Дея обладала красотой, Гуинплен - зрением. Каждый из них принес
приданое. Они составляли не просто чету,онисоставлялиотлично
подобранную пару, которую разделяла только священная преграда невинности.
Однако, как ни старался Гуинплен жить одними мечтами, ограничиваясь
только созерцанием Деи и духовной любовью к ней, он все-таки был мужчиной.
Влияния роковых законов устранить нельзя. Как и все в природе, он был
подвержен таинственному брожению заложенных в него сил, происходящему по
воле создателя. Порою, во время представлений, он невольно смотрел на
женщин, находившихся в толпе, но тотчас же отводил от них ищущий взгляд и
торопился уйти со смутным чувством раскаяния.
Прибавим, что он не встречал поощрения. На лицах всех женщин, на
которых он смотрел, он читал отвращение, антипатию, гадливость. Было ясно,
что, кроме Деи, ни одна женщина не могла емупринадлежать.Это
способствовало его раскаянию.
8. НЕ ТОЛЬКО СЧАСТЬЕ, НО И БЛАГОДЕНСТВИЕ
Сколько правды заключено в сказках! Жгучее прикосновение незримого
дьявола - это угрызение совести за дурную мысль.
У Гуинплена дурных мыслей не возникало, и поэтому совесть не мучила
его. Но по временам он чувствовал какое-то недовольство собой.
Смутный голос совести.
Что это было? Ничего.
Счастье Гуинплена и Деи было полным. И теперь они даже не были бедны.
Между 1689 и 1704 годом в их положении произошла перемена.
Случалось иногда в 1704 году, что в тот или иной городок побережья под
вечер въезжал тяжелый, громоздкий фургон, запряженный парой сильных
лошадей. Фургон напоминал опрокинутый и поставленный на четыре колеса
корпус судна: киль вместо крыши и палуба вместо пола. Колеса все были
одинакового размера и величиной с колеса ломовой телеги. Колеса, дышло,
фургон - все было выкрашено в зеленый цвет с постепенным переходом
оттенков: от бутылочно-зеленого на колесах до ярко-зеленого на крыше. Этот
зеленый цвет в конце концов заставил обратить внимание на колымагу, и она
получила известность на ярмарках: ее стали называть "Зеленый ящик". В
"Зеленом ящике" было всего лишь два окна, по одному на каждом конце; сзади
находилась дверь с откидной лесенкой. Из трубы, торчавшей над крышей и
выкрашенной, как и все остальное, в зеленый цвет, шел дым. Стенки этого
дома на колесах всегда были покрыты свежим лаком и чисто вымыты. Впереди,
на козлах, сообщавшихся с внутренностью фургона посредством окна вместо
двери, над крупами лошадей, рядом со стариком, державшим в руке вожжи,
сидели две цыганки, одетые богинями, и трубили в трубы. Горожане, разинув
рты, смотрели на эту большую колымагу, важно переваливавшуюся с боку на
бок, и толковали о ней.
Прежний балаган Урсуса уступил местоболееусовершенствованному
сооружению и превратился в настоящий театр. На цепи под колымагой было
привязано какое-то странное существо - не то собака, не то волк. Это был
Гомо.
Старик, правивший лошадьми, был не кто иной, как наш философ.
Чем же было вызвано такое превращение жалкой повозки в олимпийскую
колесницу?
Тем, что Гуинплен стал знаменитостью.
Урсус проявил настоящее чутье того, что у людей считается успехом,
когда сказал Гуинплену:
- О твоем богатстве позаботились!
Как помнят читатели, Урсус сделал Гуинплена своим учеником. Неизвестные
люди обработали лицо ребенка. Он же обработал его ум и постарался вложить
под эту столь удачно сделанную личину возможно больший запас мысли. Как
только подросший мальчик показался ему годным для роли комедианта, он
вывел его на сцену, то есть на подмостки перед балаганом. Появление
Гуинплена произвело необычайное впечатление. Зрители сразу же пришли в
восторг. Никто еще никогда не видел ничего похожего на эту поразительную
маску смеха. Никто не знал, каким способом было достигнуто это чудо: одни
считали этот смех, заражавший всех окружающих, естественным, другие -
искусственным; действительностьобрасталадогадками,ивсюдуна
перекрестках дорог, на площадях, на ярмарках, на праздничных гуляньях
толпа стремилась взглянуть на Гуинплена. Благодаря этому "блестящему
аттракциону" в тощий кошелек бродячих фигляров сначала полились дождем
лиары, затем су и, наконец, шиллинги. Насытив любопытство публики в одном
месте, возок переезжал в другое. Для камня не велик прок - перекатываться
с места на место, но домик на колесах от таких странствий богател. И вот,
по мере того как шли годы, а Гуинплен, кочевавший из города в город, мужал
и становился все безобразнее, пришло, наконец, предсказанное Урсусом
богатство.
- Какую услугу оказали тебе, сынок! - говаривал Урсус.
Это "богатство" позволило Урсусу, руководившему успехами Гуинплена,
соорудить такую колымагу, о которой он всегда мечтал, то есть фургон,
достаточно просторный, чтобы вместить в себе театр, - настоящий театр,
сеятель благотворных семян науки и искусства на всех перекрестках. Сверх
того, Урсус получил возможность присоединить к труппе, состоявшей из него,
Гомо, Гуинплена и Деи, пару лошадей и двух женщин, исполнявших, как мы уже
сказали, роли богинь и обязанности служанок. В те времена для балагана
фигляров было полезно иметь мифологическую вывеску.
- Мы - странствующий храм, - говаривал Урсус.
Две цыганки, подобранные философом в пестрой толпе, кочующей по городам
и местечкам, были молоды и некрасивы; одна, по воле Урсуса, носила имя
Фебы, другая - Венеры, или - поскольку необходимо сообразоваться с
английским произношением - Фиби и Винос.
Феба стряпала, а Венера убирала храм искусства.
Кроме того, в дни представлений они одевали Дею.
За исключением тех моментов, когда фигляры, также как и государи,
"показываются народу", Дея, подобно Фиби и Винос, носила флорентийскую
юбку из цветной набойки и короткую кофту без рукавов. Урсус и Гуинплен
носили мужские безрукавки, кожаные штаны и высокие сапоги, какие носят
матросы на военных судах. Гуинплен, кроме того, надевал для работы и во
время гимнастических упражнений еще и кожаный нагрудник. Он ходил за
лошадьми. Что касается Урсуса и Гомо, то они заботились друг о друге сами.
Дея настолько привыкла к "Зеленому ящику", что расхаживала в нем с
уверенностью зрячего человека.
Если бы чей-либо глаз, заинтересовавшись внутренним расположением и
устройством этого странствующего дома, заглянул в него, он заметил бы в
одном из его углов прикрепленную к стене прежнюю повозку Урсуса, вышедшую
в отставку, доживавшую свой век на покое и избавленную от необходимости
трястись по дорогам, так же как Гомо, который был теперь избавлен от
необходимости тащить возок.
Эта развалина, загнанная в самый конец фургона, направо от двери,
служила Урсусу и Гуинплену спальней и актерской уборной. В ней помещались
теперь два ложа и наискосок от них - кухня.
Даже на корабле трудно было бы встретитьболееобдуманноеи
целесообразное расположение предметов, чем внутри "Зеленого ящика". Все в
нем было на своем месте, точно предусмотрено, заранее рассчитано.
Фургон, разгороженный тонкими переборками, состоял из трех отделений,
которые сообщались между собою завешенными материей проемами без дверей.
Заднее отделение занимали мужчины, переднее - женщины, среднее было
театром. Музыкальные инструменты и все приспособления, необходимые для
спектаклей, хранились в кухне. На помосте, под самой крышей, помещались
декорации; приподняв трап, устроенный в этом помосте, можно было увидеть
лампы, предназначенные для "магических и световых эффектов".
Этими "магическими эффектами" вдохновенно распоряжался Урсус. Он же
сочинял пьесы.
Он обладал самыми разнородными талантами; он показывал удивительные
фокусы. Помимо того, что он подражал всевозможным голосам, проделывал
самые неожиданные штуки, посредством игры света и тени вызывал внезапное
появление на стене огненных цифр и слов - любых, по желанию публики, и
исчезновение в полумраке разных фигур, - он удивлял зрителей множеством
других диковинных вещей, между тем как сам, совершенно равнодушный к
изъявлениям восторга, казалось был погружен в глубокое раздумье.
Однажды Гуинплен сказал ему:
- Отец, вы похожи на волшебника!
Урсус ответил:
- А что же, может быть я действительно волшебник.
"Зеленый ящик", сооруженный по искуснымчертежамУрсуса,имел
остроумное приспособление: вся средняя часть левой стенки фургона, между
передними и задними колесами, была укреплена на шарнирах, и с помощью
цепей и блоков ее по желанию можно было опустить, как подъемный мост. А
когда ее откидывали, три подпорки на петлях,приняввертикальное
положение, опускались под прямым углом к земле, как ножки стола, и
поддерживали стенку фургона, превращенную в театральные подмостки. Перед
зрителями возникала сцена, длякоторойоткинутаястенкаслужила
авансценой. Отверстиеэто,пословампуританскихпроповедников,
проходивших мимо и в ужасе отворачивавшихся от него, напоминало собой
точь-в-точь вход в ад. Вероятно, именно затакоенеблагочестивое
изобретение Солон присудил Фесписа к палочным ударам.
Впрочем, изобретение Фесписа оказалось долговечнее, чем принято думать.
Театр-фургон существует и поныне. Именно на таких кочующих подмостках в
шестнадцатом и в семнадцатом столетиях в Англии ставили баллады и балеты
Амнера и Пилкингтона, во Франции - пасторали Жильбера Колена, во Фландрии
на ярмарках - двойные хоры Климента, прозванного лже-папой, в Германии -
"Адама и Еву" Тейля, в Италии - венецианские интермедии Анимучча и
Кафоссиса, сильвыДжезуальдо,принцаВенузского,"Сатиры"Лауры
Гвидиччони, "Отчаяние Филлена" и "Смерть Уголино" Винченцо Галилея, отца
астронома, причем Винченцо Галилей сам пел свои произведения, аккомпанируя
себе на виоле-да-гамба; а также все первые опыты итальянских опер, в
которых с 1580 года свободное вдохновение вытесняло мадригальный жанр.
Фургон, окрашенный в цвет надежды и перевозивший Урсуса и Гуинплена со
всем их достоянием, с Фиби и Винос, трубившими на козлах, как две вестницы
славы, входил в состав великой бродячей литературной семьи: Феспис не
отверг бы Урсуса, так же как Конгрив не отверг бы Гуинплена.
Приехав в город или деревню, Урсус в промежутках между трубными
призывами Фиби и Винос давал пояснения к их музыке.
- Это - грегорианская симфония! - восклицал он. - Граждане горожане,
грегорианские канонические напевы, явившиеся таким крупным шагом вперед,
столкнулись в Италии с амброзианским каноном, а вИспании-с
мозарабическим и восторжествовали над ними с большим трудом.
После этого "Зеленый ящик" останавливалсягде-нибудьвместе,
облюбованномУрсусом;вечеромстенка-авансценаопускалась,театр
открывался, и представление начиналось.
Декорации "Зеленого ящика" изображали пейзаж, написанный Урсусом, не
знавшим живописи, вследствие чего, в случае надобности, пейзаж мог сойти и
за подземелье.
Занавес сшит был из квадратных шелковых лоскутьев ярких цветов.
Публика помещалась под открытым небом, располагаясь полукругом перед
подмостками, на улице или на площади, под солнцем, под проливным дождем,
вследствие чего дождь для тогдашних театров был явлением куда более
разорительным, чем длянынешних.Еслитолькобылавозможность,
представления давались во дворах гостиниц, и тогда оказывалось столько
ярусов лож, сколько в здании было этажей. В таких случаях театр более
походил на закрытое помещение, и публика платила за места дороже.
Урсус принимал участие во всем: в сочинении пьесы, в ее исполнении, в
оркестре. Винос играла на деревянных цимбалах, мастерски ударяя по
клавишам палочками, а Фиби пощипывала струны инструмента, представлявшего
собою разновидность гитары. Волк тоже был привлечен кделу.Его
окончательно ввели в состав труппы, и при случае он исполнял небольшие
роли. Когда Урсус и Гомо появлялись рядом на сцене, Урсус в плотно
облегавшей его медвежьей шкуре, а Гомо в своей собственной волчьей, еще
лучше пригнанной к нему, зрители нередко затруднялись определить, кто же
из этих двух существ настоящий зверь; это льстило Урсусу.
9. СУМАСБРОДСТВО, КОТОРОЕ ЛЮДИ БЕЗ ВКУСА НАЗЫВАЮТ ПОЭЗИЕЙ
Пьесы Урсуса представляли собой интерлюдии - литературныйжанр,
несколько вышедший из моды в наше время. Одна из этих пьес, не дошедшая до
нас, называлась "Ursus rursus" ["Медведь наизнанку" (лат.)]. По-видимому,
Урсус исполнял в ней главную роль. Мнимый уход со сцены и сразу же вслед
за ним новое, эффектное появление главного действующего лица - таков, судя
по всему, был скромный и похвальный сюжет этой пьесы.
Интерлюдии Урсуса, как видит читатель, носилииногдалатинские
названия, стихи же в них нередко были на испанском языке. Испанские стихи
Урсуса были рифмованные, как почти все кастильские сонеты того времени.
Публику это не смущало. В ту эпоху испанский языкбылдовольно
распространен, и английские моряки говорили на кастильском наречии не
менее свободно, чем римские солдаты на карфагенском. Почитайте Плавта. К
тому же в театре, как и во время обедни, латинский язык или какой-нибудь
другой, столь же непонятный аудитории, не являлся ни для кого камнем
преткновения. Чужую речь весело сопровождали знакомыми словами. Это, в
частности, помогало нашей старой галльской Франции быть набожной. На голос
"Immolatus" ["Закланный агнец" (лат.)] верующие пели в церкви "Давайте
веселиться", а на голос "Sanctus" ["Свят господь" (лат.)] - "Поцелуй меня,
дружок". Понадобилось особое постановление Тридентского собора, чтобы
положить конец таким вольностям.
Урсус сочинил специально для Гуинплена интерлюдию, которой был очень
доволен. Это было его лучшее произведение. Он вложил в него всю свою душу.
Выразить всего себя в своем творении - существует ли большее торжество для
творца? Жаба, производящая на свет другую жабу, создает шедевр. Вы
сомневаетесь? Попытайтесь сделать то же.
Эту интерлюдию Урсус тщательно отделывал, стараясь довести ее до
совершенства. Его детище носило название: "Побежденный хаос".
Вот содержание пьесы.
Ночь. Раздвигался занавес, и толпа, теснившаяся перед "Зеленым ящиком",
сначала не видела ничего кроме темноты. В этом непроглядном мраке ползали
по земле три еле различимые фигуры - волк, медведь и человек. Волка
изображал волк, медведя - Урсус, человека - Гуинплен. Волк и медведь были
воплощением грубых силприроды,бессознательныхвлечений,дикого
невежества; оба они набрасывались на Гуинплена; это был хаос, боровшийся с
человеком. Лиц их не было видно. Гуинплен отбивался, закутанный в саван,
лицо его было закрыто густыми длинными волосами. К тому же все кругом было
объято мраком. Медведь ревел, волк скрежетал зубами, человек кричал. Звери
одолевали, он погибал, он молил о помощи, о поддержке, он бросал в
неизвестность душераздирающий призыв. Он издавал предсмертныйхрип.
Зрители присутствовали при агонии первобытного человека, еще мало чем
отличавшегося от дикого зверя; это было зловещее зрелище, толпа смотрела
на сцену, затаив дыхание; еще мгновение - и звери восторжествуют, хаос
поглотит человека. Борьба, крики, вой - и вдруг полная тишина. Во мраке
раздавалось пение. Проносилось какое-то веяние, и слышался нежный голос. В
воздухе реяли звуки таинственной музыки, вторившие напевам незримого
существа, и вдруг неведомо откуда, неизвестно каким образом возникало
белое облачко. Это белое облачко было светом, этот свет - женщиной, эта
женщина - духом. И вот появлялась Дея; спокойная, чистая, прекрасная и
грозная своей красотой и своей чистотой, возникала она, окруженная
сиянием. Лучезарный силуэт на фоне утренней зари. Голос принадлежал ей.
Нежный, глубокий, невыразимо пленительный голос. Из незримой став видимой,
она пела в лучах зари. Это пение было подобно ангельскому или соловьиному.
Она появлялась, и человек, ослепленный этим дивным видением, сразу
вскакивал и ударами кулаков повергал обоих зверей.
Тогда видение, скользя по сцене неуловимым для публики движением,
возбуждавшим ее восторг именно этой неуловимостью, начинало петь на
испанском языке, чистота которого у слушателей, английских матросов, не
вызывала никаких сомнений:
Ora! Ilora!
De palabra
Nace razon
De luz el son
[Молись! плачь!
Из слова
Родится разум,
Из пения - свет (исп.)].
Затем Дея опускала глаза, точно увидав пропасть у себя под ногами, и
продолжала:
Noche quita te de alli!
El alba canta hallali
[Ночь, уходи!
Заря поет победную песню (исп.)].
По мере того как она пела, человек все больше и больше выпрямлялся: он
уже не был простерт на земле, он стоял теперь коленопреклоненный, протянув
руки к видению, попирая коленями обоих неподвижно лежавших, как бы
сраженных молнией животных. Она же продолжала, обращаясь к нему:
Еs menester a cielos ir
Y tu que llorabas reir
[Вознесись на небо
И смейся, плакавший (исп.)].
Приблизившись к нему с величием светила, она продолжала:
Quebra barzon!
Dexa, monstro,
A tu negro
Caparazon
[Разбей ярмо!
Сбрось, чудовище,
Свою черную
Оболочку (исп.)].
И возлагала руку ему на лоб.
Тогда во мраке раздавался другой голос, более низкий и страстный, голос
сокрушенный и восторженный, глубоко трогательный своей дикой робостью. Это
была песнь человека в ответ на песнь звезды. Все еще стоя на коленях во
мраке и пригибая к земле побежденных зверей - медведя и волка, - Гуинплен,
на челе которого покоилась рука Деи, пел:
О ven! ama!
Eres alma
Soy corazon
[О, подойди! люби!
Ты - душа,
Я - сердце (исп.)].
И вдруг, прорезав пелену мрака, яркий луч света падал прямо на лицо
Гуинплена.
Из тьмы внезапно возникала смеющаяся маска чудовища.
Невозможно передать словами волнение, охватывавшее при этом зрителей.
Над толпою поднималось солнце смеха. Смех порождается неожиданностью, а
что могло быть неожиданнее такой развязки? Впечатление, производимое на
публику снопом света, ударявшего в шутовскую и вместе с тем ужасную маску,
было ни с чем не сравнимо. Все хохотали кругом; всюду - наверху, внизу, в
передних, в задних рядах, мужчины, женщины; лысые головы стариков, розовые
детские рожицы, добрые, злые, веселые, грустные лица - все озарялось
весельем; даже прохожие на улице, которым ничего не было видно, начинали
смеяться, услыхав этот громовый хохот. Ликованье зрителей выражалось
бурными рукоплесканиями и топотом ног. Когда занавесзадергивался,
Гуинплена бешено вызывали. Он имел огромный успех. "Видели вы "Побежденный
хаос"?" Все спешили посмотреть Гуинплена. Приходили посмеяться люди
беззаботные, приходили меланхолики, приходили люди с нечистой совестью.
Этот неудержимый хохот можно было иногда принять за болезнь. Но если
существует на свете зараза, которой человекнебоится,тоэто
заразительное веселье. Впрочем Гуинплен имел успех только среди бедноты.
Большая толпа - это маленькие люди. "Побежденный хаос" можно было
посмотреть за один пенни. Знать не посещает тех мест, где за вход платят
грош.
Урсус был не совсем равнодушен к своему драматическому произведению,
которое он долго вынашивал.
- Это в духе некоего Шекспира, - скромно заявлял автор "Побежденного
хаоса".
Контраст между Деей и ее партнером усиливал поразительное впечатление,
оказываемое на зрителей Гуинпленом. Этот лучезарный образ рядом с этим
уродом вызывал чувство, которое можно было бы определить как изумление при
виде божества. Толпа взирала на Дею с тайной тревогой. В ней было нечто
возвышенное, она казалась девственной жрицей, неведающейлюдских
страстей, но познавшей бога. Видно было, что она слепа, но вместе с тем
чувствовалось, что она все видит. Казалось, она стоит на пороге в мир
сверхъестественного; казалось, ее освещает какой-то нездешний свет. Она
опустилась из звездного мира, чтобы принести благо, но так, как это делает
небо: разливая вокруг сияние зари. Она нашла отвратительное чудовище и
вдохнула в него душу. Она производила впечатление созидательной силы,
удовлетворенной и в то же время ошеломленной собственным творением. На ее
прекрасном лице отражалось восхитительное смущение, твердая воля совершить
благо и изумление перед тем, что она сделала. Чувствовалось, что она любит
своего урода. Знала ли она, что он - урод? Да, - ведь она прикасалась к
нему. Нет, - ведь она не отвергала его. Сочетание этих противоположностей,
тьмы и света, порождало в сознании зрителя некий сумрак, в котором
вырисовывались беспредельные дали. Каким путем божество соединяется с
первичным веществом, как происходит проникновение души в материю, почему
солнечный луч является своего рода пуповиной, как преображается урод, как
бесформенное становится райски совершенным? - все эти тайны, возникавшие в
виде смутных образов, внушали почти космическое волнение, усиливавшее
судорожный хохот, который вызывала маска Гуинплена. Не вникая в сущность
авторского замысла - ибо зритель не любит утруждать себя глубоким
проникновением, - публика все-таки постигала нечто выходившее за пределы
того, что она видела на подмостках: этот необычайный спектакль приподымал
завесу над тайною преображения человека.
Что касается переживаний Деи, то их трудно передать словами. Она
чувствовала себя окруженной большой толпою, не зная, что такое толпа. Она
слышала гул - больше ничего. Толпа для нее была лишь дуновением, и по
существу это действительно так. Смена поколений не что иное, как дыхание
вечности. Человек делает вдох, выдох и испускает дух. В толпе Дея
чувствовала себя одинокой и трепетала от страха, словно под ногами ее
зияла разверстая пропасть. Но и в том состоянии смятения и скорби, когда
невинное существо, возмущенное возможным падением в бездну, готово бросить
упрек неведомому, Дея сохраняла присутствие духа, преодолевала сознание
своего одиночества, смутную тревогу перед лицом опасности и вдруг, снова
обретая уверенность и точку опоры, хваталась за спасительную нить, кинутую
ей в беспредельном мире мрака, и, простирая руку, возлагала ее на могучую
голову Гуинплена. Несказанная радость! Ее розовые пальцы погружались в лес
курчавых волос. Прикосновение к шерсти вызывает всегда ощущение чего-то
нежного. Дея ласкала густое руно, зная, что это - лев. Ее сердце было
переполнено неизъяснимой любовью. Она чувствовала себя вне опасности, она
нашла своего спасителя. Публике же представлялось совсем иное: для
зрителей спасенным был Гуинплен, а спасительницей - Дея. "Не беда!" -
думал Урсус, понимавший, что происходит в сердце Деи. И Дея, успокоенная,
утешенная, восхищенная, преклонялась перед ангелом, между тем как толпа,
видела перед собой чудовище и, тоже зачарованная, но совсем иначе,
испытывала на себе воздействие этого титанического смеха.
Истинная любовь не знает пресыщения. Будучи всецело духовной, она не
может охладиться. Пылающий уголь может подернуться пеплом, небесное
светило - никогда. Каждый вечер возобновлялись для Деи эти восхитительные
переживания; она готова была плакать от нежности, в то время как толпа
надрывалась от смеха. Люди только веселились, Дея же испытывала счастье.
Впрочем, необузданноевеселье,вызываемоевнезапнымпоявлением
ошеломляющей маски Гуинплена, вовсе не входило в намерения Урсуса. Он
предпочел бы этому хохоту улыбку, он хотел бы встретить у публики
восхищение менее грубого свойства. Но триумф всегда служит утешением. И
Урсус каждый вечер примирялся с несколько странным успехом своей пьесы,
подсчитывая, сколько шиллингов составляют стопки собранных фартингов и
сколько фунтов стерлингов в стопках шиллингов. Кроме того, он говорил
себе, что, когда смех уляжется, "Побежденный хаос" снова всплывет перед
глазами зрителей и неизбежно оставит впечатление в их душе. Он, пожалуй,
не совсем ошибался. Всякое произведение искусства оставляет след в
сознании людей. Действительно, простой народ, внимательно следивший за
этим волком, за медведем, за человеком, за этой музыкой, за диким воем,
побежденным гармонией, за этим мраком, рассеянным лучами зари, за пением,
от которого исходил свет, - относился с неясной, но глубокой симпатией,
даже с некоторым уважением и нежностью к драматической поэме "Побежденный
хаос", к этой победе светлого начала над силами тьмы, приводившей к
радостному торжеству человека.
Таковы были грубые увеселения простого народа.
Он вполне довольствовался ими. Народ не имел возможности посещать
"благородные поединки", устраиваемые на потеху высокородных джентльменов,
и не мог, подобно им, ставить тысячу гиней на Хелмсгейлапротив
Филем-ге-Медона.
10. ВЗГЛЯДЫ НА ВЕЩИ И НА ЛЮДЕЙ ЧЕЛОВЕКА, ВЫБРОШЕННОГО ЗА БОРТ ЖИЗНИ
У человека всегда есть затаенное желание - отомстить за доставленное
ему удовольствие. Отсюда - презрение к актеру.
Это существо пленяет меня, развлекает, забавляет, восхищает, утешает,
нравственно возвышает, оно мне приятно и полезно - каким же злом отплатить
ему? Унижением. Презрение - это пощечина на расстоянии. Дадим ему
пощечину. Он мне нравится - значит, он подл. Он мне служит, я его за это
ненавижу. Где бы найти камень, чтобы бросить в него? Священник, дай мне
твой камень! Философ, дай мне свой! Боссюэ, отлучи его от церкви! Руссо,
поноси его! Оратор, осыпь его градом галек, которые ты держишь во рту!
Медведь, запусти в него булыжником! Побьем камнями дерево, растопчем плод
и съедим его. "Браво!" и "Долой его!" Декламировать стихи поэта - значит
быть зачумленным. Эй ты, фигляр! Сейчас в награду за успех мы наденем на
него железный ошейник и поставим к позорному столбу. Завершим его триумф
травлей. Пусть он собирает вокруг себя толпу и тем самым создает свое
одиночество. Так имущие классы, которые называют высшими, изобрели для
комедианта особую форму отчуждения от общества - аплодисменты.
Простой народ не так жесток. Он не питал ненависти к Гуинплену, он не
презирал его. Но все же самый последний из конопатчиков самого последнего
экипажа на самом последнем судне в последнем из портов Англии считал себя
неизмеримо выше этого увеселителя "сброда" и был убежден, что конопатчик
настолько же выше скомороха, насколько лорд выше конопатчика.
Итак, как это бывает со всеми комедиантами, Гуинплена награждали
рукоплесканиями и обрекали на одиночество. Впрочем, в этом мире всякий
успех - преступление, которое приходится искупать. У каждой медали есть
оборотная сторона.
Для Гуинплена этой оборотной стороны не существовало, потому что и то и
другое последствие его успеха были ему по душе: он был рад аплодисментам и
доволен одиночеством. Аплодисменты приносили ему богатство, одиночество
дарило ему счастье.
В низших слоях общества быть богатым значит всего-навсего не быть
бедным. Не иметь дыр на платье, не страдать от пустоты в желудке, от
отсутствия дров в очаге. Есть и пить вволю. Иметь все необходимое, включая
возможность подать грош нищему. Этого-тоскромногоблагосостояния,
достаточного, чтобы чувствовать себя свободным, и достиг Гуинплен.
Но душа его обладала несметным богатством: он любил и был любим. Чего
мог он еще пожелать?
Он ничего и не желал.
Единственное, что ему можно было бы, пожалуй, предложить - это избавить
его от уродства. Однако с каким негодованием он отверг бытакое
предложение! Сбросить с себя маску, вернуть свое подлинное лицо, снова
стать таким, каким он, быть может, был, - красивым и привлекательным, - он
не согласился бы ни за что. Как бы он мог тогда кормить Дею? Что сталось
бы с бедной кроткой слепой, любившей его? Без этой гримасы смеха на лице,
делавшей из него единственного в своем роде комедианта, он оказался бы
простым скоморохом, заурядным гимнастом, подбирающим жалкие гроши на
мостовой, и Дея, возможно, не каждый день ела бы хлеб! С глубокой и
трогательной гордостью он сознавал себя покровителем этого беззащитного
небесного создания. Мрак, одиночество, нужда, беспомощность, невежество,
голод и жажда - семь разверстых пастей нищеты - зияли перед ним, а он был
святым Георгием, сражающимся с этим драконом. И он побеждал нищету. Чем?
Своим безобразием. Благодаря своему безобразию он был полезен, он оказывал
помощь, одерживал победу за победой, стал велик. Стоило ему только
показаться публике, и деньги сыпались в его карман. Он властвовал над
толпой, он был ее повелителем. Он все мог сделать для Деи, Он заботился об
удовлетворении ее потребностей; он исполнял все ее желания, прихоти,
фантазии в тех ограниченных пределах, какие могли быть у слепой девушки.
Гуинплен и Дея, как мы уже говорили, были настоящим провидением друг для
друга. Он чувствовал, что она возносит его на своих крыльях; она
чувствовала, что он носит ее на руках. Нет ничего приятнее,чем
покровительствовать любимому существу, давать необходимое тому,кто
возносит вас к звездам. Гуинплен познал это высокое блаженство. Он был
обязан им своему безобразию. Это безобразие давало ему превосходство надо
всем. С помощью этой уродливой маски он содержал себя и своих близких;
благодаря ей он был независим, свободен, знаменит, удовлетворен и горд
собою. Уродство делало его неуязвимым. Рок уже был не властен над ним: рок
выдохся, вероломно нанеся жестокий удар, который, однако, принес Гуинплену
торжество. Пучина бед превратилась в вершину светлого счастья. Гуинплен
находился в плену у собственного уродства, но этот плен разделяла с ним
Дея. Темница, мы уже говорили это, стала раем. Между двумя заключенными и
всем остальным миром стояла стена. Тем лучше. Эта стена отгораживала их от
других, но зато и защищала. Какой вред можно было нанести Дее или
Гуинплену, когда они были так далеки от всех жизненных волнений? Отнять у
него успех? Невозможно. Для этого пришлось бы наделить Гуинплена другим
лицом. Отнять у него любовь Деи? Невозможно. Дея не видела его. Слепота
Деи была неисцелима. Какое же неудобство представляло для Гуинплена его
безобразие? Никакого. Какие оно ему давало преимущества? Все. Несмотря на
свое уродство, а может быть, благодаря ему, он был любим. Уродство и
увечье инстинктивно потянулись одно к другому и вступили в союз. Быть
любимым - разве это не все? Гуинплен думал о своем безобразии не иначе,
как с признательностью. Клеймо оказалось для него благословением. Он с
радостью сознавал, что оно неизгладимо и вечно. Какое счастье, что это
благо у него никак нельзя отнять! Пока существуют перекрестки, ярмарочные
площади, дороги, уводящие вдаль, народ внизу и небо над головою, можно
быть уверенным в завтрашнем дне. Дея ни в чем не будет нуждаться, и они
будут любить друг друга. Гуинплен не поменялся бы лицом с Аполлоном. Быть
уродом - в этом заключалось все его счастье.
Потому-то мы и говорили в начале повествования, что судьба щедро
одарила его. Этот отверженный был ее баловнем.
Он был так счастлив, что порой даже жалел окружавших его людей, - он
был сострадателен. Впрочем, его бессознательно влекло взглянуть на то, что
творится кругом, ибо на свете нет совершенно замкнутого в себе человека, и
природа - не отвлеченность; он был рад, что стена отгораживает его от
остального мира, однако время от времени он поднимал голову и смотрел
поверх ограды. И, сравнив свое положение с положением других, он с еще
большей радостью возвращался к своему одиночеству, к Дее.
Что же видел он вокруг себя? Что представляли собою эти существа,
которые благодаря его постоянным странствиям возникали перед ним во всем
своем разнообразии, ежедневно сменяясь другими? Вечно новые люди, а в
действительности - все та же толпа. Вечно новые лица - и вечно все те же
несчастия. Смешение всякого рода обломков. Каждый вечервсевиды
неизбежных социальных бедствий тесным кольцом обступали его счастье.
"Зеленый ящик" пользовался успехом.
Низкие цены привлекают низшие классы. К Гуинплену шли слабые, бедные,
обездоленные. К нему тянулись, как тянутся к рюмке джина. Приходили купить
на два гроша забвения. С высоты своих подмостков Гуинплен производил смотр
этой угрюмой толпе народа. Один за другим проникали в его сознание эти
образы бесконечной нищеты. Лицо человека отражает на себе состояние его
совести и всю его жизнь: оно - итог множества таинственных воздействий, из
которых каждое оставляет на нем свой след. Не было такого страдания, такой
злобы и гнева, такого бесчестья, такого отчаяния, отпечатка которых не
наблюдал бы Гуинплен на этих лицах. Вот эти детские рты сегодня ничего не
ели. Вот этот мужчина - отец, эта женщина - мать: образы обреченных на
гибель семей. Вон то лицо принадлежит человеку, находящемуся во власти
порока и идущему к преступлению; причина ясна: это невежество и нищета.
Были лица, отмеченные печатью природной доброты, уничтоженной социальным
гнетом и превратившейся в ненависть. На лбу седой старухи можно было
прочесть слово "голод"; на лбу юной девушки - слово "проституция". Один и
тот же факт имел разные последствия для молодой и для старухи, но для кого
из них они были тяжелее? В этой толпе были руки, умевшие трудиться, но
лишенные орудий труда; эти люди хотели работать, но работы не было. Иногда
рядом с рабочим садился солдат, порою инвалид, и перед Гуинпленом вставал
страшный призрак войны. Здесь Гуинплен угадывал безработицу, там -
эксплуатацию, а там - рабство. На некоторых лицах он замечал явные
признаки вырождения, постепенный возврат человека к состоянию животного,
вызванный в низших слоях общества тяжким гнетом блаженствующей верхушки
его. И в этом беспросветном мраке Гуинплен видел лишь одну светлую точку.
Он и Дея, пройдя через горькие страдания, были счастливы. На всем
остальном лежало клеймо проклятия. Гуинплен знал, что над ним стоят власть
имущие, богатые, знатные, баловни судьбы, ичувствовал,какони
бессознательно топчут его; а внизу он различал бледные лица обездоленных.
Он видел себя и Дею, свое крошечное и в то же время безграничное счастье,
между этими двумя мирами; вверху был мир свободных и праздных, веселых и
пляшущих, беспечно попирающих других ногами; внизу - мир тех, которых
попирают. Подножием блеска служит тьма - печальный факт, свидетельствующий
о глубоком общественном недуге. Гуинплен отдавал себе отчет в этом
печальном явлении. Какая унизительная участь! Человек способентак
пресмыкаться! Такое тяготение к праху и грязи, такое отвратительное
самоотречение вызывали у него желание раздавить эту мерзость ногой. Для
какой же бабочки может служить гусеницей подобное существование? И перед
каждым в этой голодной, невежественной толпе стоит вопросительный знак.
Что ждет его - преступление или позор? Растление совести - неизбежный
закон существования всех этих людей. Здесь нет ни одного ребенка, которого
не ждало бы унижение, ни одной девушки, которой не пришлось бы торговать
собой, ни одной розы, которой не предстояло бы быть растоптанной!
Порой Гуинплен пытался всмотреться пытливым и сочувственным взором в
самые глубины этого мрака, где гибло столько бесплодных порывов, где
столько сил сломилось в борьбе; он видел перед собой целые семьи, павшие
жертвой общества, честных людей, искалеченных законом, раны, ставшие
гнойниками из-за системы уголовных наказаний,бедняков,истощаемых
налогами, умных, увлекаемых невежеством в пучину мрака; он видел тонущие
плоты, усеянные голодными, войны, неурожаи, сонмы смертей.Иэта
душераздирающая картина всеобщих бедствий заставляла болезненно сжиматься
его сердце. Он как будто воочию видел всю накипь несчастий над мрачным
морем человечества. А он был надежно укрыт в гавани и лишь со стороны
наблюдал это страшное кораблекрушение. Иногда он закрывал руками свое
обезображенное лицо и погружался в раздумье.
Какое безумие - быть счастливым! Чего только не приходило ему в голову!
В его мозгу зарождались самые нелепые мысли. Когда-то он пришел на помощь
младенцу, теперь в нем рождалосьстрастноежеланиепомочьвсем
обездоленным. Эти смутныемечтыпороюдажезаслонялиотнего
действительность; он терял чувство меры до такой степени, что задавал себе
вопрос: "Как же, чем же помочь этому бедному народу?" Порою он так
погружался в эти мысли, что произносил эти слова вслух. Тогда Урсус
пожимал плечами и пристально смотрел на него. А Гуинплен продолжал
мечтать:
- Ах, будь в моих руках власть, как бы я помогал несчастным! Но что я?
Жалкое ничтожество. Что я могу сделать? Ничего.
Он ошибался. Он немало делал для несчастных. Он заставлял их смеяться.
А мы уже сказали, что заставить людей смеяться - значит дать им
забвение.
И разве не благодетель человечества тот, кто дарит людям забвение?
11. ГУИНПЛЕН - ГЛАШАТАЙ СПРАВЕДЛИВОСТИ, УРСУС - ГЛАШАТАЙ ИСТИНЫ
Философ - это соглядатай. Урсус, любитель читатьчужиемысли,
внимательно следил за своим питомцем. Наши безмолвные монологи отражаются
у нас на лице и вполне ясны физиономисту. Поэтому от Урсуса не скрылось
то, что происходило в душе Гуинплена. Однажды, когда Гуинплен был погружен
в раздумье, Урсус, дернув его за полу, воскликнул:
- Ты, кажется, стал присматриваться к окружающему, глупец! Берегись,
это тебя не касается! У тебя есть другое занятие - любить Дею. Ты счастлив
вдвойне: во-первых, тем, что толпа видит твою рожу; во-вторых, тем, что
Дея ее не видит. Ты пользуешься незаслуженным счастьем. Ни одна женщина не
согласилась бы принять от тебя поцелуй, увидев твой рот. А ведь этот рот,
который стал залогом твоего благополучия, эта морда, приносящая тебе
богатство, - не твои. Ты родился не с таким лицом. Ты исказил свои
подлинные черты гримасой, украденной в преисподней. Ты похитил у дьявола
его личину. Ты отвратителен: довольствуйся же выпавшей на твою долю
удачей. В нашем весьма благоустроенном мире есть счастливцы по праву и
счастливцы случайные. Ты баловень случая. Ты живешь в подземелье, куда
попала звезда. Эта бедная звезда досталась тебе. Не пытайся же выбраться
из подземелья и держи крепко свою звезду, паук! В твоих сетях алмазом
горит Венера. Сделай милость, не привередничай. Я вижу, ты задумываешься -
это глупо. Послушай-ка, я буду с тобой говорить на языке настоящей поэзии:
пускай Дея ест побольше говядины и бараньих котлет, и через полгода она
станет толстой, как турчанка; женись на ней, не долго думая, и она родит
тебе ребенка, да не одного, а двух, трех, целую кучу детей. Вот что я
называю философией. Когда человек чувствует себя счастливым, это совсем не
плохо. Иметь собственных детенышей - великолепное дело.Обзаведись
ребятами, пеленай их, вытирай им носы, укладывай спать, умывай чумазых
пачкунов, и пускай вся эта мелюзга копошится вокруг тебя; если они смеются
- прекрасно; если ревут - еще лучше: кричать - значит, жить; наблюдай, как
в полгода они сосут грудь, в год - ползают, в два - ходят, в пятнадцать -
становятся подростками, в двадцать - влюбляются. У кого есть эти радости -
у того есть все. Я упустил это счастье, вот почему я - грубое животное.
Сам господь бог, сочинитель прекрасных поэм, первый литератор на свете,
продиктовал своему секретарю Моисею: "Размножайтесь!" Так гласит писание.
Размножайся, животное! Ну, а мир - он всегда будет таким, каков он есть;
на земле все будет идти достаточно дурно и без твоего содействия. Не
заботься об этом. Не занимайся тем, что происходит вокруг. Не вызывай
никаких бурь. Комедиант создан для того, чтобы на него смотрели, а не для
того, чтобы смотреть самому. Знаешь ли, кто верховодит насвете?
Счастливцы по праву. Ты же,повторяю,счастливецслучайный.Ты
мошеннически завладел счастьем, которое тебе не принадлежит. Они - его
законные обладатели, а ты - втируша, ты незаконно сожительствуешь с
удачей. Чего тебе еще? Вот уж явное доказательство, что негодяй с жиру
бесится! А ведь обзавестись потомством в союзе с Деей - приятнейшее дело.
Это такое блаженство, что без плутовства до него, пожалуй, не доберешься.
Те, кто получил свыше привилегию на земное счастье, не любят, чтобы
существа, стоящие ниже их, позволяли себе такие радости. Если они спросят
тебя, по какому праву ты счастлив, ты не сумеешь ответить. У тебя нет
высочайшей грамоты на счастье, как у них. Юпитер ли, Аллах, Вишну или
Саваоф - кто уж там, не знаю, выдал им разрешение на счастье. Бойся их. Не
суйся в их дела, чтобы они не занялись тобой. Знаешь ли ты, несчастный,
что такое счастливец по праву? Это - страшное существо, это - лорд. О,
лорд!.. Вот кому, прежде чем появиться на свет в неведомом дьявольском
прошлом, пришлось вести немало интриг, чтобы вступить в жизнь именно через
эту дверь! Как ему, должно быть, было трудно родиться! Конечно, других
забот у него не было, но, боже правый, что это был за труд! Добиться От
судьбы, от этой слепой, своевольной дуры, чтобы она сразу, с колыбели,
сделала вас владыкой над остальными людьми! Подкупить кассира, чтобы
получить лучшее место в театре! Прочти памятку на стенке нашей вышедшей в
отставку повозки, прочти этот требник моей мудрости, и ты увидишь, что
такое лорд. Лорд - это человек, у которого есть все и который в своем лице
воплощает все. Лорд - это существо, попирающее законы человеческой
природы; лорд - это тот, кто в юности имеет права старика, а в старости -
все преимущества молодости; развратник, он пользуется уважением порядочных
людей; трус, он командует храбрецами; тунеядец, он пожирает плоды чужого
труда; невежда, он является обладателемдипломовКембриджскогои
Оксфордского университетов; глупец, он слышит в его честь славословия
поэтов; урод, он получает в награду улыбки женщин; Терсит, он носит шлем.
Ахилла; заяц, он облекается в львиную шкуру. Не истолковывай неправильно
моих слов, я не утверждаю, что всякий лорд - обязательно невежда, трус,
урод и старый дурак; я только говорю, что он может быть всем этим без
всякого ущерба для себя. Напротив, лорды - повелители. Король Англии -
тоже лорд, первый вельможа между вельможами; это уже много, это - все. В
былое время короли именовались лордами: лорд Дании, лорд Ирландии, лорд
Соединенных островов. Лорд Норвегии всего лишь триста лет назад принял
титул короля. Древнейшего короля Англии, Луция, святой Телесфор называл
милордом Луцием. Лорды - это пэры, иначе говоря - равные. Кому? Королю. Я
не смешиваю ошибочно лордов с парламентом. Парламент - это народное
собрание, которое саксы до покорения их норманнами называли wittenagemot,
a покорители-норманны называли parliamentum. И мало-помалу народ выставили
за дверь. В королевских приказах по созыву палаты общин некогда стояло:
"ad consilium impendendum" [для предстоящего совета (лат.)], теперь же в
них стоит: "ad conserittendum" [для согласования (лат.)]. Палата общин
имеет право давать свое согласие. Ей разрешается говорить "да". Пэры же
могут говорить "нет". Они доказали на деле, что обладают этим правом. Пэры
могут отсечь голову королю, а народ не может. Казнь Карла I - нарушение не
королевских прав, а пэрских привилегий, и правильно сделали, что вздернули
на виселицу скелет Кромвеля. Лорды могущественны. Почему? Потому что в их
руках богатства. Кто перелистывал когда-нибудь "Doomsday-book" - "Книгу
страшного суда"? Эта книга - доказательство того, что Англией владеют
лорды; это составленный при Вильгельме Завоевателе реестр земельных
имуществ, принадлежащих английским подданным, хранящийся у лорд-канцлера
казначейства. Чтобы сделать выписку из этого реестра, платят по четыре су
за строку. Любопытнейшая книга! Знаешь ли ты, что я служил в качестве
домашнего врача у некоего лорда Мармедьюка, который имел девятьсот тысяч
французских франков годового дохода? Сообрази-ка это, дуралей! Знаешь ли
ты, что одними кроликами, содержащимися в садках графа Линдсея, можно было
бы накормить всю голь в Пяти Портах? А попробуй протянуть к ним руку! Все
на учете. Каждого браконьера вешают. Я видел, как вздернули на виселицу
отца шестерых детей только за то, что у него из ягдташа торчала пара
длинных кроличьих ушей. Таковы вельможи. Кролик, принадлежащий лорду,
дороже человеческой жизни. Но раз лорды существуют на свете - слышишь ты,
мошенник? - мы должны находить, что это прекрасно. А если бы мы даже
нашли, что это плохо, какое это может иметь для них значение? Народ против
чего-то возражает! Подумайте только! Да у самого Плавта не найти ничего
комичнее! Смешон был бы тот философ, который посоветовал бы этой жалкой
черни возражать против гнета лордов. Да это все равно, как если бы
гусеница вступила в пререкания с пятою слона. Однажды я видел, как на
кротовую нору наступил гиппопотам; он все раздавил; но он был ни в чем не
повинен. Этот добродушный великан даже не догадывался о том, что на свете
есть кроты. Милый мой, кроты, которых давят, - это род человеческий.
Давить друг друга - закон природы. А ты думаешь, что крот никого не давит?
Он является великаном по отношению к клещу, который в свою очередь великан
по отношению к тле. Но не будем углубляться в рассуждения. Друг мой, на
свете существуют кареты. В каретах ездят лорды, неосторожные пешеходы
попадают под колеса, а благоразумный человек норовит отойти в сторону.
Посторонись и дай карете проехать. Что касается меня, я люблю лордов, но
избегаю их. Я жил у одного из них. Этого вполне достаточно для того, чтобы
у меня сохранилось о них прекрасное воспоминание. Его замок запечатлелся у
меня в памяти в виде некоего сияния в облаках. Мои мечты обращены назад.
Нет ничего замечательнее, чем Мармедьюк-Лодж в смысле величественности
здания, соразмерности отдельных частей, пышности украшений, множества
пристроек. Вообще дома, особняки, дворцы лордов - это собрание всего, что
есть самого великолепного и роскошного в нашем цветущем королевстве. Я
люблю наших вельмож. Я признателен им за их богатство, могущество и
благосостояние. Я, прозябающий во мраке, с интересом и удовольствием
взираю на клочок небесной лазури, именуемый лордом. В Мармедьюк-Лодж
въезжали через огромный двор, имевший вид прямоугольника, разделенного, на
восемь квадратов, из которых каждый был обнесен балюстрадой; между ними
пролегала широкая дорога,посредикоторойвысилсявосхитительный
восьмиугольный фонтан с двумя водоемами и прелестным ажурным куполом,
поддерживаемым шестью колоннами. Там-то я и познакомился сученым
французом, аббатом Дюкро из якобинского монастыря на улице Сен-Жак. В
Мармедьюк-Лодже хранится половина библиотеки Эрпениуса, другая половина
которой находится на богословском факультете Кембриджского университета. Я
занимался чтением, сидя под разукрашенным портиком. Такие вещи обычно
обращают на себя внимание лишь немногих любознательных путешественников.
Знаешь ли ты, чудак, что у сиятельного Вильяма Норта, лорда Грей-Ролстона,
занимающегочетырнадцатоеместона баронской скамье, больше
высокоствольных деревьев на принадлежащей ему горе, чем у тебя волос на
твоей ужасной башке? Известно ли тебе, что у лорда Норриса Райкота, графа
Эбингдона, есть четырехугольная башня высотою в двести футов с девизом:
"Virtus ariete fortior", что будто бы означает: "Доблесть сильнее тарана",
но что в действительности, дурак ты этакий, следует перевести: "Храбрость
сильнее военных машин". Да, я чту и уважаю наших вельмож, я преклоняюсь
перед ними. Ведь именно лорды вместе с его королевским величеством
заботятся о том, чтобы доставить и обеспечить нации всевозможные выгоды.
Их глубокая мудрость блестяще проявляется во всяких затруднительных
обстоятельствах. Хотел бы я видеть, как могли бы они не первенствовать
всюду и везде. Разумеется, они и первенствуют. То, что в Германии
называется княжеским достоинством, а в Испании достоинством гранда,
называется пэрством в Англии и Франции. Так как были все основания считать
наш мир устроенным достаточно плохо, то бог, подметив в нем изъяны, решил
доказать, что он умеет создавать и счастливых людей, и сотворил лордов на
утешение философам. Тем самым господь исправил первоначальную ошибку и с
честью вышел из ложного положения. Вельможи исполнены величия. Пэр, говоря
о себе, употребляет местоимение nos [мы (лат.)]. Пэр - это множественное
число. Король называет пэров consanguinei nostri [равные нам по крови
(лат.)]. Пэры издали целую кучу мудрых законов, в том числе закон,
карающий смертной казнью всякого, кто срубит трехлетний тополь. Они
настолько выше всех остальных людей, что у них есть даже свой особый язык.
Так, в геральдике черный цвет, именуемый "песком" на гербе простого
дворянина, обозначается словом "сатурн" на княжеском гербе и словом
"алмаз" на гербе пэра. Алмазная пыль, звездная ночь - вот что такое черный
цвет для счастливых. И даже между этими высокими лицами существуют тонкие
различия в отношениях. Барон может совершить омовение рук перед трапезой в
присутствии виконта только с разрешения этого последнего. Всеэто
превосходно придумано и служит залогом сохранения нации. Какое счастье для
народа - иметь двадцать пять герцогов, пять маркизов, семьдесят шесть
графов, девять виконтов и шестьдесят одного барона, что составляет в
совокупности сто семьдесят шесть пэров, из коих одних величают "ваша
светлость", а других "ваше сиятельство". Велика, подумаешь, важность, если
при этом кое-где и попадаются кое-какие лохмотья! Нельзя же требовать,
чтобы всюду было одно лишь золото. Лохмотья так лохмотья! Зато рядом с
ними - пурпур. Одно искупает другое. Велика важность, что на свете есть
неимущие! Они служат строительным материалом для счастья богачей. Черт
возьми! Наши лорды - наша слава. Одна лишь свора гончих Чарльза Мохена,
барона Мохена, стоит столько же, сколько больница для прокаженных в
Мургете или детская больница Иисуса Христа, основанная в тысяча пятьсот
пятьдесят третьем году Эдуардом Шестым. Томас Осборн, герцог Лидс,
расходует ежегодно на одни только ливреи для своих слуг пять тысяч золотых
гиней. При испанских грандах состоит назначенный королем блюститель,
который следит; чтобы они не разорились в пух и прах. Это пошло. У нас, в
Англии, лорды сумасбродствуют, но зато они великолепны. Я это уважаю. Не
будем же поносить их, словно мы какие-нибудь завистники. Я счастлив уже
тем, что мне удается лицезреть это прекрасное видение. Пусть я - существо,
лишенное света, но на меня падает отблеск чужого. Падает на мои язвы,
скажешь ты? Убирайся к дьяволу! Я - Иов, счастливый тем, что созерцаю
Тримальхиона. О, как прекрасна лучезарная планета там, в небесной вышине!
Быть освещенным лучами луны чего-нибудь да стоит. Уничтожить лордов! Да
такая мысль не пришла бы в голову даже Оресту, как ни был он безумен,
Утверждать, что лорды вредны или бесполезны, - да это все равно что
требовать потрясения государственных основ или утверждать, будто люди
вовсе не созданы для того, чтобы жить подобно баранам, пощипывая траву и
покорно перенося укусы собак. Баран оголяет луг, на котором пасется, а
пастух оголяет барана, стрижет с него шерсть. Что может быть справедливее?
На всякого находится своя управа. Что касается меня, то мне все равно: я -
философ и за жизнь не цепляюсь. Жизнь земная - лишь временное пристанище.
Подумать только, что у Генри Боуса Ховарда, графа Беркширского, в его
каретном сарае стоят двадцать четыре парадных кареты, из коих одна с
серебряной упряжью и одна с золотой! Боже мой, я отлично знаю, что не у
всякого есть по двадцать четыре парадных кареты, но стоит ли волноваться
из-за этого? Ты продрог однажды ночью - подумаешь, велика беда! Мало ли на
свете бездомных! Другие тоже страдают от холода и голода. Знаешь ли ты,
что не будь этого мороза, Дея не ослепла бы, а если бы она не ослепла, она
не полюбила бы тебя. Поразмысли-ка об этом, дуралей! Да и хороша была бы
музыка, если бы все недовольные начали жаловаться вслух! Молчание - вот
правило мудрости. Я убежден, что господь бог предписывает молчать всем
осужденным на вечные муки, иначе он сам был быосужденслушать
нескончаемые вопли. Олимпийское блаженство покупается ценою безмолвия
Коцита. Итак, молчи, народ! А я поступаю еще лучше; я одобряю и
восхищаюсь. Я только что перечислил тебе лордов, но к ним надо еще
прибавить двух архиепископов и двадцать четыре епископа. Право, я прихожу
в умиление, когда думаю об этом. Я вспоминаю, что видел у сборщика
десятины для преподобного декана Рафоэ, который является одновременно
представителем светской знати и служителем церкви, огромныескирды
прекрасной пшеницы, отобранной для нужд его преосвященства у окрестных
поселян; декану не пришлось трудиться, чтобы вырастить эту пшеницу, вот у
него и оставалось время для молитвы. Знаешь ли ты, что лорд Мармедьюк, у
которого я служил, был лорд-казначеем Ирландии и главным сенешалом
Кнерсберга в графстве Иоркском? Знаешь ли ты, что лорд обер-камергер (это
наследственная должность в роду герцогов Анкастерских) одевает короля в
день коронации и получает в награду за свой труд сорок локтей малинового
бархата да еще постель, на которой спал король, и что в процессиях ему
всегда предшествует, в качестве его представителя, пристав черного жезла?
Хотел бы я посмотреть, как ты станешь протестовать против того, что
старейшим виконтом Англии признается сэр Роберт Брент, пожалованный в
виконты Генрихом Пятым. Все титулы лордов указывают на право владения
какими-нибудь землями, за исключением лорда Риверса, у которого фамилия
вместе с тем и титул. Ведь это замечательно, что они имеют право облагать
налогом других, взимая, как, например, нынче, по четыре шиллинга с фунта
стерлингов ежегодного дохода, каковая привилегия продлена еще на год!
Какое великолепное изобретение - пошлина на очищенный спирт, акциз на вино
и на пиво, сборы за взвешивание и обмер товаров, налоги на сидр, на
грушевую наливку, на солод, на перегонку ячменя, на каменный уголь и согни
тому подобных налогов! Преклонимся перед существующим порядком! Даже
духовенство находится в зависимости от лордов. Мэнский епископ - подданный
графа Дерби. Лорды имеют собственных зверей, которых они помещают в свои
гербы. Так как господь бог сотворил недостаточное количество зверей, то
лорды изобретают новые разновидности. Они создали геральдического кабана,
который настолько же выше обыкновенного, насколько тот выше свиньи или
насколько знатный вельможа выше священника. Они создали грифона, этого
орла среди львов и льва среди орлов, пугающего львов своими крыльями, а
орлов - своей гривой. У них есть геральдическийзмей,единорог,
саламандра, тараск, дрея, дракон, гиппогриф. Все это наводит на нас ужас,
а им служит украшением. У них есть зверинец, называемый гербовником, в
котором рычат невиданные чудовища. Ни в одном лесу не найдешь таких
диковин, как те, что порождены их спесью. Их тщеславие полно всяких
призраков, которые словно прогуливаются среди величественного мрака,
вооруженные, в шлемах и панцирях, бряцают шпорами и, держа в руке
имперский жезл, грозным голосом говорят: "Мы - предки!" Жуки подтачивают
корни растений, а гербы - народное благосостояние. Так и надо! Стоит ли
из-за этого изменять законы? Дворянство - неотъемлемая часть существующего
порядка. Знаешь ли ты, что в Шотландии есть герцог, который может
проскакать тридцать лье по прямой, не выходя за пределы своих владений?
Знаешь ли ты, что у лорда-архиепископа Кентерберийского миллион франков
ежегодного дохода? Знаешь ли ты, что его величество получает ежегодно по
цивильному листу семьсот тысяч фунтов стерлингов, не считая доходов с
замков, лесов, наследственных имений, ленных владений, аренд, поместий,
свободных от всяких повинностей, пребенд, десятин, оброков, конфискаций и
штрафов, превышающих миллион фунтов стерлингов? Те, кто недоволен этим,
попросту привередничают.
- Да, - задумчиво прошептал Гуинплен, - рай богатых создан из ада
бедных.
12. УРСУС-ПОЭТ УВЛЕКАЕТ УРСУСА-ФИЛОСОФА
Вошла Дея. Он взглянул на нее и больше уже ничего не видел. Такова
любовь. Вихрь мыслей может на мгновение завладеть нами, но входит любимая
женщина, и сразу исчезает все, что не имеет к ней непосредственного
отношения, бесследно исчезает, и она даже не подозревает, что, быть может,
уничтожила в нашей душе целый мир.
Упомянем здесь об одном незначительном обстоятельстве. В "Побежденном
хаосе" Дее не нравилось слово "monstro" (чудовище), с которым она должна
была обращаться к Гуинплену. Иногда, пользуясь тем небольшим знанием
испанского языка, которым в то время обладали все, она самовольно заменяла
это слово другим, а именно "quiero", что означает "желанный". Урсус
относился к таким изменениям текста с некоторым неудовольствием. Он
свободно мог бы заявить Дее, как в наши дни Моэссар сказал Виссо:
- Ты с недостаточным уважением подходишь к репертуару.
"Человек, который смеется" - такова была кличка, под которой Гуинплен
приобрел известность. Под этим прозвищем исчезло его настоящее имя, почти
никому неизвестное, так же, как исчезло под маской смеха его настоящее
лицо. Его популярность тоже была маской.
Между тем его имя красовалось на широкой вывеске, водруженной на
передней стенке "Зеленого ящика". Надпись, сочиненная Урсусом, гласила:
"Здесь можно видеть Гуинплена, брошенного в десятилетнем возрасте,
в ночь на 29 января 1690 года, злодеями компрачикосами на берегу
моря в Портленде, ставшего взрослым и теперь носящего имя:
ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ СМЕЕТСЯ".
Существование этих фигляров походило на существование прокаженных в
лепрозории или на блаженную жизнь обитателей некоей Атлантиды. Ежедневно
совершался привычный для них переход от самых шумных выступлений перед
ярмарочной толпой к полной отрешенности от внешнего мира. Каждый вечер они
покидали этот мир, исчезали, словно мертвецы в могильной сени, и на
следующий день снова оживали. Актер - это вертящийся фонарь маяка, огонь
которого то вспыхивает, то пропадает; для публики од только призрак,
только проблеск в этой жизни, где свет постоянно сменяется тьмою.
За выступлением на площади следовало добровольное заточение. Как только
кончалось представление и поредевшая толпа зрителей растекалась по смежным
улицам, громко выражая свое одобрение, "Зеленый ящик" поднимал откидную
стенку, точно крепость подъемный мост, и общение со всем остальным
человечеством прерывалось. По одну сторону находилась вселенная, по другую
- передвижной барак, и в этом бараке ярким созвездием сияли свобода,
чистая совесть, мужество, самоотверженность, невинность, счастье, любовь.
Ясновидящая слепая и любимый ею урод садились рядом, рука сжимала руку,
чело прикасалось к челу, и так, пьянея от близости, они перешептывались
друг с другом.
Средняя часть "Зеленого ящика" имела двойное назначение: для публики
она была сценой, для актеров - столовой.
Урсус, всегда охотно прибегавший к сравнению, пользовался этим как
поводом к уподоблению средней части фургона "аррадашу" абиссинской хижины.
Урсус подсчитывал выручку, потом садились за ужин. Любовь во всем
находит нечто идеальное; когда влюбленные вместе едят и пьют, это создает
для них возможность украдкой обмениваться восхитительными прикосновениями,
превращающими любой глоток в поцелуй. Они пьют эль или вино из одного
стакана, как пили бы росу из чашечки одной лилии. Их души напоминают пару
грациозных птичек. Гуинплен прислуживал Дее, нарезал ей ломтиками хлеб или
мясо, наливал ей чаю, близко наклонялся к ней.
- Гм! - мычал Урсус, но его брюзжание, помимо его воли, переходило в
улыбку.
Волк ужинал под столом, не обращая внимания ни на что, кроме своей
кости.
Винос и Фиби разделяли общую трапезу, но никого не стесняли своим
присутствием. Эти полудикарки, все еще чуждавшиеся людей, говорили между
собой по-цыгански.
После ужина Дея вместе с Фиби и Винос удалялась на "женскую половину",
Урсус шел привязывать Гомо на цепь под "Зеленым ящиком", а Гуинплен
направлялся к лошадям, превращаясь из влюбленного в конюха, подобно
гомеровскому герою или паладину Карла Великого. В полночь все уже спало,
кроме волка, который, полный сознания своей ответственности, время от
времени приоткрывал один глаз.
На следующее утро все сходились опять. Завтракали вместе - обычно
хлебом с ветчиной, запивая его чаем, который в Англии вошел в употребление
с 1678 года. Затем Дея, следуя испанскому обычаю и совету Урсуса,
находившего, что она слаба здоровьем, спала несколько часов, между тем как
Гуинплен и Урсус занимались внутри фургона и на дворе всеми теми мелкими
работами, которых требует кочевая жизнь.
Лишь в редких случаях покидал Гуинплен "Зеленый ящик", чтобы побродить
немного, да и то по пустынным дорогам и безлюдным местам. В городах он
выходил лишь ночью, надвинув на глаза широкополую шляпу, чтобы его лицо не
примелькалось на улице.
С открытым лицом его можно было видеть только на сцене.
Впрочем, "Зеленый ящик" не слишком часто заглядывал в города; Гуинплен
в свои двадцать четыре года еще не видел городов больше Пяти Портов. Между
тем слава Гуинплена росла. Она уже вышла за пределы простонародья и
начинала подниматься выше. Громкая молва о человеке с необычайным лицом,
кочующем с места на место и появляющемся неожиданно то здесь, "то гам,
передавалась из уст в уста любителями ярмарочных чудес и охотниками до
диковинок. О нем говорили, его искали, спрашивали друг друга: "Где он? Как
бы его посмотреть?". "Человек, который смеется" положительно становился
знаменитым. Отблеск его славы падал до некоторой степени и на "Побежденный
хаос".
И вот однажды Урсус, исполненный честолюбивых замыслов, объявил:
- Надо ехать в Лондон.
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ВОЗНИКНОВЕНИЕ ТРЕЩИНЫ
1. ТЕДКАСТЕРСКАЯ ГОСТИНИЦА
В Лондоне в ту пору был всего один мост - Лондонский мост, застроенный
домами. Мост этот соединял город с Саутворком - предместьем, узкие улички
и переулки которого, вымощенные галькой из Темзы, казались настоящими
теснинами; подобно самому городу, Саутворк представлял собой беспорядочное
нагромождение всякого рода построек, жилых домов и деревянных лачуг,
бывших вполне подходящей пищей для пожаров: 1666 год доказал это.
Слово Саутворк произносили в то время как Соудрик, а в наши дни
произносят приблизительно Соузуорк. Впрочем, наилучший способ произношения
английских имен - это совсем не произносить их. Например, Саутгемптон
выговаривайте так: Стпнтн.
Это - было время, когда Четэм произносили как Je t'aime [люблю тебя
(франц.)].
Тогдашний Саутворк так же был похож на нынешний Саутворк, как Вожирар
на Марсель. Теперь это город; тогда это был поселок, бывший, однако,
весьма оживленным портом. В длинную, старую, напоминавшую циклопические
сооружениястенунадТемзойбыливделаныкольца,ккоторым
пришвартовывались речные суда. Стена эта называлась Эфрокской стеной, или
Эфрокстоун. Когда Йорк был еще саксонским, он назывался Эфрок. Согласно
преданию, у подножия этой стены утопился какой-то эфрокский герцог. В
самом деле, место здесь достаточно глубокое для любого герцога. Даже во
время отлива глубина тут была не менее шести брассов. Эта отличная якорная
стоянка привлекала к себе морские суда, и старинная пузатая голландская
шхуна "Вограат" становилась обычно на причал к Эфрок-стоуну. "Вограат"
еженедельно совершала прямой рейс из Лондона в Роттердам и из Роттердама в
Лондон. Другие суда отходили по два раза в день в Детфорт, в Гринич или в
Гревсенд, отправляясь с отливом и возвращаясь с приливом. Переход до
Гревсенда занимал шесть часов, хотя расстояние и не превышало двадцати
миль.
Шхуна "Вограат" принадлежала к числу тех судов, которые можно встретить
теперь только в морских музеях. Ее чрезмерно выпуклый корпус немного
напоминал джонку. В ту пору Франция подражала Греции, а Голландия - Китаю.
"Вограат", тяжелая двухмачтовая шхуна с водонепроницаемыми
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145
146
147
148
149
150
151
152
153
154
155
156
157
158
159
160
161
162
163
164
165
166
167
168
169
170
171
172
173
174
175
176
177
178
179
180
181
182
183
184
185
186
187
188
189
190
191
192
193
194
195
196
197
198
199
200
201
202
203
204
205
206
207
208
209
210
211
212
213
214
215
216
217
218
219
220
221
222
223
224
225
226
227
228
229
230
231
232
233
234
235
236
237
238
239
240
241
242
243
244
245
246
247
248
249
250
251
252
253
254
255
256
257
258
259
260
261
262
263
264
265
266
267
268
269
270
271
272
273
274
275
276
277
278
279
280
281
282
283
284
285
286
287
288
289
290
291
292
293
294
295
296
297
298
299
300
301
302
303
304
305
306
307
308
309
310
311
312
313
314
315
316
317
318
319
320
321
322
323
324
325
326
327
328
329
330
331
332
333
334
335
336
337
338
339
340
341
342
343
344
345
346
347
348
349
350
351
352
353
354
355
356
357
358
359
360
361
362
363
364
365
366
367
368
369
370
371
372
373
374
375
376
377
378
379
380
381
382
383
384
385
386
387
388
389
390
391
392
393
394
395
396
397
398
399
400
401
402
403
404
405
406
407
408
409
410
411
412
413
414
415
416
417
418
419
420
421
422
423
424
425
426
427
428
429
430
431
432
433
434
435
436
437
438
439
440
441
442
443
444
445
446
447
448
449
450
451
452
453
454
455
456
457
458
459
460
461
462
463
464
465
466
467
468
469
470
471
472
473
474
475
476
477
478
479
480
481
482
483
484
485
486
487
488
489
490
491
492
493
494
495
496
497
498
499
500
501
502
503
504
505
506
507
508
509
510
511
512
513
514
515
516
517
518
519
520
521
522
523
524
525
526
527
528
529
530
531
532
533
534
535
536
537
538
539
540
541
542
543
544
545
546
547
548
549
550
551
552
553
554
555
556
557
558
559
560
561
562
563
564
565
566
567
568
569
570
571
572
573
574
575
576
577
578
579
580
581
582
583
584
585
586
587
588
589
590
591
592
593
594
595
596
597
598
599
600
601
602
603
604
605
606
607
608
609
610
611
612
613
614
615
616
617
618
619
620
621
622
623
624
625
626
627
628
629
630
631
632
633
634
635
636
637
638
639
640
641
642
643
644
645
646
647
648
649
650
651
652
653
654
655
656
657
658
659
660
661
662
663
664
665
666
667
668
669
670
671
672
673
674
675
676
677
678
679
680
681
682
683
684
685
686
687
688
689
690
691
692
693
694
695
696
697
698
699
700
701
702
703
704
705
706
707
708
709
710
711
712
713
714
715
716
717
718
719
720
721
722
723
724
725
726
727
728
729
730
731
732
733
734
735
736
737
738
739
740
741
742
743
744
745
746
747
748
749
750
751
752
753
754
755
756
757
758
759
760
761
762
763
764
765
766
767
768
769
770
771
772
773
774
775
776
777
778
779
780
781
782
783
784
785
786
787
788
789
790
791
792
793
794
795
796
797
798
799
800
801
802
803
804
805
806
807
808
809
810
811
812
813
814
815
816
817
818
819
820
821
822
823
824
825
826
827
828
829
830
831
832
833
834
835
836
837
838
839
840
841
842
843
844
845
846
847
848
849
850
851
852
853
854
855
856
857
858
859
860
861
862
863
864
865
866
867
868
869
870
871
872
873
874
875
876
877
878
879
880
881
882
883
884
885
886
887
888
889
890
891
892
893
894
895
896
897
898
899
900
901
902
903
904
905
906
907
908
909
910
911
912
913
914
915
916
917
918
919
920
921
922
923
924
925
926
927
928
929
930
931
932
933
934
935
936
937
938
939
940
941
942
943
944
945
946
947
948
949
950
951
952
953
954
955
956
957
958
959
960
961
962
963
964
965
966
967
968
969
970
971
972
973
974
975
976
977
978
979
980
981
982
983
984
985
986
987
988
989
990
991
992
993
994
995
996
997
998
999
1000