и лакеев в шитых золотом ливреях. На кучере парик -
точь-в-точь как у лорд-канцлера. Карета редко встречающегося образца,
который в Испании называется "повозка-гробница", - великолепный экипаж с
верхом, напоминающим по форме крышку гроба, увенчанную короной. Грум был
такой крошечный, что вполне свободно помещался на подножке кареты с
наружной стороны дверцы. Эти миловидные существа носят обычно шлейфы
знатных дам; иногда же им поручают носить и любовные послания. Заметил ли
кто пучок вьюрковых перьев на его шапочке? Вот бесспорный признак
знатности его госпожи. Всякий, кто, не имея на то права, украсит головной
убор своего слуги такими, перьями, платит штраф. Никлс видел вблизи и
самое даму. Настоящая королева. Такое богатство не может не красить
человека. И кожа становится белей, и взгляд более гордым, и поступь
благороднее, и движения уверенней. Ничто не в состоянии сравниться с
надменным изяществом вечно праздных рук. Никлс описывал великолепие этой
белой с голубыми жилками кожи, шею, плечи незнакомки, ее румяна, жемчужные
серьги, прическу, волосы, припудренные золотымпорошком,несчетное
множество драгоценных камней, рубинов, алмазов.
- Они блестят не так ярко, как ее глаза, - пробормотал Урсус.
Гуинплен молчал.
Дея слушала.
- И знаете, что удивительнее всего? - сказал трактирщик.
- Что? - спросил Урсус.
- Я видел, как она садилась в карету.
- Ну и что?
- Она села не одна.
- Вот как!
- С ней сел еще один человек.
- Кто?
- Угадайте.
- Король? - сказал Урсус.
- Прежде всего, - заметил дядюшка Никлс, - у нас теперь нет короля.
Нами правит королева. Угадайте же, кто сел в карету этой герцогини.
- Юпитер, - сказал Урсус.
Трактирщик ответил:
- Том-Джим-Джек.
- Том-Джим-Джек? - вырвалось у Гуинплена, не проронившего до этой
минуты ни слова.
Все были поражены. Наступило молчание. И в этой тишине вдруг раздался
тихий голос Деи:
- Нельзя ли больше не пускать сюда эту женщину?
8. ПРИЗНАКИ ОТРАВЛЕНИЯ
"Призрак" больше не возвращался.
Он не вернулся в ложу, но снова возник в душе Гуинплена.
Гуинплен был в некотором смятении.
Ему показалось, что он впервые в жизни увидал женщину.
И, сразу же отдавшись необычным грезам, он наполовинусовершил
грехопадение. Надо остерегаться, грез, овладевающих нами против нашей
воли. Мечта обладает таинственностью и неуловимостью аромата. По отношению
к мысли она - то же, что благоухание туберозы. Порою она одурманивает,
словно ядовитый аромат, и проникает в мысли, словно угар. Грезами можно
отравиться так же, как цветами. Упоительное самоубийство, восхитительное и
ужасное!
Дурные мысли - самоубийство души. В них-то и заключается отрава. Мечта
привлекает вас, обольщает, заманивает, затягивает в свои сети, затем
превращает вас в своего сообщника: она делает вас соучастником в обмане
совести. Она одурманивает, а потом развращает. О ней можно сказать то же,
что об азартной игре. Сперва человек бывает жертвой мошенничества, затем
начинает плутовать сам.
Гуинплен предался мечтам.
Он никогда не видел Женщины.
Он видел лишь тень ее в женщинах простонародья и видел душу ее в Дее.
Теперь он увидел настоящую женщину.
Он увидел теплую, нежную кожу, под которой чувствовалось биение пылкой
крови; очертания тела, пленяющие четкостью мрамора и плавными изгибами
волны; высокомерно-бесстрастное лицо, выражающее одновременно и призыв и
отказ, лицо с ослепительно прекрасными чертами; волосы, точно озаренные
отблеском пожара; изящество наряда, пробуждающего трепет сладострастия;
обольстительную полунаготу; надменное желание воспламенять вожделения
завороженной толпы, но только издали; неотразимое кокетство; влекущую
неприступность; искушение, идущее рука об руку с предвидением гибели;
обещание чувствам и угрозу рассудку; сложное чувство тревоги, порожденное
страстным влечением и страхом. Он только что видел все это. Он только что
видел женщину.
То, что он только что видел, было и больше и меньше, чем женщина. То
была влекущая женская плоть - и в то жевремябогиняОлимпа.
Олицетворенная чувственность и красота небожительницы.
Ему воочию предстала тайна пола.
И где? За пределами досягаемого.
В бесконечном отдалении от него.
Какая насмешка судьбы: душу, эту небесную сущность, он держал в руках,
она принадлежала ему, - это была Дея; женскую плоть, эту сущность земную,
он только видел издали, на недосягаемой высоте, - это была та женщина.
Герцогиня!
"Больше, чем богиня", - так сказал о ней Урсус.
Какая высота!
Даже в мечтах было бы страшно взобраться на такую крутизну.
Неужели он так безрассуден, что думает об этой незнакомке? Он старался
побороть эти чары.
Он вспоминал все, что рассказывал ему Урсус о жизни этих высоких, почти
царственных особ; разглагольствования философа, казавшиеся ему до сих пор
не заслуживающими внимания, теперь становились вехами его размышлений, -
наша память нередко бывает прикрыта лишь тончайшей пеленой забвения,
сквозь которую в нужную минуту нам удается разглядеть то, что погребено
под нею; Гуинплен старался представить себе высший свет, мир знати, к
которому принадлежала эта женщина, этот мир, стоящий неизмеримо выше мира
низшего, мира простого народа, к которому принадлежал он сам. Да и
принадлежал ли он к народу? Не был ли он, скоморох, ниже даже тех, кто
находится в самом низу? Впервые с тех пор, как он стал мыслить, у него
сжалось сердце от сознания своего низкого положения, от того, что теперь
мы назвали бы чувством унижения. Картины, набросанные Урсусом, его
восторженные лирические описания замков, парков, фонтанов и колоннад, его
подробные рассказы о богатстве и могуществе знати оживали в памяти
Гуинплена, наполняясь образами, в которых действительность смешивалась с
фантазией. Он был одержим видениями этих заоблачных высот. Ему казалось
химерой, что человек может быть лордом. А между тем такие люди существуют.
Невероятно, просто невероятно! На свете есть лорды! Созданы ли они из
плоти и крови, как все люди? Вряд ли. Он чувствовал, что находится в
глубоком мраке, что он окружен со всех сторон стеною; словно человек,
брошенный на дно колодца, он видел там, в зените, над самой головой,
ослепительное смешение лазури, света и видений - обиталище олимпийцев, и в
самом центре этого лучезарного мира сияла она, герцогиня.
Он испытывал к этой женщине какое-то странное чувство, в котором
непреодолимое влечение было неотделимо от сознания ее недоступности. И он
без конца мысленно возвращался к этой вопиющей нелепости: ощущать душу
близ себя, рядом с собой, тесно соприкасаясь с ней на каждом шагу, плоть
же видеть только в идеальной сфере, в области недосягаемого.
Ни одна из этих мыслей не была совершенно четкой. Это был какой-то
туман, где все было зыбко, где все ежеминутно меняло очертания. Это было
глубокое смятение чувств.
Впрочем, ему ни разу не приходило в голову сделать попытку приблизиться
к герцогине. Даже в мечтах не разрешил бы он себе подняться на такую
высоту. И это было его счастьем.
Ведь стоит лишь раз поставить ногу на ступень этой лестницы, чтобы ее
дрожание навсегда помутило ваш рассудок: думаешь, что восходишь на Олимп,
а попадаешь в Бедлам. Явственное вожделение привело бы Гуинплена в ужас.
Но ничего подобного он не испытывал.
Да и увидит ли он еще когда-нибудь эту женщину? По всей вероятности,
никогда. Влюбиться в зарницу, вспыхнувшую на горизонте, - на такое безумие
не способен никто. Плениться звездой - это все-таки еще понятно: ее
увидишь снова, она опять появится в небе на том же месте. Но можно ли
загореться страстью к промелькнувшей молнии?
В его душе одна мечта сменялась другою. В них то возникал, то вновь
исчезал образ этого божества, этой величественной, лучезарной женщины,
сияющей из глубины ложи. Он то думал о ней, то забывал, то отвлекался
чем-нибудь другим, и снова возвращался все к тем же мыслям. Они будто
баюкали его, но не могли усыпить.
Это не давало ему спать в течение нескольких ночей. Бессонница, как и
сон, полна видений.
Нет почти никакой возможности выразить точнымисловаминеясные
процессы, протекающие в нашем мозгу. Слова неудобны именно тем, что
очертания их резче, чем контуры мысли. Не имея четких контуров, мысли
зачастую сливаются друг с другом; слова - иное дело. Поэтому какая-то
смутная часть нашей души всегда ускользает от слов. Слово имеет границы, у
мысли их нет.
Наш внутренний мир так смутен и необъятен, что происходившее в душе
Гуинплена не имело почти никакого отношения к Дее. Дея оставалась
средоточием его помыслов, она была священной; ничто не могло коснуться ее.
А между тем, - душа человека вся соткана из таких противоречий, - в нем
происходила борьба. Сознавал ли он это?Вероятно,толькосмутно
догадывался.
В самой глубине души, в наиболее уязвимом ее месте, там, где у каждого
легко может возникнуть трещина, он чувствовал столкновение противоположных
желаний. Для Урсуса все это было бы ясно. Гуинплену былотрудно
разобраться в этом.
Два инстинкта боролись в нем: влечение к идеалу и влечение к женщине.
На мосту, перекинутом через бездну, подобные поединки между ангелом белым
и ангелом черным происходят нередко.
Наконец черный ангел был низвергнут.
Однажды как-то сразу Гуинплен перестал думать о незнакомке.
Борьба двух начал, схватка между земной и небесной сущностью Гуинплена
произошла в тайниках его души, на такой ее глубине, что почти не достигла
его сознания.
Несомненным было лишь одно: ни на мгновение не переставал он обожать
Дею.
Когда-то давно - чудилось ему - он пережил какое-то смятение, его кровь
кипела, но теперь с этим было покончено. Осталась только Дея.
Гуинплен даже удивился бы, если б ему сказали, что Дея хотя одну минуту
была в опасности.
Неделю или две спустя призрак, который, казалось, угрожал этим двум
существам, исчез бесследно.
Сердце Гуинплена снова пламенело одной любовью к Дее.
К тому же, как мы уже говорили, герцогиня больше не возвращалась.
Урсус находил это в порядке вещей. "Дама с квадруплем" - явление
необычное. Такое существо входит однажды, платит за место золотой, потом
исчезает бесследна. Жизнь была бы слишком хороша, если б это повторялось.
Что касается Деи, она ни разу даже не упомянула больше о той женщине,
отошедшей в прошлое. Она, вероятно, прислушивалась к разговорам; вздохи
Урсуса и время от времени вырывавшиесяунегомногозначительные
восклицания: "Не каждый же день получать золотые унции!" пробудили в ней
смутный страх. Она теперь больше никогда не заговаривала о незнакомке. В
этом сказывался глубокий инстинкт. Порою душа безотчетно принимает меры
предосторожности, тайна которых ей не всегда бывает ясна. Когда молчишь о
ком-нибудь, кажется, что этим отстраняешь его от себя. Расспрашивая о нем,
боишься привлечь его. Можно оградить себя молчанием, как ограждаешь себя,
запирая дверь.
Происшествие было забыто.
Следовало ли придавать ему какое-либо значение? Произошло ли это на
самом деле? Можно ли было сказать, что между ГуинпленомиДеей
промелькнула какая-то тень? Дея не знала об этом, а Гуинплен уже забыл.
Нет. Ничего и не было. Образ герцогини растаял в отдалении, словно только
померещился им. Просто Гуинплен замечтался на минуту, а теперь очнулся от
грез. Рассеявшиеся мечты, как и рассеявшийся туман, не оставляют следов, и
после того, как туча пронеслась мимо, любовь в душе испытывает не больше
ущерба, чем солнце в небе.
9. ABYSSUS ABYSSUM VOCAT - БЕЗДНА ПРИЗЫВАЕТ БЕЗДНУ
Исчезло и другое лицо - Том-Джим-Джек. Он вдруг перестал появляться в
Тедкастерской гостинице.
Люди, которым их общественное положение позволяло видеть обе стороны
великосветской жизни лондонской знати, вероятно заметили, что в то же
самое время в "Еженедельной газете", между двумя выписками из приходских
метрических книг, появилось известие об "отъезде лорда Дэвида Дерри-Мойр,
коему, согласно повелению ее величества", предстояло сновапринять
командование фрегатом, крейсирующим в составе "белой эскадры" у берегов
Голландии.
Урсус заметил, что Том-Джим-Джек больше не посещает "Зеленый ящик"; это
очень занимало его. Том-Джим-Джек не показывался с того дня, как уехал в
одной карете с дамой, заплатившей квадрупль. Конечно, этот Том-Джим-Джек,
похищавший герцогинь, был загадкой. Как было бы интересно углубиться в
исследование такого происшествия! Сколько тут возникало вопросов! Сколько
можно было бы высказать по этому поводу замечаний! Именно потому Урсус и
не обмолвился ни словом.
Немало повидав на своем веку, он знал, как жестоко можно обжечься на
дерзком любопытстве. Любопытство всегда должно соразмеряться с положением
любопытствующего. Подслушивая - рискуешь ухом, подсматривая - рискуешь
глазом. Ничего не видеть и ничего не слышать - самое благоразумное.
Том-Джим-Джек сел в княжескую карету, хозяин гостиницы видел, как он
садился. Матрос, занявший место рядом с леди, казался каким-то чудом, и
это заставило Урсуса насторожиться. Прихоти знатных людей должны быть
священны для лиц низкого звания. Всем этим существам, пресмыкающимся во
прахе, всем, кого высокородные люди называют чернью, не остается ничего
лучшего, как забиться в свою нору, когда они замечаютчто-нибудь
необычайное. Лишь тот в безопасности, кто сидит смирно. Закройте глаза,
если вам не посчастливилось родиться слепым; заткните уши, если, на свою
беду, вы не глухи; крепко держите язык за зубами, если вы не настолько
совершенны, чтобы быть немым. Великие мира сего становятся тем, чем им
хочется быть, малые - чем могут; посторонимся же перед неведомым. Не будем
тревожить мифологию, не будем доискиваться смысла видимыхявлений;
почтительно преклонимся перед их показной стороной. Оставим досужие толки
об угасании или рождении светил, происходящем в высоких сферах по
причинам, нам неизвестным. Для нас, ничтожных людишек, это по большей
части оптический обман. Метаморфозы - дело богов; внезапные превращения и
исчезновения случайно встреченных знатных особ, парящих где-то в высоте
над нами, - туманные события, понять которые невозможно, а изучать опасно.
Излишнее внимание раздражает олимпийцев, занятых своими развлечениями и
причудами; берегитесь, удар грома может разъяснить вам лучше слов, что
бык, к которому вы слишком пристально присматриваетесь, не кто иной, как
Юпитер. Не будем же распахивать складки серой мантии, облекающей страшных
властителей наших судеб. Равнодушие - это благоразумие. Не шевелитесь - в
этом ваше спасение. Притворитесь мертвым, и вас не убьют. К этому сводится
мудрость насекомого. Урсус следовал ей.
Хозяин гостиницы, чрезвычайно заинтригованный, однажды обратился к
Урсусу:
- А знаете, Том-Джим-Джек что-то больше не показывается.
- Вот как? - ответил Урсус. - А я и не заметил.
Никлс пробормотал что-то, должно быть не слишком почтительное, насчет
близости Том-Джим-Джека к герцогской карете, но так как его слова
показались Урсусу слишком неосторожными, старик притворился, будто не
расслышал их.
Однако Урсус был слишком артистической натурой, чтобы не-сожалеть о
Том-Джим-Джеке. Он был доизвестнойстепениразочарован.Своими
впечатлениями он поделился только с Гомо, единственным наперсником, в чьей
скромности он был уверен. Он шепнул на ухо волку:
- С тех пор, как Том-Джим-Джек больше не приходит, я ощущаю пустоту как
человек и холод как поэт.
Излив свою печаль дружескому сердцу, Урсус почувствовал некоторое
облегчение.
Он ни звуком не обмолвился об этом в разговоре с Гуинпленом, а тот в
свою очередь ни разу не упомянул о Том-Джим-Джеке.
В самом деле, Гуинплен был всецело поглощен Деей, и егомало
интересовал Том-Джим-Джек.
С каждым днем Гуинплен все больше забывал о незнакомке. Что касается
Деи, она и не подозревала о смятении, овладевшем на короткий срок душою ее
возлюбленного. К этому же времени прекратились и всякие слухи о заговоре
против "Человека, который смеется", о каких бы то ни было жалобах на него.
Ненавистники, по-видимому, успокоились. Все волнения улеглись и в "Зеленом
ящике" и вокруг него. Комедианты и священники точно сквозьземлю
провалились. Замерли последние раскаты грома. Успеху бродячей труппы уже
не грозило ничто. Иногда в человеческой судьбе внезапно наступает такая
полоса безмятежной тишины. Ни малейшая тень не омрачала в это время
безоблачного счастья Гуинплена и Деи. Мало-помалу оно дошло до той точки,
где останавливается всякий рост. Есть слово, обозначающее такое состояние,
- апогей. Подобно морскому приливу, счастье порою достигает своего высшего
уровня. Единственное, что еще тревожит вполне счастливых людей, - это
мысль о том, что за приливом неизбежно следует отлив.
Опасности можно избежать двумя способами: либо стоять очень высоко,
либо очень низко. Второй способ едва ли не лучше первого. Инфузорию
раздавить труднее, чем настигнуть стрелою орла. Если кто-нибудь на земле
мог благодаря своему скромному положению чувствовать себя в безопасности,
- это были, как мы уже сказали, Гуинплен и Дея: никогда это чувство
безопасности не было полнее, чем в ту пору. Они все больше и больше жили
друг другом, отражаясь - он в ней, она в нем. Сердце впитывает в себя
любовь, словно некую божественную соль, сохраняющую его; этим объясняется
нерасторжимая связь двух существ, полюбивших друг друга на заре жизни, и
свежесть любви, продолжающейся и в старости. Любовь как бы бальзамируется.
Дафнис и Хлоя превращаются в Филемона и Бавкиду. Такая старость, когда
вечерняя заря походит на утреннюю, невидимому ждала Гуинплена и Дею. А
пока они были молоды.
Урсус наблюдал эту любовь, как медик, производящий наблюдения в
клинике. У него был, как выражались в то время, "гиппократовский взгляд".
Он останавливал на хрупкой и бледной Дее свой проницательный взор и
бормотал себе под нос:
- Какое счастье, что она счастлива!
Другой раз он говорил:
- Она счастлива, это необходимо для ее здоровья!
Он покачивал головой и иногда принимался читать Авиценну в переводе
Вописка Фортуната, изданном в Лувене в 1650 году, - старинный фолиант, в
котором его интересовал раздел, трактующий о "сердечных недугах".
Дея быстро уставала, часто у нее выступала испарина, она легко впадала
в дремоту и, как помнит читатель, всегда отдыхала днем. Однажды, когда она
опала на медвежьей шкуре, а Гуинплена не было в "Зеленом ящике", Урсус
осторожно наклонился над ней и приложил ухо к ее груди в том месте, где
находится сердце. Он послушал несколько мгновений, потом, выпрямившись,
прошептал:
- Малейшее потрясение для нее опасно. Болезнь быстрыми шагами пошла бы
вперед.
Толпа продолжала стекаться на представления "Побежденного хаоса". Успех
"Человека, который смеется" казался нескончаемым. Все опешили посмотреть
Гуинплена, и теперь это были уже не только жители Саутворка, но в какой-то
мере и Лондона. Публика теперь собиралась смешанная: она не состояла уже
из одних только матросов и возчиков; по мнению дядюшки Никлса, бывшего
знатоком всякого сброда, в толпе зрителей бывали теперь и дворяне и даже
баронеты, переодетые простолюдинами. Переодевание - одно из излюбленных
развлечений знати; в то время оно было в большой моде. Появление
аристократии среди черни было хорошим признаком и свидетельствовало о том,
что "Человек, который смеется" завоевывает и Лондон. Положительно, слава
Гуинплена уже проникала в круги высокородной публики. В этом не было
никаких сомнений. В Лондоне только и говорили, что о "Человеке, который
смеется". О нем говорили даже в "Могок-клубе", где бывали только лорды.
В"Зеленомящике"обэтомнеподозревали;егообитатели
довольствовались собственным счастьем. Для Деи было высшим блаженством
каждый вечер прикасаться к курчавым, непокорным волосам Гуинплена. В любви
главное - привычка. В ней сосредоточивается вся жизнь.Ежедневное
появление солнца - привычка вселенной. Вселенная - влюбленная женщина, и
солнце - ее возлюбленный.
Свет - ослепительная кариатида, поддерживающая весь мир. Каждый день -
это длится только одно божественное мгновение - земля, еще в покрове ночи,
опирается на восходящее солнце. Слепая Дея испытывала такое же чувство
возврата тепла и возрождения надежды в ту минуту, когда прикасалась рукой
к голове Гуинплена.
Быть двумя безвестными, боготворящими друг друга; любить в совершенном
безмолвии - да так и целая вечность прошла бы незаметно!
Однажды вечером, по окончании спектакля, Гуинплен, изнемогая от избытка
блаженства, от которого, как от опьяняющего аромата цветов, сладостно
кружится голова, бродил, как обычно, по лугу, неподалеку от "Зеленого
ящика". Бывают часы, когда сердце до того переполнено чувствами, что уже
не в силах вместить их. Ночь была темна и безоблачна; в небе ярко сияли
звезды. Площадь была безлюдна; сон и забвение безраздельно царили в
деревянных бараках, разбросанных по всему пространству Таринзофилда.
В одном лишь месте горел огонь: это был фонарь Тедкастерской гостиницы,
полуоткрытая дверь которой поджидала возвращения Гуинплена.
На колокольнях пяти саутворкских приходских церквей только что пробило
полночь; на каждой колокольне бой часов не совпадал по времени с
остальными и отличался от них по звуку.
Гуинплен думал о Дее. Да и о чем другом мог он еще думать? Но в этот
вечер он чувствовал какое-то странное смятение; весь во власти очарования,
к которому примешивалась и тревога, он думал о Дее иначе, чем всегда, он
думал о ней, как думает мужчина о женщине. Он упрекал себя за это. Ему
казалось, что это принижает его любовь. В нем глухо начинало бродить
желание. Сладостное и повелительное нетерпение. Он переходил незримую
границу, по одну сторону которой - девственница, а по другую - женщина. Он
тревожно вопрошал себя, он как бы внутренне краснел. Прежний Гуинплен
мало-помалу изменился; сам того не сознавая, он возмужал. Прежде стыдливый
юноша, он испытывал теперь смутное, волнующее влечение. У нас есть ухо,
обращенное к свету, - им мы внемлем голосу разума, - и другое, обращенное
в сторону тьмы, которым мы прислушиваемся к тому, что говорит инстинкт;
именно в это ухо, служившее рупором мрака, неведомые голоса настойчиво
шептали что-то Гуинплену. Как бы ни был чист душою юноша, мечтающий о
любви, между ним и его мечтою встанет в конце концов некий телесный образ
женщины. Грезы его теряют свою безгрешность. Им овладевают стремления,
внушаемые самой природой, в которых он сам боится себе признаться.
Гуинплена страстно влекло к живой, телесной прелести женщины, которая
является источником всех наших искушений и которой недоставало бесплотному
образу Деи. В горячке, казавшейся ему чем-то опасным, он преображал, быть
может не без некоторого страха, ангельский облик Деи, придавая ему черты
земной женщины. Ты нужна нам, женщина!
Излишек райской невинности в конце концов перестает удовлетворять
любовь. Она жаждет лихорадочно горячей руки, трепета жизни, испепеляющего
поцелуя, после которого уже нет возврата, беспорядочно разметавшихся
волос, страстных объятий. Звездная высота мешает. Эфир слишком тягостен
для нас. В любви избыток небесного - то же, что избыток топлива в очаге:
пламя не может разгореться. Теряя рассудок, Гуинплен отдавался во власть
упоительно-страшного видения: перед ним возникал образ Деи, доступной
обладанию, Деи покорной, отдающейся в минуту головокружительной близости,
связующей два существа тайной зарождения новой жизни. "Женщина!" Он слышал
в себе этот зов, идущий из самых недр природы. Словно новый Пигмалион,
создающий Галатею из лазури, он в глубине души дерзновенно изменял
очертания целомудренного облика Деи - облика, слишком небесногои
недостаточно райского; ибо рай - это Ева, а Ева была женщиной, рождающей
желание, матерью, кормилицей земного, в чьем священном чреве таились все
грядущие поколения, в чьих сосцах не иссякало молоко, чья рука качала
колыбель новорожденного мира. Женскаягрудьиангельскиекрылья
несовместимы. Девственность - лишь обетование материнства. Однако до сих
пор в мечтах Гуинплена Дея стояла выше всего плотского. Теперь же, в
смятении, он мысленно пытался низвести ее, ухватившись за ту нить, которая
всякую девушку связывает с землею. Эта нить - пол. Ни одной из этих
легкокрылых птиц не дано реять на свободе. Дея, подобно всем остальным,
была подвластна законам природы, и Гуинплен, лишь наполовину сознаваясь
себе в этом, жаждал, чтоб она им подчинилась. Это желание возникало в нем
помимо его воли, и он все время боролся с ним. В воображении он наделял
Дею чертами земной женщины. Он дошел до того, что представлял себе нечто
невозможное: Дею - существом, вызывающим не только экстаз, но и страсть,
Дею, склоняющую голову к нему на подушку. Он стыдился этих кощунственных
видений; какая-то сила внутри его пыталась унизить образ Деи;он
сопротивлялся наваждению, отворачивался от этих картин, потом снова к ним
возвращался; ему казалось, что он покушается на целомудрие девушки. Дея
была для него как бы в облаке. Весь трепеща, он раздвигал это облако,
точно приподымал покровы. Стоял апрель.
Спинной мозг тоже грезит на свой лад.
Гуинплен шагал наудачу, рассеянно, слегка раскачиваясь, как это иногда
делают люди, неторопливо прогуливаясь в одиночестве. Когда рядом нет
никого, это предрасполагает к безрассудным мечтаниям. Куда устремлялась
его мысль? Он сам не решился бы признаться себе. К небу? Нет. К брачному
ложу. И вы еще глядели на него, звезды!
Почему говорят: "влюбленный"? Надо было бы говорить: "одержимый". Быть
одержимым дьяволом - исключение; быть одержимым женщиной - общее правило.
Всякий мужчина подвержен этой потересобственнойличности.Какая
волшебница - красивая женщина! Настоящее имя любви - плен!
Женщина пленяет нас душой. Но и плотью. И порой плотью больше, чем
душой. Душа - возлюбленная, плоть - любовница!
На дьявола клевещут. Не он искушал Еву. Это Ева ввела его в искушение.
Почин принадлежал женщине.
Люцифер преспокойно шел мимо. Он увидел женщину и превратился в Сатану.
Тело - внешняя оболочка неведомого. И - странное дело - оно пленяет
своей стыдливостью. Нет ничего более волнующего. Подумать только: оно,
бесстыдное, стыдится!
В ту минуту именно такое неодолимое влечение к телесной красоте
волновало и подчиняло Гуинплена. Страшное мгновение, когда мы вожделеем к
наготе. Ничего не стоит поскользнуться и нравственно пасть. Сколько мрака
кроется в белизне Венеры!
Что-то внутри Гуинплена громко призывало Дею, Дею - девушку, Дею -
подругу, Дею - плоть и пламя, Дею - с обнаженной грудью. Он был готов
прогнать ангела. Таинственный кризис, переживаемый всяким влюбленным и
грозящий опасностью идеалу. Извечный закон мироздания.
Миг помрачения небесного света в душе.
Любовь Гуинплена к Дее обращалась в любовь супружескую. Целомудренная
любовь - только переходная ступень. Настала неизбежная минута. Гуинплен
страстно желал эту женщину.
Он страстно желал женщину.
Он скользил по этой наклонной плоскости, обрывавшейся на первом же
шагу.
Невнятный зов природы необорим.
Какая бездна - женщина!
К счастью для Гуинплена, близ него не было женщины, кроме Деи.
Единственной женщины, которую он желал. Единственной, которая могла желать
его.
Гуинплен весь был охвачен неясным трепетом: сама жизнь властно взывала
в нем о своих правах.
Прибавьте к этому еще и влияние весны. Он вбирал в себя неизъяснимые
токи звездной ночи. Он шел без цели, в каком-то упоительном забытьи.
Рассеянный в воздухе аромат весенних соков, хмельные запахи, которыми
пропитан сумрак ночи, благоухание распускавшихся вдали ночных цветов,
согласный щебет, доносящийся из укрытых где-то маленьких гнезд, журчанье
вод и шелест листьев, вздохи со всех сторон, свежесть, теплота - все это
таинственное пробуждение природы не что иное, как властный голос весны,
нашептывающий о страсти, дурманящий призыв, и душа отвечает ему лишь
бессвязным лепетом, сама уже не понимая собственных слов.
Всякий, кто увидел бы в эту минуту Гуинплена, подумал бы: "Смотри-ка!
Пьяный!"
Действительно, он еле держался наногахподбременемсвоего
отягощенного сердца, под бременем весны и ночи. Кругом было безлюдно и
тихо, и Гуинплен порою громко разговаривал сам с собой.
Когда знаешь, что тебя никто не слышит, охотно говоришь вслух.
Он медленно шел, опустив голову, заложив руки за спину, держа левую в
правой и не сжимая ладони.
Вдруг он почувствовал, как будто что-то скользнуло ему в руку.
Он быстро обернулся.
В руке у него была бумага, а перед ним стоял какой-то человек.
Очевидно, этот человек, неслышно, как кошка, подкравшись к нему сзади,
сунул ему в руку бумагу.
Бумага оказалась письмом.
Человек, насколько его можно было рассмотреть при свете звезд, был
маленького роста, круглолиц, совсем юн, но очень важен и одет в огненного
цвета ливрею, видневшуюся между длинными полами серого плаща, называемого
в то время capenoche - испанское сокращенное слово, означающее "ночной
плащ". На голове у него была ярко-малиновая шапочка,похожаяна
кардинальскую шапочку, но с галуном, указывавшим на то, что ее носитель -
слуга. К шапочке был прикреплен пучок вьюрковых перьев.
Мальчик неподвижно стоял перед Гуинпленом. Он походил на фигуру,
привидевшуюся во сне.
Гуинплен узнал в нем слугу герцогини.
И, прежде чем Гуинплен успел вскрикнуть от удивления, он услыхал
тоненький, не то детский, не то женский, голосок пажа, который говорил
ему:
- Будьте завтра в этот же час у Лондонского моста. Я буду там и провожу
вас.
- Куда? - спросил Гуинплен.
- Туда, где вас ждут.
Гуинплен перевел глаза на письмо, которое продолжал машинально держать
в руке.
Когда он снова поднял их, грума уже не было. Вдали, на ярмарочной
площади, двигался темный силуэт, быстро уменьшавшийся в размерах. Это
уходил маленький слуга. Он завернул за угол и исчез из виду.
Гуинплен посмотрел на удалявшегося грума, потом на письмо. В жизни
человека бывают мгновения, когда случившееся с ним как будто не случилось;
оцепенение некоторое время не дает ему осознать происшедшее. Гуинплен
поднес письмо к глазам, как будто хотел прочесть его, но только тут
заметил, что не может сделать это по двум причинам: во-первых, конверт еще
не был распечатан, во-вторых, было темно. Прошло несколько минут, прежде
чем он сообразил, что в гостинице горит фонарь. Он ступил два-три шага, но
в сторону, как бы не зная, куда идти. Так двигался бы лунатик, получив
письмо из рук призрака.
Наконец он очнулся от изумления и почти бегом направился к гостинице,
остановился против приоткрытой двери и еще раз посмотрел при свете на
запечатанное письмо. На печати не было никакого оттиска, а на конверте
стояло только одно слово: "Гуинплену". Он сломал печать, разорвал конверт,
развернул письмо, поднес его ближе к свету и прочел:
"Ты безобразен, а я красавица. Ты скоморох, а я герцогиня. Я - первая,
ты - последний. Я хочу тебя. Я люблю тебя. Приди".
ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ. ПОДЗЕМНЫЙ ЗАСТЕНОК
1. ИСКУШЕНИЕ СВЯТОГО ГУИНПЛЕНА
Иной огонь едва прорезывает окружающую темноту, инойжеможет
воспламенить вулкан.
Бывают искры, которые могут вызвать пожар.
Гуинплен прочел письмо, затем перечитал его. Он ясно видел эти слова:
"Я люблю тебя".
Страшные мысли одна за другой проносились в его мозгу.
Первой была мысль о том, что он сошел с ума. Он помешался. В этом нет
сомнения. Он видит то, чего на самом деле не существует. Призраки ночи
сделали его, несчастного, своей игрушкой. Красный человечектолько
померещился ему. Иногда ночью болотный пар, уплотнившись, становится
блуждающим огоньком и дразнит вас. Так и теперь: поиздевавшись, обманчивое
видение исчезло, оставив позади себя обезумевшего Гуинплена. Чего только
не померещится в темноте!
Вторая мысль была еще страшней: он понял, что находится в полном
рассудке.
Привидение? Какой вздор! А это письмо? Оно у него в руках. Вот и
конверт, печать, бумага, исписанная чьим-то почерком. Он знает, от кого
это письмо. Ничего загадочного в этом приключении нет. Взяли перо,
чернила, написали письмо. Зажгли свечу, запечатали конверт сургучом. Разве
на конверте не стоит его имя: "Гуинплену"? Бумага надушена, Все ясно. И
человечка он знает. Этот карлик - ее грум. Блуждающий огонек - ливрея.
Грум назначил Гуинплену свидание на завтра, в этот же час, у въезда на
Лондонский мост. Разве и Лондонский мост обман чувств? Нет, нет, все это
вполне вяжется одно с другим. Это ничуть не похоже на бред. Это -
действительность. Гуинплен находится в здравом уме. Это немираж,
постепенно рассеивающийся в воздухе и исчезающий бесследно, это нечто
вполне реальное. Гуинплен не сумасшедший; ему это вовсе не снится. И он
снова и снова перечитывал письмо.
Ну да, конечно. Но что же это? Ведь тогда... Но ведь это непостижимо.
Женщина желает его! Если так, пускай отныне никто не произносит слова:
"невероятно". Женщина желает его! Женщина, которая видела его лицо! А
между тем она не слепая. Кто же она, эта женщина? Урод? Нет, красавица.
Цыганка? Нет, герцогиня.
Что же под этим кроется и что же это значит? Как опасно такое
торжество! И все же - как не устремиться очертя голову ему навстречу?
Как? Это та женщина, сирена, видение, леди, сияющий мрачным блеском
призрак, зрительница в ложе! Да, это она, конечно она.
В груди Гуинплена запылал пожар. Это она - та странная незнакомка! Та
самая, что смутила его покой! Волнующие мысли, словно распаленные этим
темным огнем, снова овладели Гуинпленом, мысли, впервые возникшие в нем
при виде этой женщины. Забвение не что иное, как палимпсест. Случайность -
и все, казалось уже стертое навеки, вдруг снова оживает между строками в
изумленной памяти. Гуинплену казалось, что он изгнал этот образ из сердца,
и вот он опять перед ним: он в нем запечатлелся, оставил, вопреки его
воле, неизгладимый след в мозгу Гуинплена, обуреваемого мечтами. Без его
ведома эти черты глубоко врезались ему в душу. Теперь зло было уже
непоправимо, и он с увлечением снова отдался во власть неодолимым грезам.
Как! Он - предмет вожделения? Как! Принцесса сходит со ступенек трона,
кумир спускается с алтаря, изваяние - со своего пьедестала, призрак - с
облаков? Как! Из недр невозможного возникла химера? Как! Эта нимфа с
плафона, это воплощение лучезарности, эта нереида, вся переливающаяся
блеском драгоценных камней, эта недосягаемо-величественная красавица со
своей ослепительной высоты склоняется к Гуинплену? Как! Остановив над его
головой свою, запряженную горлицами и драконами, колесницу Авроры, она
говорит ему: "Приди!" Как! Ему, Гуинплену, выпал ужасный и славный жребий
- унизить, низведя на землю, эмпирей? Эта женщина, если можно назвать
женщиной обитательницу иной, более совершенной планеты, эта женщина
предлагает себя Гуинплену, отдается ему! Непостижимо! Богиня Олимпа -
гетера, призывающая на ложе любви! И кого? Его, Гуинплена! Окруженные
ореолом, ему раскрывались объятия блудницы, чтобы прижать его к груди
богини. И это ничуть не позорит ее. К этим высшим существам не пристает
никакая грязь. Свет омывает богов. И богиня, спускающаяся к нему, знает,
что она делает. Ей известно чудовищное уродство Гуинплена. Она видела
маску, заменявшую ему лицо! И эта маска не отталкивает ее! Гуинплен любим,
несмотря на свое безобразие!
Это превосходило самые дерзкие мечты: он любим за свое безобразие!
Маска не отвращает богиню - напротив, привлекает ее. Гуинплен не только
любим - он вызывает страсть. Она не только снизошла к нему - она его
избрала. Он - ее избранник!
Как! В царственной среде, окружавшей эту женщину, в среде блестящих,
беспечных и могущественные людей, были принцы - она могла избрать принца;
там были лорды - она могла выбрать лорда; были красивые, обворожительные,
великолепные мужчины - она могла выбрать Адониса. И кем она соблазнилась?
Гнафроном! Там, где одни метеоры и молнии, она могла выбрать себе
шестикрылого серафима, а остановила свой выбор на жалкойличинке,
пресмыкающейся в тине. С одной стороны - сплошь высочества и сиятельства,
величие, роскошь, слава, с другой - скоморох. И скоморох одержал верх над
всеми! Какие же весы были в сердце этой женщины? Чем взвешивала она свою
любовь? Эта женщина сняла с себя диадему герцогини и швырнула ее на
подмостки клоуна. Эта женщина сняла со своего чела ореол богини Олимпа и
увенчала им щетинистую голову гнома. Этот вверх дном перевернувшийся мир,
где насекомые оказались в заоблачных сферах, а созвездия - внизу,
засасывал Гуинплена, растерявшегося от нахлынувших на него потоков света,
окруженного сиянием среди клоаки. Всемогущая, возмутившись против красоты
и роскоши, отдавала себя осужденному на вечный мрак,предпочитала
Гуинплена Антиною: охваченная любопытством при виде тьмы, она спускалась в
нее, и это отречение богини возводило ничтожное существо в царское
достоинство, чудесным образом венчало его на царство. "Ты безобразен. Я
люблю тебя". Эти слова льстили гордости Гуинплена с худшей ее стороны.
Гордость - ахиллесова пята всех героев. Гуинплен познал тщеславие урода.
Его полюбили именно за его безобразие. Он в такой же мере, как Юпитер и
Аполлон, а быть может и больше, чем они, был исключением. Он сознавал себя
существом сверхчеловеческим и благодаря еще невиданному уродству - равным
божеству. Ужасное ослепление.
Но что же это за женщина? Что он знал о ней? Все и ничего. Она -
герцогиня, он это знал. Он знал, что она красива, богата, что у нее есть
ливрейные лакеи, пажи, скороходы с факелами, сопровождающие украшенную
короной карету. Он знал, что она влюблена в него, по крайней мере она ему
об этом писала. Остального он не знал. Он знал ее титул, но не знал ее
имени. Он знал ее мысли, но не знал ее жизни. Кто она: замужняя женщина,
вдова или девушка? Свободна ли она или связана какими-нибудь узами долга?
К какой семье она принадлежит? Не грозят ли ей западни, ловушки, тайные
происки? Гуинплен и не подозревал, какая распущенность царит в высших,
совершенно праздных слоях общества, он не думал, что на этих вершинах есть
вертепы, где жестокие волшебницы предаются грезам среди жалких остатков
былых любовных увлечений, не догадывался, на какие ужасные по своему
цинизму опыты толкает скука женщину, полагающую, что она выше мужчины; он
не имел ни малейшего представления об этом, ибо общественные низы плохо
осведомлены о том, что происходит в высших сферах. Тем не менее он
предчувствовал что-то дурное. Он отдавал себе отчет в мрачной природе
этого блеска. Понимал ли он? Нет. Догадывался ли? Еще меньше! Что
скрывалось за этим письмом? Распахнутая настежь дверь и в то же время
какая-то внушающая тревогу преграда. С одной стороны - признание. С другой
- загадка.
Признание и загадка - два голоса; привлекая и угрожая, они произносят
одно и то же слово: "Дерзай".
Никогда еще коварный случай не действовал более умело, никогда еще
искушение не приходило таккстати.Гуинплен,волнуемыйвесенним
пробуждением природы, наливавшейся буйными соками, находился во власти
чувственных мечтаний. Неистребимый, древний, как мир, инстинкт, которого
никому из нас еще не удалось победить, просыпался в этомюноше,
сохранившем до двадцати четырех лет всю целомудренную чистоту отрока.
Именно в такое мгновение, в самую тягостную минуту кризиса, он получил
любовное признание, и ему предстала ослепительная в своей наготе грудь
сфинкса. Молодость - это наклонная плоскость. Гуинплен скользил по ней,
кто-то толкал его. Кто? Весна. Кто? Ночь. Кто? Эта женщина. Не будь
апреля, люди были бы гораздо добродетельнее. Кустарники в цвету - шайка
сообщников; любовь - воровка; весна - укрывательница.
Гуинплен был в смятении.
Дурному поступку предшествует нечто вроде испарений зла, от которых
задыхается совесть. Искушаемую честность мутит от зловония преисподней.
Пары, вырывающиеся оттуда, служат предупреждением для сильных и дурманом
для слабых. Гуинплен испытывал это таинственное недомогание.
Перед ним, быстро сменяя друг друга, возникали неотвязные вопросы.
Упорно соблазнявший его проступок принимал определенные очертания. Завтра
в полночь, Лондонский мост, паж. Пойти? "Да!" - кричала плоть. "Нет!" -
кричала душа.
Однако, как это ни странно на первый взгляд, надо сказать, что Гуинплен
ни разу отчетливо не поставил перед собою вопроса: пойти ли ему? Соблазны
влекут к себе украдкой, таясь от совести. Они напоминают чересчур крепкую
водку, которую нельзя выпить одним духом. Рюмку отодвигают - подождем
немного, уже и от первого глотка кружится голова.
Одно было несомненно: он чувствовал, как что-то толкает его навстречу
неведомому.
Он весь трепетал. Он видел, что стоит на краю пропасти. Он отступал
назад, чуя со всех сторон угрозу. Он закрывал глаза. Он всячески старался
уверить себя, что ничего не случилось, старался снова внушить себе, что
потерял рассудок. Конечно, это было бы самым лучшим выходом из положения.
Самое благоразумное - это считать себя сумасшедшим.
Роковая болезнь! Каждый, кто хоть раз был жертвой неожиданного, пережил
минуты такой мрачной тревоги. Человек, сознательно относящийся к тому, что
с ним происходит, всегда с ужасом прислушивается к глухим ударам тарана,
которые судьба вдруг обрушивает на его совесть.
Увы, Гуинплен колебался! Но там, где нет никаких сомнений, в чем
состоит наш долг, колебаться - значит потерпеть поражение.
Впрочем, - и это следует отметить, - беззастенчивая откровенность
письма, которая, вероятно, смутила бы человека испорченного, совершенно
ускользнула от Гуинплена. Он не знал, что такое цинизм. Мысль о разврате в
тех формах, о которых говорилось выше, не приходила ему в голову. Он даже
не был в состоянии этого понять. Он был слишком чист, чтобы столь сложным
способом объяснить себе происшедшее. В этой женщине он видел только
величие. Увы, он был польщен! Тщеславие заставило его обратить внимание
только на победу. Для того же, чтобы заметить, что он оказался не столько
предметом любви, сколько предметом бесстыдного любопытства, ему надо было
обладать тем опытом, который отнюдь не свойствен невинности. Рядом со
словами "Я люблю тебя" он не заметил ужасной приписки: "Я хочу тебя".
Животная сущность богини ускользала от него.
Рассудок порою подвергается нашествию. У души есть свои вандалы -
дурные мысли, совершающие опустошительные набеги на нашу добродетель.
Тысяча самых противоположных мыслей одна за другой овладевали Гуинпленом,
иногда они обрушивались на него все сразу. Затем все в нем успокаивалось.
Тогда он сжимал голову руками, мрачно прислушиваясь ктому,что
происходило в нем, точно созерцая ночной пейзаж.
Вдруг он заметил, что уже ни о чем не думает. Размышляя, он постепенно
дошел до того черного провала, в котором все исчезает. Он вспомнил, что
давно пора вернуться домой. Было около двух часов ночи.
Он положил письмо, доставленное пажом, в боковой карман, но, сообразив,
что так оно будет лежать прямо у сердца, вынул послание обратно, небрежно
смяв, сунул его как попало в карман штанов и направился к гостинице. Он
бесшумно вошел, не разбудив Говикема, который, ожидая его, заснул у стола,
подложив руки под голову; запер дверь, зажег свечу о фонарь харчевни,
задвинул засовы, повернул ключ в замке,машинальнопринимаявсе
предосторожности человека, поздно возвращающегося домой, затем поднялся по
лесенке "Зеленого ящика", прокрался в старый возок, служивший ему теперь
спальней, посмотрел на спящего Урсуса, задул свечу, но не лег.
Так прошел целый час. Наконец, усталый, воображая, что постель и сон
одно и то же, он, не раздеваясь, положил голову на подушку и, уступая
темноте, закрыл глаза; но буря чувств, волновавших его, не унималась ни на
минуту. Бессонница - это насилие ночи над человеком. Гуинплен очень
страдал. В первый раз за всю свою жизнь он был недоволен собой. К его
удовлетворенному тщеславию примешивалась тайнаяболь.Чтоделать?
Наступило утро. Он так и не нашел покоя. Он слышал, как поднялся Урсус, но
глаз не открывал. Он думал. Слова письма снова возникали перед ним в
хаотическом беспорядке. При сильном душевномсмятениинашамысль
становится похожей на волну. Она бурлит, куда-то рвется, порождая звуки,
напоминающие глухой рокот моря. Прилив, отлив, толчки,водовороты,
временами задержка у подножия утеса, град и дождь, тучи, в просветы
которых прорывается луч, жалкие брызги никому не нужной пены, безумные
взлеты, за которыми следует немедленное падение, огромные,попусту
затраченные усилия, угроза кораблекрушения, со всех сторон мрак и гибель -
все, что мы видим в морской пучине, можно наблюдать и в душе человека.
Такую бурю переживал Гуинплен.
И вот, когда терзания его достигли высшего предела, Гуинплен, все еще
лежавший с закрытыми глазами, услыхал близ себя сладостный голос:
- Ты спишь, Гуинплен?
Он сразу открыл глаза и присел на постели; дверь его каморки была
приотворена, и на пороге стояла Дея. Ее глаза и губы улыбались неизъяснимо
прелестной улыбкой. Она возникла очаровательным видением, окруженная
лучезарным ореолом, о котором сама и недогадывалась.Этобыло
божественное мгновение. Гуинплен пристально всматривался внееи,
ослепленный ею, затрепетал и очнулся. Очнулся от чего? От сна? Нет, от
бессонницы. Это была она, это была Дея! И вдруг он почувствовал в глубине
своего существа не выразимое никакими словами внезапное успокоение бури и
дивное торжество добра над злом; взгляд, устремленный на него с неба,
совершил чудо; кроткая носительница света, слепая одним только своим
присутствием рассеяла мрак, царивший в его душе; туманнаязавеса,
застилавшая его духовный взор, упала, точно сорванная невидимой рукой, и -
о, священный восторг! - Гуинплен почувствовал, как возвращаются к нему
утраченные ясность и спокойствие. Благодаря этому ангелу он снова стал
сильным, добрым, невинным Гуинпленом. В человеческой душе, как и во всем
мироздании, бывают такие таинственные столкновения противоположностей. Оба
молчали: она - свет, он - бездна; она - благая тишина, он - умиротворение;
и над бурным сердцем Гуинплена, словно звезда морей, неизъяснимым блеском
сияла Дея.
2. ОТ СЛАДОСТНОГО К СУРОВОМУ
Как просто иногда совершается чудо. В "Зеленом ящике" настало время
завтрака, и Дея просто пришла узнать, почему Гуинплен не идет к столу.
- Ты?! - воскликнул Гуинплен, и этим все было сказано.
Для него уже не существовало никаких других горизонтов, ничего другого,
кроме неба, где была Дея.
Кто не видел улыбки моря, непосредственно следующей за ураганом, тот не
может представитьсебекартинутакогоумиротворения.Ничтоне
успокаивается быстрее, чем пучина. Это объясняется легкостью, с какою она
все поглощает. Таково и человеческое сердце. Впрочем, не всегда.
Стоило появиться Дее, как все, что было светлого в душе юноши,
устремилось к ней, и все призраки бежали прочь от ослепленного Гуинплена.
Какая великая сила любовь!
Несколько мгновений спустя оба сидели друг против друга, Урсус между
ними, Гомо - у их ног. Чайник, над которым горела лампочка, стоял на
столе. Фиби и Винос были чем-то заняты во дворе.
Завтракали, так же как и ужинали, в среднем отделении фургона. Узенький
стол был расположен таким образом, что Дея сидела спиною к окну,
служившему также и входной дверью "Зеленого ящика". Гуинплен наливал Дее
чай. Колени их соприкасались.
Дея грациозно дула в свою чашку. Вдруг девушка чихнула. Это произошло
как раз в то мгновение, когда над лампой рассеивался дымок и что-то вроде
листка бумаги рассыпалось пеплом. От этого-то дымка и чихнула вдруг Дея.
- Что это? - спросила она.
- Ничего, - ответил Гуинплен.
И улыбнулся.
Он только что сжег письмо герцогини.
Совесть любящего мужчины - ангел-хранитель любимой им женщины.
Уничтожив письмо, Гуинплен почувствовал странное облегчение. Он ощутил
свою честность, как орел ощущает мощь своих крыльев.
Ему показалось, что с этим дымком улетучивается и соблазн, что вместе с
клочком бумаги обратилась в пепел и сама герцогиня.
Путая свои чашки, беря одну вместо другой, они без умолку говорили.
Лепетвлюбленных-чириканьеворобышков.Ребячество,достойное
Матушки-Гусыни и Гомера. Беседа двух влюбленных сердец - вершина поэзии,
звук поцелуев - вершина музыки.
- Знаешь что?
- Нет.
- Гуинплен, мне снилось, будто мы звери и будто у нас крылья.
- Раз крылья - значит, мы птицы, - шепотом произнес Гуинплен.
- А звери - значит, ангелы, - буркнул Урсус.
Разговор продолжался.
- Если б тебя не было на свете, Гуинплен...
- Что тогда?
- Это значило бы, что нет бога.
- Чай очень горячий. Ты обожжешься, Дея.
- Подуй на мою чашку.
- Как ты сегодня хороша!
- Знаешь, мне надо так много сказать тебе.
- Скажи.
- Я люблю тебя!
- Я обожаю тебя!
Урсус бормотал про себя:
- Вот славные люди, ей-богу!
В любви особенно восхитительны паузы. Как будто вэтиминуты
накопляется нежность, прорывающаяся потом сладостными излияниями.
Помолчав немного, Дея воскликнула:
- Если б ты знал! Вечером во время представления, когда я дотрагиваюсь
до твоего лба... - о, у тебя благородное чело, Гуинплен! - в ту минуту,
когда я чувствую под своими пальцами твои волосы, меня охватывает трепет,
я испытываю неизъяснимую радость, я говорю себе: в этом мире вечной ночи,
окружающей меня, в этой вселенной, где я обречена на одиночество, в
необъятном, мрачном хаосе, в котором я нахожусь игдевсетак
обманчиво-зыбко во мне и вне меня, существует только одна точка опоры. Это
он, - это ты.
- О, ты любишь меня, - промолвил Гуинплен. - У меня тоже нет на земле
никого, кроме тебя. Ты для меня все. Потребуй от меня чего угодно, Дея, и
я сделаю. Чего бы ты желала? Что мне надо сделать для тебя?
Дея ответила:
- Не знаю. Я счастлива.
- О да, - подхватил Гуинплен, - мы счастливы.
Урсус строго повысил голос:
- Ах, так! Вы счастливы? Это почти преступление. Я уже предупреждал
вас. Вы счастливы? Тогда старайтесь, чтобы вас никто не видел. Занимайте
как можно меньше места. Счастье должно забиваться в самый тесный угол.
Съежьтесь еще больше, станьте еще незаметнее. Чем незначительнее человек,
тем больше счастья перепадет ему от бога. Счастливые людидолжны
прятаться, как воры. Ах, вы сияете, жалкие светляки, - ладно, вот наступят
на вас ногой, и отлично сделают! Что это за дурацкие нежности? Я не
дуэнья, которой по должности положено смотреть, как целуются влюбленные
голубки. Вы мне надоели в конце концов. Убирайтесь к черту!
И, чувствуя, что его суровый тон все смягчается, становится почти
нежным, он, скрывая свое волнение, заворчал еще громче.
- Отец, - сказала Дея, - почему у вас такой сердитый голос?
- Это потому, - ответил Урсус, - что я не люблю, когда люди слишком
счастливы.
Тут Урсуса поддержал Гомо. У ног влюбленной пары послышалось рычанье
волка.
Урсус наклонился и положил руку на голову Гомо.
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145
146
147
148
149
150
151
152
153
154
155
156
157
158
159
160
161
162
163
164
165
166
167
168
169
170
171
172
173
174
175
176
177
178
179
180
181
182
183
184
185
186
187
188
189
190
191
192
193
194
195
196
197
198
199
200
201
202
203
204
205
206
207
208
209
210
211
212
213
214
215
216
217
218
219
220
221
222
223
224
225
226
227
228
229
230
231
232
233
234
235
236
237
238
239
240
241
242
243
244
245
246
247
248
249
250
251
252
253
254
255
256
257
258
259
260
261
262
263
264
265
266
267
268
269
270
271
272
273
274
275
276
277
278
279
280
281
282
283
284
285
286
287
288
289
290
291
292
293
294
295
296
297
298
299
300
301
302
303
304
305
306
307
308
309
310
311
312
313
314
315
316
317
318
319
320
321
322
323
324
325
326
327
328
329
330
331
332
333
334
335
336
337
338
339
340
341
342
343
344
345
346
347
348
349
350
351
352
353
354
355
356
357
358
359
360
361
362
363
364
365
366
367
368
369
370
371
372
373
374
375
376
377
378
379
380
381
382
383
384
385
386
387
388
389
390
391
392
393
394
395
396
397
398
399
400
401
402
403
404
405
406
407
408
409
410
411
412
413
414
415
416
417
418
419
420
421
422
423
424
425
426
427
428
429
430
431
432
433
434
435
436
437
438
439
440
441
442
443
444
445
446
447
448
449
450
451
452
453
454
455
456
457
458
459
460
461
462
463
464
465
466
467
468
469
470
471
472
473
474
475
476
477
478
479
480
481
482
483
484
485
486
487
488
489
490
491
492
493
494
495
496
497
498
499
500
501
502
503
504
505
506
507
508
509
510
511
512
513
514
515
516
517
518
519
520
521
522
523
524
525
526
527
528
529
530
531
532
533
534
535
536
537
538
539
540
541
542
543
544
545
546
547
548
549
550
551
552
553
554
555
556
557
558
559
560
561
562
563
564
565
566
567
568
569
570
571
572
573
574
575
576
577
578
579
580
581
582
583
584
585
586
587
588
589
590
591
592
593
594
595
596
597
598
599
600
601
602
603
604
605
606
607
608
609
610
611
612
613
614
615
616
617
618
619
620
621
622
623
624
625
626
627
628
629
630
631
632
633
634
635
636
637
638
639
640
641
642
643
644
645
646
647
648
649
650
651
652
653
654
655
656
657
658
659
660
661
662
663
664
665
666
667
668
669
670
671
672
673
674
675
676
677
678
679
680
681
682
683
684
685
686
687
688
689
690
691
692
693
694
695
696
697
698
699
700
701
702
703
704
705
706
707
708
709
710
711
712
713
714
715
716
717
718
719
720
721
722
723
724
725
726
727
728
729
730
731
732
733
734
735
736
737
738
739
740
741
742
743
744
745
746
747
748
749
750
751
752
753
754
755
756
757
758
759
760
761
762
763
764
765
766
767
768
769
770
771
772
773
774
775
776
777
778
779
780
781
782
783
784
785
786
787
788
789
790
791
792
793
794
795
796
797
798
799
800
801
802
803
804
805
806
807
808
809
810
811
812
813
814
815
816
817
818
819
820
821
822
823
824
825
826
827
828
829
830
831
832
833
834
835
836
837
838
839
840
841
842
843
844
845
846
847
848
849
850
851
852
853
854
855
856
857
858
859
860
861
862
863
864
865
866
867
868
869
870
871
872
873
874
875
876
877
878
879
880
881
882
883
884
885
886
887
888
889
890
891
892
893
894
895
896
897
898
899
900
901
902
903
904
905
906
907
908
909
910
911
912
913
914
915
916
917
918
919
920
921
922
923
924
925
926
927
928
929
930
931
932
933
934
935
936
937
938
939
940
941
942
943
944
945
946
947
948
949
950
951
952
953
954
955
956
957
958
959
960
961
962
963
964
965
966
967
968
969
970
971
972
973
974
975
976
977
978
979
980
981
982
983
984
985
986
987
988
989
990
991
992
993
994
995
996
997
998
999
1000