бульдога в паре с лисой. Его войлочная шляпа и кожаная куртка казались
грязным пятном среди окружавших его шелка и бархата. Полагая, что это
какой-нибудь случайно затесавшийся сюда конюх, привратник преградил ему
дорогу:
-- Эй, приятель! Сюда нельзя!
Человек в кожаной куртке оттолкнул его плечом.
-- Чего этому болвану от меня нужно? -- спросил он таким громким
голосом, что вся зала обратила внимание на этот странный разговор. -- Ты
что, не видишь, кто я такой?
-- Ваше имя? -- спросил привратник.
-- Жак Копеноль.
-- Ваше звание?
-- Чулочник в Генте, владелец лавки под вывеской "Три цепочки".
Привратник попятился. Докладывать о старшинах, о бургомистрах еще куда
ни шло; но о чулочнике -- это уж чересчур! Кардинал был как на иголках.
Толпа прислушивалась и глазела. Целых два дня ею преосвященство старался,
как только мог, обтесать этих фламандских бирюков, чтобы они имели более
представительный вид, и вдруг эта грубая, резкая выходка! Между тем Гильом
Рим приблизился к привратнику и с тонкой улыбкой еле слышно шепнул ему:
-- Доложите: мэтр Жак Копеноль, секретарь совета старшин города Гента.
-- Привратник! -- повторил кардинал громким голосом. -- Доложите: мэтр
Жак Копеноль, секретарь совета старшин славного города Гента.
Это была оплошность. Гильом Рим, действуя самостоятельно, сумел бы
уладить дело, но Копеноль услышал слова кардинала.
-- Нет, крест истинный, нет! -- громовым голосом воскликнул он. -- Жак
Копеноль, чулочник! Слышишь, привратник? Именно так, а не иначе! Чулочник!
Чем это плохо?
Раздался взрыв хохота и рукоплесканий. Парижане умеют сразу понять
шутку и оценить ее по достоинству.
Вдобавок Копеноль был простолюдин, как и те, что его окружали. Поэтому
сближение между ними установилось молниеносно и совершенно естественно.
Высокомерная выходка фламандского чулочника, унизившего придворных вельмож,
пробудила в этих простых душах чувство собственного достоинства, столь
смутное и неопределенное в XV веке. Он был им ровня, этот чулочник, дающий
отпор кардиналу, -- сладостное утешение для бедняг, приученных с уважением
подчиняться даже слуге судебного пристава, подчиненного судье, в свою
очередь подчиненного настоятелю аббатства святой Женевьевы -- шлейфоносцу
кардинала!
Копеноль гордо поклонился его высокопреосвященству, а тот вежливо отдал
поклон всемогущему горожанину, внушавшему страх даже Людовику XI. Гильом
Рим, "человек проницательный и лукавый", как отзывался о нем Филипп де
Комин, насмешливо и с чувством превосходства следил, как они отправлялись на
свои места:смущенный и озабоченный кардинал, спокойный и надменный
Копеноль. Последний, конечно, размышлял о том, что в конце концов звание
чулочника ничем не хуже любого иного и что Мария Бургундская, мать той самой
Маргариты, которую он, Копеноль, сейчас выдавал замуж, гораздо менее
опасалась бы его, будь он кардиналом, а не чулочником. Ведь не кардинал
взбунтовал жителей Гента против фаворитов дочери Карла Смелого; не кардинал
несколькими словами вооружил толпу против принцессы Фландрской, со слезами и
мольбами явившейся к самому подножию эшафота просить свой народ пощадить ее
любимцев. А торговец чулками только поднял руку в кожаном нарукавнике, и
ваши головы, достопочтенные сеньоры Гюи д'Эмберкур и канцлер Гильом Гугоне,
слетели с плеч!
Однако неприятности многострадального кардинала еще не кончились, и ему
пришлось до дна испить чашу горечи, попав в столь дурное общество.
Читатель, быть может, еще не забыл нахального нищего, который, едва
только начался пролог, вскарабкался на карниз кардинальского помоста.
Прибытие именитых гостей не заставило его покинуть свой пост, и в то время
как прелаты и послы набились на возвышении, точно настоящие фламандские
сельди в бочонке, он устроился поудобнее и спокойно скрестил ноги на
архитраве. То была неслыханная дерзость, но в первую минуту никто не заметил
этого, так как все были заняты другим. Казалось, нищий тоже не замечал
происходящего в зале и беспечно, как истый неаполитанец, покачивая головой
среди всеобщего шума, тянул по привычке: "Подайте милостыню!"
Нет сомнения, что только он один из всего собрания не соблаговолил
повернуть голову к препиравшимся привратнику и Копенолю. Но случаю было
угодно, чтобы досточтимыйчулочник города Гента,к которомутолпа
почувствовала такое расположение и на которого устремлены были все взоры,
сел в первом ряду на помосте, как раз над тем местом, где приютился нищий.
Каково же было всеобщее изумление, когда фландрский посол, пристально
взглянув на этого пройдоху, расположившегося возле него, дружески хлопнул
его по прикрытому рубищем плечу. Нищий обернулся; оба удивились, узнали друг
друга, и лица их просияли; затем, нимало не заботясь о зрителях, чулочник и
нищий принялись перешептываться, держась за руки; лохмотья Клопена Труйльфу,
раскинутые на золотистой парче возвышения, напоминали гусеницу на апельсине.
Необычность этой странной сцены вызвала такой взрыв безудержного
веселья и оживления среди публики, что кардинал не мог не обратить на это
внимание. Он слегка наклонился и, с трудом различив омерзительное одеяние
Труйльфу, он решил, что нищий просит милостыню.
-- Господин старший судья! Бросьте этого негодяя в реку! -- возмущенный
такой наглостью, воскликнул он.
-- Господи Иисусе! Высокопреосвященнейший владыка, -- не выпуская руки
Клопена, сказал Копеноль. -- Да ведь это мой приятель!
-- Слава! Слава! -- заревела толпа. И в эту минуту мэтр Копеноль в
Париже, как и в Генте, "заслужил полное доверие народа, ибо такие люди,
говорит Филипп де Комин, -- обычно пользуются доверием, если ведут себя
неподобающим образом".
Кардинал закусил губу. Наклонившись к своему соседу,настоятелю
аббатства святой Женевьевы, он проговорил вполголоса:
-- Странных, однако, послов направил к нам эрцгерцог, чтобы возвестить
о прибытии принцессы Маргариты.
--Вы слишкомлюбезнысэтимифламандскими свиньями,ваше
высокопреосвященство. Margaritas ante porcos [15].
-- Но это скорее porcos ante Margaritam [16], -- улыбаясь, возразил
кардинал.
Свита в сутанах пришла в восторгот этого каламбура. Кардинал
почувствовал себя удовлетворенным: он сквитался с Копенолем -- его каламбур
имел не меньший успех.
Теперь позволим себе задать вопрос тем из наших читателей, которые, как
ныне принято говорить, наделены способностью обобщать образы и идеи: вполне
ли отчетливо они представляют себе зрелище, какое являет собой в эту минуту
обширный параллелограмм большой залы Дворца правосудия? Посреди залы, у
западной стены, широкий и роскошный помост, обтянутый золотой парчой, куда
через маленькую стрельчатую дверку одна за другой выходят важные особы,
имена которых пронзительным голосом торжественно выкликает привратник. На
передних скамьях уже разместилось множество почтенных особ, закутанных в
горностай, бархат и пурпур. Вокруг этого возвышения, где царят тишина и
благоприличие, под ним, перед ним, всюду невероятная давка и невероятный
шум. Множество взглядов впивается в сидящих на возвышении, множество уст
шепчет их имена. Зрелище весьма любопытное и вполне заслуживающее внимания
зрителей! Но там, в конце зала, что означает это подобие подмостков, на
которых извиваются восемь раскрашенных марионеток -- четыре наверху и четыре
внизу? И кто же этот бледный человек в черном потертом камзоле, что стоит
возле подмостков? Увы, дорогой читатель, это Пьер Гренгуар и его пролог!
Мы о нем совершенно забыли!
А именно этого-то он и опасался.
С той минуты как появился кардинал, Гренгуар не переставал хлопотать о
спасении своего пролога.Преждевсего онприказалзамолкшим было
исполнителям продолжать и говорить громче; затем, видя, что их никто не
слушает, он остановил их и в течение перерыва, длившегося около четверти
часа, не переставал топать ногами, бесноваться, взывать к Жискете и
Лиенарде, подстрекать своих соседей, чтобы те требовали продолжения пролога;
но все было тщетно. Никто не сводил глаз с кардинала, послов и возвышения,
где, как в фокусе, скрещивались взгляды всего огромного кольца зрителей.
Кроме того, надо думать, -- мы упоминаем об этом с прискорбием, -- пролог
стал надоедать слушателям, когда его высокопреосвященство кардинал своим
появлением столь безжалостно прервал его. Наконец на помосте, обтянутом
золотой парчой, разыгрывался тот же спектакль, что и на мраморном столе, --
борьба между Крестьянством и Духовенством, Дворянством и Купечеством. Но
большинствозрителей предпочитало,чтобыони держали себяпросто,
предпочиталовидеть их в действии, подлинных,дышащих, толкающихся,
облеченных в плоть и кровь, среди фландрского посольства и епископского
двора, в мантии кардинала или куртке Копеноля, нежелираскрашенных,
расфранченных, изъясняющихся стихами и похожих на соломенные чучела актеров
в белых и желтых туниках, которые напялил на них Гренгуар.
Впрочем, когда наш поэт заметил, что шум несколько утих, он придумал
хитрость, которая могла бы спасти положение.
-- Сударь! -- обратился он к своему соседу, добродушному толстяку, лицо
которого выражало терпение. -- А не начать ли с начала?
-- Что начать? -- спросил сосед.
-- Да мистерию, -- ответил Гренгуар.
-- Как вам будет угодно, -- молвил сосед.
Этого полуодобрения оказалось достаточно для Гренгусфа, и он, взяв на
себя дальнейшие заботы, замешавшись в толпу, изо всех сил принялся кричать
"Начинайте с начала мистерию, начинайте с начала!"
-- Черт возьми, -- сказал Жоаннес де Молендино, -- что это они там
распевают в конце залы? (Гренгуар шумел и орал за четверых) Послушайте,
друзья, разве мистерия не кончилась? Они хотят начать ее с начала! Это
непорядок!
-- Непорядок! Непорядок! -- завопили школяры -- Долой мистерию! Долой!
Но Гренгуар, надрываясь, кричал еще сильнее. "Начинайте! Начинайте!"
Наконец эти крики привлекли внимание кардинала.
-- Господин старший судья! -- обратился он к стоявшему в нескольких
шагах от него высокому человеку в черном -- Чего эти бездельники подняли
такой вой, словно бесы перед заутреней?
Дворцовыйсудьябылчем-товродечиновника-амфибии, какой-то
разновидностью летучей мыши в судейском сословии, он был похож и на крысу, и
на птицу, и на судью, и на солдата.
Он приблизился к его преосвященству и, хотя очень боялся вызвать его
неудовольствие, все же, заикаясь, объяснил причину непристойного поведения
толпы, полдень пожаловал до прибытия его высокопреосвященства, и актеры были
вынуждены начать представление, не дождавшись его высокопреосвященства.
Кардинал расхохотался.
-- Честное слово, -- воскликнул он, -- ректору университета следовало
поступить точно так же! Как вы полагаете, мэтр Гильом Рим?
-- Ваше высокопреосвященство! -- сказал Гильом Рим -- Удовольствуемся
тем, что нас избавили от половины представления Мы во всяком случае в
выигрыше.
-- Дозволит ли ваше высокопреосвященство этим бездельникам продолжать
свою комедию? -- спросил судья.
-- Продолжайте, продолжайте, -- ответил кардинал, -- мне все равно Я
тем временем почитаю молитвенник.
Судья подошел к краю помоста и, водворив движением руки тишину,
провозгласил:
-- Горожане, селяне и парижане! Желая удовлетворить как тех, кто
требует, чтобы представление начали с самого начала, так и тех, кто требует,
чтобы его прекратили, его высокопреосвященство приказывает продолжать.
Обе стороны принуждены были покориться Но и автор и зрители еще долго
хранили в душе обиду на кардинала.
Итак, лицедеивновь принялись разглагольствовать, и у Гренгуара
появилась надежда, что хоть конец его произведения будет выслушан Но и эта
надежда не замедлила обмануть его, как и другие его мечты В зале, правда,
стало более или менее тихо, но Гренгуар не заметил, что в ту минуту, когда
кардинал велел продолжать представление, места на возвышении были далеко еще
не все заняты и что вслед за фландрскими гостями появились другие участники
торжественной процессии, чьи имена и звания, возвещаемые монотонным голосом
привратника, врезались в его диалог, внося невероятную путаницу В самом
деле, вообразите, что во время представления визгливый голос привратника
вставляет между двумя стихами, а нередко и между двумя полустишиями.
-- Мэтр Жак Шармолю, королевский прокурор в духовном суде.
-- Жеан де Гарле, дворянин, исполняющий должность начальника ночной
стражи города Парижа!
-- Мессир Галио де Женуалак, шевалье, сеньор де Брюсак, начальник
королевской артиллерии!
-- Мэтр Дре-Рагье, инспектор королевских лесов, вод и французских
земель Шампани и Бри!
-- Мессир Луи де Гравиль, шевалье, советник и камергер короля, адмирал
Франции, хранитель Венсенского леса!
-- Мэтр Дени де Мерсье, смотритель убежища для слепых в Париже и т.д. и
т.д.
Это становилось нестерпимым.
Столь странный аккомпанемент, мешавший следить за ходом действия, тем
сильнее возмущал Гренгуара, что интерес зрителей к пьесе должен был, как ему
казалось возрастать, его произведению недоставало лишь одного -- внимания
слушателей И действительно, трудно вообразить себе более замысловатое и
драматическое сплетение. В то время когда четыре героя пролога скорбели о
своем затруднительном положении, перед ними предстала сама Венера, uera
incessu patuit dea [17], одетая в прелестную тунику, на которой был вышит
корабль -- герб города Парижа. Она явилась требовать дофина, обещанного
прекраснейшей женщине в мире. Юпитер, громы которого грохочут в одевальной,
поддерживает требование богини, и она уже готова увести дофина за собой, то
есть попросту выйти за него замуж, как вдруг девушка в белом шелковом платье
с маргариткой в руке (прозрачный намек на Маргариту Фландрскую) явилась
оспаривать победу Венеры. Внезапная перемена и осложнение. После долгих
пререканий Венера, Маргарита и прочие решают обратиться к суду Пречистой
девы. В пьесе была еще одна прекрасная роль -- Дона Педро, короля
Месопотамии, но из-за бесчисленных перерывов трудно было взять в толк, на
что он там был нужен. Все эти действующие лица взбирались на сцену по
приставной лестнице.
Но все было напрасно, ни одна из красот пьесы никем не была понята и
оценена. Казалось, с той минуты, как прибыл кардинал, какая-то невидимая
волшебная нитьвнезапно притянула все взорыот мраморного стола к
возвышению, от южного конца залы к западному. Ничто не могло разрушить чары,
овладевшие аудиторией. Все взоры были устремлены туда; вновь прибывавшие
гости, их проклятые имена, их физиономии, одежда поминутно отвлекали
зрителей. Это было нестерпимо! За исключением Жискеты и Лиенарды, которые
время от времени, когда Гренгуар дергал их за рукав, оборачивались к сцене,
датерпеливого толстякасоседа,никто не слушал,никто несмотрел
злополучную, всеми покинутую моралитэ. Гренгуар со своего места видел лишь
профили зрителей.
С какой горечью наблюдал он, как постепенно разваливалось сооруженное
им здание славы и поэзии! И подумать только, что еще недавно вся эта толпа,
горя нетерпением поскорее услышать его мистерию, готова была взбунтоваться
против самого судьи! Теперь, когда ее желание исполнено, она не обращает на
пьесу никакого внимания. На ту самую пьесу, начало которой столь единодушно
приветствовала!Вотон,вечный закон прилива иотливанародного
благоволения! А за минуту до этого толпа чуть не повесила стражу! Чего бы не
дал Гренгуар, чтобы воротить это сладостное мгновение!
Нудный монолог привратника, однако, окончился; все уже собрались, и
Гренгуар вздохнулсвободно.Комедианты сновамужественнопринялись
декламировать. Но тут встает чулочник, мэтр Копеноль, и среди всеобщего
напряженного молчания произносит ужасную речь:
-- Господа горожане и дворяне Парижа! Клянусь богом, я не понимаю, что
все мы тут делаем. Я вижу вон на тех подмостках, в углу, каких-то людей,
которые, видимо, собираются драться. Не знаю, может быть, это и есть то
самое, что у вас называется "мистерией", но я не вижу здесь ничего
занятного. Эти люди только треплют языком! Вот уж четверть часа, как я жду
драки, а они ни с места! Это трусы, -- они умеют только браниться. Вам
следовало бы выписать сюда бойцов из Лондона или Роттердама, тогда бы дело
пошло как надо. Посыпались бы такие кулачные удары, что их слышно было бы
даже на площади! А эти -- никудышный народ. Пусть уж лучше пропляшут
какой-нибудь мавританский танец или выкинут что-нибудь забавное. Это совсем
не похоже на то, что мне говорили. Мне обещали показать празднество шутов и
избрание шутовского папы. У нас в Генте есть тоже свой папа шутов, в этом мы
не отстаем от других, крест истинный! Но мы делаем так. Собирается такая же
толпа, как и здесь. Потомкаждый по очереди просовывает головув
какое-нибудь отверстие и корчит при этом гримасу. Тот, у кого, по общему
мнению, она получится самой безобразной, выбирается папой. Вот и все. Это
очень забавно. Не желаете ли избрать папу шутов по обычаю моей родины? В
всяком случае это будет повеселее, чем слушать этих болтунов. Если же они
захотят погримасничать, то можно и их принять в игру. Как вы думаете,
граждане? Среди нас достаточно причудливых образчиков обоего пола, чтобы
посмеяться над ними по-фламандски, и изрядное количество уродов, от которых
можно ожидать отменных гримас!
Гренгуар собрался было ответить, но изумление, гнев и негодование
сковали ему язык. К тому же предложение уже ставшего популярным чулочника
было так восторженно встречено толпой, польщенной титулом "дворяне", что
всякое сопротивление было бы бесполезно. Ему ничего не оставалось делать,
как отдаться течению. Гренгуар закрыл лицо руками -- у него не было плаща,
которым он мог бы покрыть голову наподобие Агамемнона Тиманта.
V. Квазимодо
В одно мгновение все в зале было готово для осуществления затеи
Копеноля. Горожане, школяры и судебные писцы принялись за дело. Маленькая
часовня, расположенная против мраморного стола, была избрана сценой для
показа гримас. Соискатели должны были просовывать головы в каменное кольцо в
середине прекрасного окна-розетки над входом, откуда выбили стекло. Чтобы
добраться до него, достаточно было влезть на две бочки, неизвестно откуда
взявшиеся и кое-как установленные одна на другую. Условились, что каждый
участник, будь то мужчина или женщина (могли избрать и папессу), дабы не
нарушать цельности и силы впечатления от своей гримасы, будет находиться в
часовне с закрытым лицом, пока не придет время показаться в отверстии.
Часовня вмиг наполнилась кандидатами в папы, и дверь за ними захлопнулась.
Копеноль со своего места отдавал приказания, всем руководил, все
устраивал. В разгар этой суматохи кардинал, не менее ошеломленный, чем
Гренгуар, под предлогом неотложных дел и предстоящей вечерни, удалился в
сопровождении своей свиты, и толпа, которую так взволновало его прибытие, не
обратила теперь ни малейшего внимания на его уход. Единственным человеком,
заметившим бегство его высокопреосвященства, был Гильом Рим. Внимание толпы,
подобно солнцу, совершало свой кругооборот: возникнув на одном конце залы и
продержавшись одно мгновение в центре, оно перешло теперь к противоположному
концу. И мраморный стол и обтянутое золотой парчой возвышение уже успели
погреться в его лучах, очередь была за часовней Людовика XI. Наступило
раздолье для бесчинств. В зале остались только фламандцы и всякий сброд.
Началсяпоказ гримас. Первая появившаясяв отверстии рожа,с
вывороченными веками, разинутым наподобие звериной пасти ртом и собранным в
складки лбом, напоминавшим голенище гусарского сапога времен Империи,
вызвала у присутствующих такой неудержимый хохот, что Гомер принял бы всю
эту деревенщину за богов. А между тем большая зала менее всего напоминала
Олимп, и бедный гренгуаров Юпитер понимал это лучше всех. На смену первой
гримасе явилась вторая, третья, потом еще и еще; одобрительный хохот и топот
усиливались. В этом зрелищебыло что-то головокружительное, какая-то
опьяняющая колдовская сила, действие которой трудно описать читателю наших
дней.
Представьте себе вереницу лиц, изображающих все геометрические фигуры
-- от треугольника до трапеции, от конуса до многогранника; выражения всех
человеческих чувств, начиная от гнева и кончая похотливостью; все возрасты
-- от морщин новорожденного до морщин умирающей старухи; все фантастические
образы, придуманные религией, от Фавна до Вельзевула; все профили животных
-- от пасти до клюва, от рыла до мордочки. Вообразите, что все каменные
личины Нового моста, эти застывшие под рукой Жермена Пилона кошмары, ожили и
пришли одни за другими взглянуть на вас горящими глазами или что все маски
венецианского карнавала мелькают перед вами, словом, вообразите непрерывный
калейдоскоп человеческих лиц.
Оргия принимала все более и более фламандский характер. Кисть самого
Тенирса могла бы дать о ней лишь смутное понятие. Представьте себе битву
Сальватора Роза, обратившуюся в вакханалию! Не было больше ни школяров, ни
послов, ни горожан, ни мужчин, ни женщин; исчезли Клопен Труйльфу, Жиль
Лекорню, Мари Четыре-Фунта, Робен Пуспен. Все смешалось в общем безумии.
Большая зала превратилась в чудовищное горнило бесстыдства и веселья, где
каждый рот вопил, каждое лицо корчило гримасу, каждое тело извивалось. Все
вместе выло и орало. Странные рожи, которые одна за другой, скрежеща зубами,
возникали в отверстии розетки, напоминали соломенные факелы, бросаемые в
раскаленные угли. От всей этой бурлящей толпы отделялся, как пар от горнила,
острый, пронзительный, резкий звук, свистящий, словно крылья чудовищного
комара.
-- Ого! Черт возьми!
-- Погляди только на эту рожу!
-- Ну, она ничего не стоит!
-- А эта!
-- Гильомета Можерпюи! Ну-ка взгляни на эту бычью морду, ей только
рогов не хватает. Значит, это не твой муж.
-- А вот еще одна!
-- Клянусь папским брюхом, это еще что за рожа?
-- Эй! Плутовать нельзя. Показывай только лицо!
-- Это, наверно, проклятая Перета Кальбот! Она на все способна.
-- Слава! Слава!
-- Я задыхаюсь!
-- А вот у этого уши никак не пролезают в отверстие!
И так далее, и так далее...
Однако нужно отдать справедливость нашему другу Жеану. Он один среди
этого шабаша не покидал своего места и, как юнга за мачту, держался за
верхушку своего столба. Он бесновался, он впал в совершенное неистовство, из
его разинутого рта вырывался вопль, который не был слышен не потому, чтобы
его заглушал общий шум, а потому, что он выходил за пределы, воспринимаемые
человеческим слухом, как это бывает, по Соверу, при двенадцати тысячах, а по
Био -- при восьми тысячах колебаний в секунду.
Гренгуар сперва растерялся,но затем быстро овладел собой.Он
приготовился дать отпор этому бедствию.
-- Продолжайте! --в третий разкрикнулонсвоим говорящим
машинам-актерам.Шагаяперед мраморным столом, он испытывал желание
показаться в оконце часовни хотя бы для того, чтобыскорчить рожу
неблагодарной толпе. "Но нет, это ниже моего достоинства. Не надо мстить!
Будем бороться до конца, -- твердил он. -- Власть поэзии над толпой велика,
я образумлю этих людей. Увидим, кто восторжествует -- гримасы или изящная
словесность".
Увы! Он остался единственным зрителем своей пьесы. Положение его было
плачевное. Он видел только спины. Впрочем, я ошибаюсь. Терпеливый толстяк, с
которым Гренгуар в критическую минуту уже советовался, продолжал сидеть
лицом к сцене. А Жискета и Лиенарда давно сбежали.
Гренгуар был тронут до глубины души верностью своего единственного
слушателя. Приблизившись к нему, он заговорил с ним, осторожно тронув его за
руку, так как толстяк, облокотившись о балюстраду, видимо, подремывал.
-- Благодарю вас! -- сказал Гренгуар.
-- За что? -- спросил, зевая, толстяк.
-- Я понимаю, что вам надоел весь этот шум. Он мешает вам слушать
пьесу. Но зато ваше имя перейдет в потомство. Скажите, пожалуйста, как вас
зовут.
-- Рено Шато, хранитель печати парижского Шатле, к вашим услугам.
-- Сударь, вы здесь единственный ценитель муз! -- повторил Гренгуар.
-- Вы очень любезны, сударь, -- ответил хранитель печати Шатле.
-- Вы один, -- продолжал Гренгуар, -- внимательно слушали пьесу. Как
она вам понравилась?
-- Гм! Гм! -- ответил наполовину проснувшийся толстяк. -- Пьеса
довольно забавна!
Гренгуарупришлосьудовольствоватьсяэтойпохвалой,--гром
рукоплесканий, смешавшись с оглушительными криками, внезапно прервал их
разговор. Папа шутов был избран.
-- Слава! Слава! -- ревела толпа.
Рожа, красовавшаяся в отверстии розетки, была поистине изумительна!
После всех этих пятиугольных, шестиугольных причудливых лиц, появлявшихся в
отверстии, но не воплощавших образца смешного уродства, который в своем
распаленном воображении создала толпа, только такая потрясающая гримаса
могла поразить это сборище и вызвать бурное одобрение. Сам мэтр Копеноль
рукоплескал ей, и даже Клопен Труйльфу, участвовавший в состязании, -- а
одному богу известно, какой высокой степени безобразия могло достигнуть его
лицо! -- даже он признал себя побежденным. Последуем и мы его примеру.
Трудно описать этот четырехгранный нос, подковообразный рот, крохотный левый
глаз, почти закрытый щетинистой рыжей бровью, в то время как правый
совершенно исчезал под громадной бородавкой, кривые зубы, напоминавшие зубцы
крепостной стены, эту растрескавшуюся губу, над которой нависал, точно клык
слона, один из зубов, этот раздвоенный подбородок... Но еще труднее описать
ту смесь злобы, изумления и грусти, которая отражалась на лице этого
человека. А теперь попробуйте все это себе представить в совокупности!
Одобрение было единодушное. Толпа устремилась к часовне. Оттуда с
торжеством вывели почтенного папу шутов Но только теперь изумление и восторг
толпы достигли наивысшего предела. Гримаса была его настоящим лицом.
Вернее, он весь представлял собой гримасу. Громадная голова, поросшая
рыжей щетиной; огромный горб между лопаток, и другой, уравновешивающий его,
-- на груди; бедра настолько вывихнутые, что ноги его могли сходиться только
в коленях, странным образом напоминая спереди два серпа с соединенными
рукоятками; широкие ступни, чудовищные руки. И, несмотря на это уродство, во
всей его фигуре было какое-то грозное выражение силы, проворства и отваги,
-- необычайное исключение из того общего правила, которое требует, чтобы
сила, подобно красоте, проистекала из гармонии. Таков был избранный шутами
папа.
Казалось, это был разбитый и неудачно спаянный великан.
Когда это подобие циклопа появилось на пороге часовни, неподвижное,
коренастое, почти одинаковых размеров в ширину и в высоту, "квадратное в
самом основании", как говорил один великий человек, то по надетому на нем
наполовину красному, наполовину фиолетовому камзолу, усеянному серебряными
колокольчиками,аглавным образомпоегонесравненномууродству
простонародье тотчас же признало его.
-- Это Квазимодо, горбун! -- закричали все в один голос. -- Это
Квазимодо,звонарь Собора Парижской Богоматери! Квазимодо кривоногий.
Квазимодо одноглазый! Слава! Слава!
Видимо, у бедного малого не было недостатка в прозвищах.
-- Берегитесь, беременные женщины! -- орали школяры.
-- И те, которые желают забеременеть! -- прибавил Жоаннес.
Женщины и в самом деле закрывали лица руками.
-- У! Противная обезьяна! -- говорила одна.
-- Злая и уродливая! -- прибавляла другая.
-- Дьявол во плоти! -- вставляла третья.
-- К несчастью, я живу возле собора и слышу, как всю ночь он бродит по
крыше.
-- Вместе с кошками.
-- И насылает на нас порчу через дымоходы.
-- Как-то вечером он просунул свою рожу ко мне в окно. Я приняла его за
мужчину и ужасно испугалась.
-- Я уверена, что он летает на шабаш. Однажды он забыл свою метлу в
водосточном желобе на моей крыше.
-- Мерзкая харя!
-- Подлая душа!
-- Фу!
А мужчины -- те восхищались и рукоплескали горбуну.
Квазимодо, виновник всей этой шумихи, мрачный, серьезный, стоял на
пороге часовни, позволяя любоваться собой.
Один школяр, кажется Робен Пуспен, подошел поближе и расхохотался ему
прямо в лицо. Квазимодо ограничился тем, что взял его за пояс и отбросил
шагов на десять в толпу. И все это он проделал молча.
Восхищенный мэтр Копеноль подошел к нему и сказал:
-- Крест истинный, никогда в жизни я не встречал такого великолепного
уродства, святой отец! Ты достоин быть папой не только в Париже, но и в
Риме.
Он весело хлопнул его по плечу. Квазимодо не шелохнулся.
-- С таким парнем я охотно кутнул бы, даже если это обошлось мне в
дюжину новеньких турских ливров! Что ты на это скажешь? -- продолжал
Копеноль.
Квазимодо молчал.
-- Крест истинный! -- воскликнул чулочник. -- Да ты глухой, что ли?
Да, Квазимодо был глухой.
Копеноль начал раздражать Квазимодо: он вдруг повернулся к нему и так
страшно заскрипел зубами, что богатырь-фламандец попятился, как бульдог от
кошки.
И тут священный ужас образовал вокруг этой странной личности кольцо,
радиус которого был не менее пятнадцати шагов. Какая-то старуха объяснила
Копенолю, что Квазимодо глух.
-- Глух! -- чулочник разразился грубым фламандским смехом. -- Крест
истинный, да это не папа, а совершенство!
-- Эй! Я знаю его! -- крикнул Жеан, спустившись наконец со своей
капители, чтобы поближе взглянуть на Квазимодо. -- Это звонарь моего брата
архидьякона. Здравствуй, Квазимодо!
-- Сущий дьявол! -- сказал Робей Пуспен, все еще не оправившийся от
своего падения. -- Поглядишь на него -- горбун. Пойдет -- видишь, что он
хромой. Взглянет на вас -- кривой. Заговоришь с ним -- глухой. Да есть ли
язык у этого Полифема?
-- Он говорит, если захочет, -- пояснила старуха -- Он оглох оттого,
что звонит в колокола. Он не немой.
-- Только этого еще ему недостает, -- заметил Жеан.
-- Один глаз у него лишний, -- заметил Робен Пуссен.
-- Ну, нет, -- справедливо возразил Жеан, -- кривому хуже, чем слепому
Он знает, чего он лишен.
Тем временем процессия нищих, слуг и карманников вместе со школярами
направилась к шкапу судейских писцов, чтобы достать картонную тиару и
нелепую мантию папы шутов. Квазимодо беспрекословно и даже с оттенком
надменной покорности разрешил облечь себя в них. Потом его усадили на пестро
раскрашенные носилки. Двенадцать членов братства шутов подняли его на плечи;
какой-то горькою и презрительною радостью расцвело мрачное лицо циклопа,
когда он увидел у своих кривых ног головы всех этих красивых, стройных,
хорошо сложенных мужчин. Затем галдящая толпа оборванцев, прежде чем пойти
по городу, двинулась, согласно обычаю, по внутренним галереям Дворца.
VI. Эсмеральда
Мы счастливы сообщить нашим читателям, что во время всей этой сцены и
Гренгуар и его пьеса держались стойко. Понукаемые автором, актеры без устали
декламировали его стихи, а он без устали их слушал. Примирившись с гамом, он
решил довести дело до конца и не терял надежды, что публика вновь обратит
внимание на его пьесу. Этот луч надежды разгорелся еще ярче, когда он
заметил, что Копеноль, Квазимодо и вся буйная ватага шутовского папы с
оглушительным шумом покинула залу. Толпа жадно устремилась за ними.
-- Отлично! -- пробормотал он. -- Все крикуны уходят.
К несчастью, "крикунами" была вся толпа. В одно мгновение зала
опустела.
Собственно говоря, в зале кое-кто еще оставался. Это были женщины,
старики и дети, пресытившиеся шумом и гамом. Иные бродили в одиночку, другие
толпились около столбов. Несколько школяров все еще сидели верхом на
подоконниках и оттуда глазели на площадь.
"Ну что же, -- подумал Гренгуар, -- пусть хоть эти дослушают мою
мистерию. Их, правда, мало, но зато публика избранная, образованная".
Однако через несколько минут выяснилось, что симфония, которая должна
была произвести особенно сильное впечатление при появлении Пречистой девы,
не может быть исполнена. Гренгуар вспомнил, что всех музыкантов увлекла за
собой процессия папы шутов.
-- Обойдемся и без симфонии, -- стоически произнес поэт.
Он приблизился к группегорожан,которые, как ему показалось,
рассуждали о его пьесе. Вот услышанный им обрывок разговора:
-- Мэтр Шенето! Вы знаете Наваррский особняк, который принадлежал
господину де Немуру?
-- Да, это против Бракской часовни.
-- Так вот казна недавно сдала его в наем Гильому Аликсандру,
живописцу, за шесть парижских ливров и восемь су в год.
-- Как, однако, растет арендная плата!
"Пустяки, -- вздыхая, утешил себя Гренгуар, -- зато остальные слушают".
-- Друзья! --внезапнокрикнулодинизмолодыхозорников,
примостившихся на подоконниках, -- Эсмеральда! Эсмеральда на площади!
Это имя произвело магическое действие. Все, кто еще оставался в зале,
повторяя:"Эсмеральда! Эсмеральда! ",бросилиськ окнамистали
подтягиваться, чтобы им видна была улица.
С площади донеслись громкие рукоплескания.
-- Какая еще там Эсмеральда? -- воскликнул Гренгуар, в отчаянии сжимая
руки. -- О боже мой! Теперь они будут глазеть в окна!
Обернувшиськ мраморномустолу, он увидел,чтопредставление
прекратилось. Как раз в это время надлежало появиться Юпитеру с молнией. А
между тем Юпитер неподвижно стоял внизу у сцены.
-- Мишель Жиборн! -- в сердцах крикнул поэт. -- Что ты там застрял?
Твой выход! Влезай на сцену!
-- Увы! -- ответил Юпитер -- Какой-то школяр унес лестницу.
Гренгуар поглядел на сцену. Лестница действительно пропала Всякое
сообщение между завязкой и развязкой пьесы было прервано.
-- Чудак! -- пробормотал он -- Зачем же ему понадобилась лестница?
-- Чтобы взглянуть на Эсмеральду, -- жалобно ответил Юпитер. -- Он
сказал. "Стой, а вот и лестница, она никому не нужна", и унес ее.
Это был последний удар судьбы. Гренгуар принял его безропотно.
-- Убирайтесь все к черту! -- крикнул он комедиантам -- Если мне
заплатят, я с вами рассчитаюсь.
Понурив голову, он отступил, но отступил последним, как доблестно
сражавшийся полководец.
Спускаясь по извилистым лестницам Дворца, Гренгуар ворчал себе под нос:
"Какое скопище ослов и невежд эти парижане! Собрались, чтобы слушать
мистерию, и не слушают! Им все интересно -- Клопен Труйльфу, кардинал,
Копеноль, Квазимодо и сам черт, только не Пречистая дева! Если б я знал, я
бы вам показал пречистых дев, ротозеи! А я? Пришел наблюдать, какие лица у
зрителей, и увидел только их спины! Быть поэтом, а иметь успех, достойный
какого-нибудь шарлатана, торговца зельями! Положим, Гомер просил милостыню в
греческих селениях, а Назон скончался в изгнании у московитов. Но черт меня
подери, если я понимаю, что они хотят сказать этим "Эсмеральда". Что это за
слово? Наверное, цыганское."
* КНИГА ВТОРАЯ *
I. От Харибды к Сцилле
В январе смеркается рано. Улицы были уже погружены во мрак, когда
Гренгуар вышел из Дворца Наступившая темнота была ему по душе; он спешил
добраться до какой-нибудь сумрачной и пустынной улочки, чтобы поразмыслить
там без помехи и дать философу наложить первую повязку на рану поэта.
Впрочем, философия была сейчас его единственным прибежищем, ибо ему негде
было переночевать. После блистательного провала его пьесы он не решался
возвратиться в свое жилище на Складской улице, против Сенной пристани. Он
уже не рассчитывал из вознаграждения за эпиталаму уплатить Гильому Ду-Сиру,
откупщику городских сборов с торговцев скотом, квартирную плату за полгода,
что составляло двенадцать парижских су, то есть ровно в двенадцать раз
больше того, чем он обладал на этом свете, включая штаны, рубашку и шапку.
Остановившись подлемаленькой калитки тюрьмы при Сент-Шапельи
раздумывая, где бы ему выбрать место для ночлега, -- а в его распоряжении
были все мостовые Парижа, -- он вдруг припомнил, что, проходя на прошлой
неделе по Башмачной улице мимо дома одного парламентского советника, он
заметил около входной двери каменную ступеньку, служившую подножкой для
всадников, и тогда же сказал себе, что она при случае может быть прекрасным
изголовьемдлянищего илидля поэта Онвозблагодарил провидение,
ниспославшее ему столь счастливую мысль, но, намереваясь перейти Дворцовую
площадь, чтобы углубиться в извилистый лабиринт Сите, где вьются древние
улицы-сестры, сохранившиеся и доныне, но уже застроенные девятиэтажными
домами, -- Бочарная, Старая Суконная, Башмачная, Еврейская и проч., -- он
увидел процессию папы шутов, которая тоже выходила из Дворца правосудия и с
оглушительными криками, с пылающими факелами, под музыку неслась ему
наперерез. Это зрелище разбередило его уязвленное самолюбие. Он поспешил
удалиться. Неудача преисполнила душу Гренгуара такой горечью, что все,
напоминавшее дневное празднество, раздражало его и заставляло кровоточить
его рану.
Он направился было к мосту Сен-Мишель, но по мосту бегали ребятишки с
факелами и шутихами.
-- К черту все потешные огни! -- пробормотал Гренгуар и повернул к
мосту Менял. На домах, стоявших у начала моста, были вывешены три флага с
изображениями короля, дофина и Маргариты Фландрской, и шесть флажков, на
которых были намалеваны герцог Австрийский, кардинал Бурбонский, господин де
Боже, Жанна Французская, побочный сын герцога Бурбонского и еще кто-то; все
это было освещено факелами. Толпа была в восторге.
"Экий счастливец этот художник Жеан Фурбо! -- подумал, тяжело вздохнув,
Гренгуар и повернулся спиной к флагам и к флажкам. Перед ним расстилалась
улица, достаточно темная и пустынная для того, чтобы там укрыться от
праздничного гула и блеска. Он углубился в нее. Через несколько мгновений он
обо что-то споткнулся и упал. Это был пучок ветвей майского деревца,
который, по случаю торжественного дня, накануне утром судейские писцы
положили у дверей председателя судебной палаты. Гренгуар стоически перенес
эту новую неприятность. Он встал и дошел до набережной. Миновав уголовную и
гражданскую тюрьму и пройдя вдоль высоких стен королевских садов по
песчаному, невымощенному берегу, где грязь доходила ему до щиколотки, он
добрался до западной части Сите и некоторое время созерцал островок Коровий
перевоз, который исчез ныне под бронзовым конем Нового моста. Островок этот,
отделенный от Гренгуара узким, смутно белевшим в темноте ручьем, казался ему
какой-то черной массой. На нем при свете тусклого огонька можно было
различить нечто вроде шалаша, похожего на улей, где по ночам укрывался
перевозчик скота.
"Счастливый паромщик, -- подумал Гренгуар, -- ты не грезишь о славе, и
ты не пишешь эпиталам! Что тебе до королей, вступающих в брак, и до
герцогинь бургундских! Тебе неведомы иные маргаритки, кроме тех, что щиплют
твои коровы на зеленых апрельских лужайках! А я, поэт, освистан, я дрожу от
холода, я задолжал двенадцать су, и подметки мои так просвечивают, что могли
бы заменить стекла в твоем фонаре. Спасибо тебе, паромщик, мой взор
отдыхает, покоясь на твоей хижине! Она заставляет меня забыть о Париже!"
Треск двойной петарды, внезапно послышавшийся из благословенной хижины,
прекратил его лирические излияния. Это паромщик, получаясвоюдолю
праздничных развлечений, забавлялся потешными огнями.
От взрыва петарды мороз пробежал по коже Гренгуара.
--Проклятый праздник! -- воскликнул он. -- Неужели ты будешь
преследовать меня всюду? Даже до хижины паромщика?
Взглянув на катившуюся у его ног Сену, он почувствовал страшное
искушение.
-- О, с каким удовольствием я утопился бы, не будь вода такой холодной!
И тут он принял отчаянное решение. Раз не в его власти избежать папы
шутов, флажков Жеана Фурбо, майского деревца, факелов и петард, не лучше ли
пробраться к самому средоточию праздника и пойти на Гревскую площадь?
"По крайней мере, -- подумал он, -- мне достанется хотя бы одна
головешка от праздничного костра, чтобы согреться, а на ужин -- несколько
крох от трех огромных сахарных кренделей в виде королевского герба,
выставленных для народа в городском буфете".
II. Гревская площадь
Ныне от Гревской площади того времени остался лишь едва заметный след:
прелестная башенка, занимающая ее северный угол. Но и она почти погребена
под слоем грубой штукатурки, облепившей острые грани ее скульптурных
украшений, и вскоре, быть может, исчезнет совсем, затопленная половодьем
новых домов, стремительно поглощающим все старинные здания Парижа.
Люди, которые, подобно нам, не могут пройти по Гревской площади, не
скользнув взглядом сочувствия и сожаления по этой бедной башенке, зажатой
двумя развалюшками времен Людовика XV, легко воссоздадут в своем воображении
группу зданий, в число которых она входила, и ясно представят себе старинную
готическую площадь XV века.
Она, как и теперь, имела форму неправильной трапеции, окаймленной с
одной стороны набережной, а с трех сторон -- рядом высоких, узких и мрачных
домов. Днем можно было залюбоваться разнообразием этих зданий, покрытых
резными украшениями из дерева или из камня и уже тогда являвших собой
совершенные образцы всевозможных архитектурных стилей средневековья от XI до
XV века; здесь были и прямоугольные окна, начинавшие вытеснять стрельчатые,
и полукруглые романские, которые в свое время были заменены стрельчатыми и
которые наряду с последними еще продолжали украшать второй этаж старинного
здания Роландовой башни на углу набережной и Кожевенной улицы. Ночью во всей
этой массе домов можно было различить лишь черную зубчатую линию крыш,
окружавших площадь цепью острых углов. Одно из основных различий между
современными городами и городами прежними заключается в том, что современные
постройки обращены к улицам и площадям фасадами, тогда как прежде они стояли
к ним боком. Прошло уже два века с тех пор, как дома повернулись лицом к
улице.
Посредине восточной стороны площади возвышалось громоздкое, смешанного
стиля строение, состоявшее из трех, вплотную примыкавших друг к другу домов.
У него было три разных названия, объяснявших его историю, назначение и
архитектуру: "Дом дофина", потому что в нем обитал дофин Карл V, "Торговая
палата", потому что здесь помещалась городская ратуша, и "Дом с колоннами"
(domus ad piloria), потому что ряд толстых колонн поддерживал три его этажа.
Здесь было все, что только могло понадобиться славному городу Парижу:
часовня, чтобы молиться; зал судебных заседаний, чтобы чинить суд и расправу
над королевскими подданными, и, наконец, арсенал, полный огнестрельного
оружия. Парижане знали, что молитва и судебная тяжба далеко не всегда
являются надежной защитой городских привилегий, и потому хранили про запас
на чердаке городской ратуши ржавые аркебузы.
Уже в те времена Гревская площадь производила мрачное впечатление,
возникающее и сейчас вследствие ужасных воспоминаний, которые с ней связаны,
а также при виде угрюмого здания городской ратуши Доминика Бокадора,
заменившей "Дом с колоннами". Надо сказать, что виселица и позорный столб,
"правосудие и лестница", как говорили тогда, воздвигнутые бок о бок посреди
мостовой, отвращали взор прохожего от этой роковой площади, где столько
цветущих, полных жизни людей испытали смертные муки и где полвека спустя
родилась "лихорадка Сен-Валье", вызываемая ужасом перед эшафотом, -- самая
чудовищная из всех болезней, ибо ее насылает не бог, а человек.
Утешительно думать, -- заметим мимоходом, -- что смертная казнь,
котораяещетриста летназад своими железными колесами, каменными
виселицами, всевозможными орудиями пыток загромождала Гревскую площадь,
Рыночную площадь, площадь Дофина, перекресток Трауар, Свиной рынок, гнусный
Монфокон, заставу Сержантов, Кошачий рынок, ворота Сен-Дени, Шампо, ворота
Боде, ворота Сен-Жак, не считая бесчисленных виселиц, поставленных прево,
епископами,капитулами,аббатамии приорами--всеми, кому было
предоставлено право судить, не считая потопления преступников в Сене по
приговору суда, -- утешительно думать, что эта древняя владычица феодальных
времен, утратив постепенно свои доспехи, свою пышность, замысловатые,
фантастические карательные меры, свою пытку, для которой каждые пять лет
переделывалась кожаная скамья в Гран-Шатле, ныне,перебрасываемая из
уложения в уложение, гонимая с места на место, почти исчезла из наших
законов и городов и владеет в нашем необъятном Париже лишь одним опозоренным
уголком Гревской площади,лишь одной жалкой гильотиной,прячущейся,
беспокойной, стыдящейся, которая, нанеся свой удар, так быстро исчезает,
словно боится, что ее застигнут на месте преступления.
III. Besos para golpes [18]
Пока Пьер Гренгуар добрался до Гревской площади, он весь продрог. Чтобы
избежать давки на мосту Менял и не видеть флажков Жеана Фурбо, он шел сюда
через Мельничный мост; но по дороге колеса епископских мельниц забрызгали
его грязью, а камзол промок насквозь. Притом ему казалось, что после провала
его пьесы он стал еще более зябким. А потому он поспешил к праздничному
костру, великолепно пылавшему посреди площади. Но его окружало плотное
кольцо людей.
-- Проклятые парижане! -- пробормотал Гренгуар. Как истый драматург, он
любил монологи. -- Теперь они загораживают огонь, а ведь мне необходимо хоть
немножко погреться. Мои башмаки протекают, да еще эти проклятые мельницы
пролили на меня слезы сочувствия! Черт бы побрал парижского епископа с его
мельницами! Хотел бы я знать, на что епископу мельницы? Уж не надумал ли он
сменить епископскую митру на колпак мельника? Если ему для этого не хватает
только моего проклятия, то я охотно прокляну и его самого, и его собор
вместе с его мельницами! Ну-ка, поглядим, сдвинутся ли с места эти ротозеи!
Спрашивается, что они там делают? Они греются -- это лучшее из удовольствий!
Они глазеют, как горит сотня вязанок хвороста, -- это лучшее из зрелищ!
Но, вглядевшись, он заметил, что круг был значительно шире, чем нужно
для того, чтобы греться возле королевского костра, и что этот наплыв
зрителей объяснялся не только видом ста роскошно пылавших вязанок хвороста.
На просторном, свободном пространстве между костром и толпой плясала
девушка.
Была ли она человеческим существом, феей или ангелом, этого Гренгуар,
философ-скептик, иронического склада поэт, сразуопределить немог,
настолько был он очарован ослепительным видением.
Она была невысока ростом, но казалась высокой -- так строен был ее
тонкий стан. Она была смугла, но нетрудно было догадаться, что днем у ее
кожи появлялся чудесный золотистый оттенок, присущий андалускам и римлянкам.
Маленькая ножка тоже была ножкой андалуски, -- так легко ступала она в своем
узком изящном башмачке. Девушка плясала, порхала, кружилась на небрежно
брошенном ей под ноги старом персидском ковре, и всякий раз, когда ее
сияющее лицо возникало перед вами, взгляд ее больших черных глаз ослеплял
вас, как молнией.
Взоры толпы были прикованы к ней, все рты разинуты. Она танцевала под
рокотанье бубна, который ее округлые девственные руки высоко взносили над
головой. Тоненькая, хрупкая, с обнаженными плечами и изредка мелькавшими
из-под юбочки стройными ножками, черноволосая,быстрая, какоса, в
золотистом, плотно облегавшем ее талию корсаже, в пестром раздувавшемся
платье, сияя очами, она казалась существом воистину неземным.
"Право, -- думал Гренгуар, -- это саламандра, это нимфа, это богиня,
это вакханка с горы Менад!"
В это мгновение одна из кос "саламандры" расплелась, привязанная к ней
медная монетка упала и покатилась по земле.
-- Э, нет, -- сказал он, -- это цыганка.
Мираж рассеялся.
Девушка снова принялась плясать. Подняв с земли две шпаги и приставив
их остриями ко лбу, она начала вращать их в одном направлении, а сама
кружилась в обратном. Действительно, это была просто-напросто цыганка. Но
как ни велико было разочарование Гренгуара, он не мог не поддаться обаянию и
волшебству зрелища. Яркий алый свет праздничного костра весело играл на
лицах зрителей, на смуглом лице девушки, отбрасывая слабый отблеск вместе с
их колышущимися тенями в глубину площади, на черный, покрытый трещинами
старинный фасад "Дома с колоннами" с одной стороны и на каменные столбы
виселицы -- с другой.
Среди множества лиц, озаренных багровым пламенем костра, выделялось
лицо человека, казалось, более других поглощенного созерцанием плясуньи. Это
было суровое, замкнутое, мрачное лицо мужчины. Человеку этому, одежду
которого заслоняла теснившаяся вокруг него толпа, на вид можно было дать не
более тридцати пяти лет; между тем он был уже лыс, и лишь кое-где на висках
еще уцелело несколько прядей редких седеющих волос; его широкий и высокий
лоб бороздили морщины, но в глубоко запавших глазах сверкал необычайный
юношеский пыл, жажда жизни и затаенная страсть. Он, не отрываясь, глядел на
цыганку, и пока шестнадцатилетняя беззаботная девушка, возбуждая восторг
толпы, плясала и порхала, его лицо становилось все мрачнее. Временами улыбка
у него сменяла вздох, но в улыбке было еще больше скорби, чем в самом
вздохе.
Наконец девушка остановилась, прерывисто дыша, и восхищенная толпа
разразилась рукоплесканиями.
-- Джали! -- позвала цыганка.
И тут Гренгуар увидел подбежавшую к ней прелестную белую козочку,
резвую, веселую, с глянцевитой шерстью, позолоченными рожками и копытцами, в
золоченом ошейнике, которую он прежде не заметил; до этой минуты, лежа на
уголке ковра, она, не отрываясь, глядела на пляску своей госпожи.
-- Джали! Теперь твой черед, -- сказала плясунья.
Она села и грациозно протянула козочке бубен.
-- Джали! Какой теперь месяц?
Козочка подняла переднюю ножку и стукнула копытцем по бубну один раз.
Был действительно январь. Толна захлопала в ладоши.
-- Джали! -- снова обратилась к козочке девушка, перевернув бубен.
Какое нынче число?
Джали опять подняла свое маленькое позолоченное копытце и ударила им по
бубну шесть раз.
-- Джали! -- продолжала цыганка, снова перевернув бубен. -- Который
теперь час?
Джали стукнула семь раз. В то же мгновение на часах "Дома с колоннами"
пробило семь.
Толпа застыла в изумлении.
-- Это колдовство! -- проговорил мрачный голос в толпе. То был голос
лысого человека, не спускавшего с цыганки глаз.
Она вздрогнула и обернулась. Но гром рукоплесканий заглушил зловещие
слова и настолько сгладил впечатление от этого возгласа, что девушка как ни
в чем не бывало снова обратилась к своей козочке:
-- Джали! А как ходит начальник городских стрелков Гишар Гран-Реми во
время крестного хода на Сретенье?
Джали поднялась на задние ножки; заблеяв, она переступала с такой
забавной важностью, что зрители покатились со смеху при виде этой пародии на
ханжеское благочестие начальника стрелков.
-- Джали! -- продолжала молодая девушка, ободренная все растущим
успехом. -- А как говорит речь в духовном суде королевский прокурор Жак
Шармолю?
Козочка села и заблеяла, так странно подбрасывая передние ножки, что
все в ней -- поза, движения, повадка -- сразу напомнило Жака Шармолю, не
хватало только скверного французского и латинского произношения.
Толпа восторженно рукоплескала.
-- Богохульство! Кощунство! -- снова послышался голос лысого человека.
Цыганка обернулась.
-- Ах, опять этот гадкий человек!
Выпятив нижнююгубку, онасостроила, по-видимому, свою обычную
гримаску, затем, повернувшись на каблучках, пошла собирать в бубен даяния
зрителей.
Крупные и мелкие серебряные монеты, лиарды сыпались градом. Когда она
проходила мимо Гренгуара, он необдуманно сунул руку в карман, и цыганка
остановилась.
-- Черт возьми! -- воскликнул поэт, найдя в глубине своего кармана то,
что там было, то есть пустоту. А между тем молодая девушка стояла и глядела
ему в лицо черными большими глазами, протягивая свой бубен, и ждала. Крупные
капли пота выступили на лбу Гренгуара.
Владей он всем золотом Перу, он тотчас же, не задумываясь, отдал бы его
плясунье; но золотом Перу он не владел, да и Америка в то время еще не была
открыта.
Неожиданный случай выручил его.
-- Да уберешься ты отсюда, египетская саранча? -- крикнул пронзительный
голос из самого темного угла площади.
Девушка испуганно обернулась. Это кричал не лысый человек, -- голос был
женский, злобный, исступленный.
Этот окрик, так напугавший цыганку, привел в восторг слонявшихся по
площади детей.
-- Это затворница Роландовой башни! -- дико хохоча, закричали они. Это
брюзжит вретишница! Она, должно быть, не ужинала. Принесем-ка ей оставшихся
в городском буфете объедков!
И тут вся ватага бросилась к "Дому с колоннами"
Гренгуар,воспользовавшисьзамешательствомплясуньи,ускользнул
незамеченным. Возгласы ребятишек напомнили ему, что и он тоже не ужинал. Он
побежал за ними. Но у маленьких озорников ноги были проворнее, чем у него, и
когда он достиг цели, все уже было ими дочиста съедено. Не осталось даже
хлебца по пяти су за фунт. Лишь на стенах, расписанных в 1434 году Матье
Битерном, красовались среди роз стройные королевские лилии. Но то был
слишком скудный ужин.
Плохо ложиться спать не поужинав; еще печальнее, оставшись голодным, не
знать, где переночевать. В таком положении оказался Гренгуар. Ни хлеба, ни
крова; со всех сторон его теснила нужда, и он находил, что она чересчур
сурова. Уже давно открыл он ту истину, что Юпитер создал людей в припадке
мизантропии и что мудрецу всю жизнь приходится бороться с судьбой, которая
держит его философию в осадном положении. Никогда еще эта осада не была
столь жестокой; желудок Гренгуара бил тревогу, и поэт полагал, что со
стороны злой судьбы крайне несправедливо брать его философию измором.
Эти грустные размышления, становившиеся все неотвязней, внезапно были
прерваны странным, хотя и не лишенным сладости пеньем. То пела юная цыганка.
И веяло от ее песни тем же, чем и от ее пляски и от ее красоты: чем-то
неизъяснимым и прелестным, чем-то чистым и звучным, воздушным и окрыленным,
если можно так выразиться. То было непрестанное нарастание звуков, мелодий,
неожиданных рулад; простые музыкальные фразы перемешивались с резкими
свистящими звуками; водопады трелей, способные озадачить даже соловья,
храниливместе с тем верность гармонии; мягкиепереливы октавто
поднимались, то опускались, как грудь молодой певицы. Ее прелестное лицо с
необычайной подвижностью отражало всю прихотливость ее песни, от самого
страстного восторга до величавого целомудрия. Она казалась то безумной, то
королевой.
Язык песни был неизвестен Гренгуару. По-видимому, он был не понятен и
самой певице, -- так мало соответствовали чувства, которые она влагала в
пенье, словам песни. Эти четыре стиха:
Un cofre de gran nqueza
Hallaron dentro un pilar,
Dentro del, nueuus banderas,
Con figuras de espantar [19]
в ее устах звучали безумным весельем, а мгновение спустя выражение,
которое она придавала словам:
Alarabes de caballo
Sin poderse menear,
Con espadas, у los cuellot,
Ballestas de buen echar... [20]
исторгало у Гренгуара слезы. Но чаще ее пение дышало счастьем, она
пела, как птица, ликующе и беспечно.
Песнь цыганки встревожила течение мыслей Гренгуара, -- так тревожит
лебедь водную гладь. Он внимал ей с упоением, забыв все на свете. Наконец-то
его муки утихли.
Но это длилось недолго.
Тот же голос, который прервал пляску цыганки, прервал теперь и ее
пение.
-- Замолчишь ли ты, чертова стрекоза? -- послышалось из того же темного
угла площади.
Бедная "стрекоза" умолкла. Гренгуар заткнул себе уши.
-- О проклятая старая пила, разбившая лиру! -- воскликнул он.
Зрители тоже ворчали.
-- К черту вретишницу! -- возмущались многие.
Старое незримое пугало могло бы дорого поплатиться за свои нападки на
цыганку, если бы в эту минуту внимание толпы не было отвлечено процессией
шутовского папы, успевшей обежать улицы и хлынувшей теперь с факелами и
шумом на площадь.
Эта процессия, которую читатель наблюдал, когда она выходила из Дворца,
дорогой установила порядок и вобрала в себя всех мошенников, бездельников,
воров и бродяг Парижа. Прибыв на Гревскую площадь, она являла собою зрелище
поистине внушительное.
Впереди двигались цыгане. Во главе их, направляя и вдохновляя шествие,
ехал верхом на коне цыганский герцог в сопровождении своих пеших графов; за
ними беспорядочной толпой следовали цыгане и цыганки, таща на спине ревущих
детей; и все -- герцог, графы и чернь -- были в отрепьях и мишуре. За
цыганами двигались подданные королевства "Арго", то есть все воры Франции,
разделенные по рангам на несколько отрядов; первыми шли самые низшие по
званию. По четыре человекав ряд, со всевозможными знаками отличия
соответственно их ученой степени в области этой особой науки, проследовало
множествокалек --хромыхи одноруких:карманников,богомольцев,
эпилептиков, скуфейников, христарадников, котов, шатунов, деловых ребят,
хиляков, погорельцев, банкротов, забавников,форточников, мазуриков и
домушников, -- если перечислить их всех, то это утомило бы самого Гомера. В
центре конклава мазуриков и домушников можно было с трудом различить короля
Арго, великого кесаря, сидевшего на корточках в тележке, которую тащили две
большиесобаки. Вслед за подданнымикороля Арго шли людицарства
галилейского. Впереди бежали дерущиеся и выплясывающие пиррический танец
скоморохи, за ними величаво выступал Гильом Руссо, царь галилейский,
облаченный впурпурную,залитуювиномхламиду,окруженный своими
жезлоносцами, клевретами и писцами счетной палаты. Под звуки достойной
шабаша музыки шествие замыкала корпорация судебных писцов в черных мантиях,
несших украшенные цветами "майские ветви" и большие желтые восковые свечи. В
самом центре этой толпы самые знатные члены братства шутов несли на плечах
носилки, на которых было больше свечей, чем на раке св. Женевьевы во время
эпидемии чумы. А на носилках, облаченный в мантию и митру, с посохом в руке,
блистал вновь избранный папа шутов -- звонарь Собора Парижской Богоматери,
Квазимодо-горбун.
У каждого отряда этой причудливой процессии была своя музыка. Цыгане
били в балафосы и африканские тамбурины. Народ "арго", не очень музыкальный,
все еще придерживался виолы, пастушьего рожка и старинной рюбебы XII
столетия. Царство галилейское не намного опередило их: в его оркестре с
трудом можно было различить звук жалкой ребеки -- скрипки младенческой поры
искусства, имевшей всего три тона. Зато все музыкальное богатство эпохи
разворачивалось в великолепной какофонии, звучавшей вокруг папы шутов. И все
же оно заключалось лишь в ребеках верхнего, среднего и нижнего регистров,
если не считать множества флейт и медных инструментов. Увы! -- нашим
читателям уже известно, что это был оркестр Гренгуара.
Трудно изобразить горделивую и благоговейную радость, которая все
время, пока процессия двигалась от Дворца к Гревской площади, освещала
безобразное и печальное лицо Квазимодо. Впервые испытывал он восторг
удовлетворенного самолюбия. До сей поры он знал лишь унижение, презрение к
своему званию и отвращение к своей особе. Невзирая на глухоту, он, как
истинный папа, смаковал приветствия толпы, которую ненавидел за ее ненависть
к себе. Нужды нет, что его народ был лишь сбродом шутов, калек, воров и
нищих! Все же это был народ, а он его властелин. И он принимал за чистую
монету эти насмешливые рукоплескания, эти озорные знаки почтения, в которых,
надо сознаться, выражался и самый настоящий страх. Ибо горбун был силен, ибо
кривоногий был ловок, ибо глухой был свиреп, а эти три качества укрощают
насмешников.
Но едва ли вновь избранный папа шутов отдавал себе ясный отчет в
чувствах, какие испытывал он сам, и в тех, какие внушал другим. Дух,
обитавший в его убогом теле, был столь же убог и несовершенен. Поэтому все,
что переживал горбун в эти мгновения, оставалось для него неопределенным,
сбивчивым и смутным. Только источник радости бил в нем все сильнее, и все
больше овладевало им чувство гордости. Его жалкое и угрюмое лицо, казалось,
сияло.
И вдруг, к изумлению и ужасу толпы, в ту минуту, когда упоенного
величием Квазимодо торжественно проносили мимо "Дома с колоннами", к нему из
толпы бросился какой-то человек и гневным движением вырвал у него из рук
деревянный позолоченный посох -- знак его шутовского папского достоинства.
Этот смельчак был тот самый незнакомец с облысевшим лбом, который
только что, вмешавшись в толпу, окружавшую цыганку, напугал бедную девушку
угрозами и злобными выкриками. На нем была одежда духовного лица. Как только
он отделился от толпы, Гренгуар, который ранее не приметил его, тотчас же
его узнал.
-- Ба! -- удивленно воскликнул он. -- Да это мой учитель герметики,
отец КлодФролло,архидьякон!Какого чертаемунужно отэтого
отвратительного кривого? Ведь тот его сейчас сожрет!
И действительно, в толпе послышался крик ужаса. Страшилище Квазимодо
ринулся с носилок; женщины отвернулись, чтобы не видеть, как он растерзает
архидьякона.
Одним скачком Квазимодо бросился к священнику, взглянул на него и упал
перед ним на колени.
Архидьякон сорвал с него тиару, сломал посох, разорвал мишурную мантию.
Квазимодо, по-прежнему коленопреклоненный, потупил голову, сложил руки.
Затем между ними завязался странный разговор на языке знаков и жестов, -- ни
тот, ни другой не произносили ни слова. Архидьякон стоял выпрямившись,
гневный, грозный, властный; Квазимодо распростерся перед ним, смиренный,
молящий. А между тем Квазимодо мог бы раздавить священника одним пальцем.
Наконец, тряхнув Квазимодо за его мощное плечо, архидьякон жестом
приказал ему встать и следовать за ним. Квазимодо встал.
Но тут братство шутов, очнувшись от изумления, решило вступиться за
своего внезапно развенчанного папу Цыгане, арготинцы и вся корпорация
судейских писцов, визжа, окружили священника.
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145
146
147
148
149
150
151
152
153
154
155
156
157
158
159
160
161
162
163
164
165
166
167
168
169
170
171
172
173
174
175
176
177
178
179
180
181
182
183
184
185
186
187
188
189
190
191
192
193
194
195
196
197
198
199
200
201
202
203
204
205
206
207
208
209
210
211
212
213
214
215
216
217
218
219
220
221
222
223
224
225
226
227
228
229
230
231
232
233
234
235
236
237
238
239
240
241
242
243
244
245
246
247
248
249
250
251
252
253
254
255
256
257
258
259
260
261
262
263
264
265
266
267
268
269
270
271
272
273
274
275
276
277
278
279
280
281
282
283
284
285
286
287
288
289
290
291
292
293
294
295
296
297
298
299
300
301
302
303
304
305
306
307
308
309
310
311
312
313
314
315
316
317
318
319
320
321
322
323
324
325
326
327
328
329
330
331
332
333
334
335
336
337
338
339
340
341
342
343
344
345
346
347
348
349
350
351
352
353
354
355
356
357
358
359
360
361
362
363
364
365
366
367
368
369
370
371
372
373
374
375
376
377
378
379
380
381
382
383
384
385
386
387
388
389
390
391
392
393
394
395
396
397
398
399
400
401
402
403
404
405
406
407
408
409
410
411
412
413
414
415
416
417
418
419
420
421
422
423
424
425
426
427
428
429
430
431
432
433
434
435
436
437
438
439
440
441
442
443
444
445
446
447
448
449
450
451
452
453
454
455
456
457
458
459
460
461
462
463
464
465
466
467
468
469
470
471
472
473
474
475
476
477
478
479
480
481
482
483
484
485
486
487
488
489
490
491
492
493
494
495
496
497
498
499
500
501
502
503
504
505
506
507
508
509
510
511
512
513
514
515
516
517
518
519
520
521
522
523
524
525
526
527
528
529
530
531
532
533
534
535
536
537
538
539
540
541
542
543
544
545
546
547
548
549
550
551
552
553
554
555
556
557
558
559
560
561
562
563
564
565
566
567
568
569
570
571
572
573
574
575
576
577
578
579
580
581
582
583
584
585
586
587
588
589
590
591
592
593
594
595
596
597
598
599
600
601
602
603
604
605
606
607
608
609
610
611
612
613
614
615
616
617
618
619
620
621
622
623
624
625
626
627
628
629
630
631
632
633
634
635
636
637
638
639
640
641
642
643
644
645
646
647
648
649
650
651
652
653
654
655
656
657
658
659
660
661
662
663
664
665
666
667
668
669
670
671
672
673
674
675
676
677
678
679
680
681
682
683
684
685
686
687
688
689
690
691
692
693
694
695
696
697
698
699
700
701
702
703
704
705
706
707
708
709
710
711
712
713
714
715
716
717
718
719
720
721
722
723
724
725
726
727
728
729
730
731
732
733
734
735
736
737
738
739
740
741
742
743
744
745
746
747
748
749
750
751
752
753
754
755
756
757
758
759
760
761
762
763
764
765
766
767
768
769
770
771
772
773
774
775
776
777
778
779
780
781
782
783
784
785
786
787
788
789
790
791
792
793
794
795
796
797
798
799
800
801
802
803
804
805
806
807
808
809
810
811
812
813
814
815
816
817
818
819
820
821
822
823
824
825
826
827
828
829
830
831
832
833
834
835
836
837
838
839
840
841
842
843
844
845
846
847
848
849
850
851
852
853
854
855
856
857
858
859
860
861
862
863
864
865
866
867
868
869
870
871
872
873
874
875
876
877
878
879
880
881
882
883
884
885
886
887
888
889
890
891
892
893
894
895
896
897
898
899
900
901
902
903
904
905
906
907
908
909
910
911
912
913
914
915
916
917
918
919
920
921
922
923
924
925
926
927
928
929
930
931
932
933
934
935
936
937
938
939
940
941
942
943
944
945
946
947
948
949
950
951
952
953
954
955
956
957
958
959
960
961
962
963
964
965
966
967
968
969
970
971
972
973
974
975
976
977
978
979
980
981
982
983
984
985
986
987
988
989
990
991
992
993
994
995
996
997
998
999
1000