следователя Шатле. Ну что ты на это скажешь, старуха?
-- Боже мой! -- воскликнула дрожащим от слез голосом доведенная до
отчаяния Гудула. -- Клянусь вам, господин, что эти прутья поломала тележка.
Вы ведь слыхали, вон тот человек сам это видел. А потом, какое все это имеет
отношение к вашей цыганке?
-- Гм!.. -- проворчал Тристан.
-- Черт возьми! -- воскликнул стрелок, польщенный похвалою начальника.
-- А надлом-то на прутьях совсем свежий!
Тристан покачал головой. Гудула побледнела.
-- Когда, говоришь, проезжала здесь тележка!
-- Да вроде как месяц тому назад или недели две, монсеньер. Хорошо не
помню.
-- А сначала она говорила, что год, -- заметил стрелок.
-- Подозрительно! -- сказал Тристан.
-- Монсеньер! -- закричала Гудула, все еще прижимаясь к оконцу и
трепеща при мысли, что подозрение может заставить их заглянуть в келью.
Господин! Клянусь, эту решетку сломала тележка. Клянусь вам всеми небесными
ангелами. А если я вру, то пусть я буду проклята навеки, пусть буду
вероотступницей!
-- Уж очень горячо ты клянешься! -- сказал Тристан, окидывая ее
инквизиторским взглядом.
Бедная женщина чувствовала, что теряет самообладание. Она стала делать
промахи, с ужасом сознавая, что говорит совсем не то, что надо.
Как раз в эту минуту прибежал стрелок и крикнул:
-- Господин! Старая ведьма все врет. Колдунья не могла бежать через
Овечью улицу. Заградительную цепь не снимали всю ночь, и сторож говорит, что
никто не проходил.
Лицо Тристана с каждой минутой становилось все мрачнее.
-- Ну, а теперь что скажешь? -- обратился он к затворнице.
Она попыталась преодолеть и это затруднение.
-- Почем я знаю, господин, может быть, я и ошиблась. Мне думается, она
переправилась через реку.
-- Но это же в обратную сторону, -- сказал Тристан. -- Да и мало
вероятно, чтобы она захотела вернуться в Сите, где ее ищут. Ты врешь,
старуха!
-- И кроме того, -- вставил первый стрелок, -- ни с той, ни с другой
стороны нет никаких лодок.
-- Она могла броситься вплавь, -- сказала затворница, отстаивая пядь за
пядью свои позиции.
-- Разве женщины умеют плавать? -- спросил стрелок.
-- Черт возьми! Старуха, ты врешь! Врешь! -- злобно крикнул Тристан.
Меня так и подмывает плюнуть на эту колдунью и схватить тебя вместо нее.
Четверть часика в застенке вырвут правду из твоей глотки! Идем, следуй за
нами.
Она с жадностью ухватилась за эти слова.
-- Как вам угодно, господин. Пусть будет по-вашему! Пытка? Я готова!
Ведите меня. Скорей, скорей! Идемте!
"А тем временем, -- думала она, -- моя дочь успеет скрыться".
-- Черт возьми! -- сказал Тристан. -- Она так и рвется на дыбу! Не
пойму я эту сумасшедшую!
Из отряда выступил седой сержант ночного дозора и, обратившись к нему,
сказал:
-- Она действительно сумасшедшая, господин. И если она упустила
цыганку, то не по своей вине. Она их ненавидит. Пятнадцать лет я в ночном
дозоре и каждый вечер слышу, как она проклинает цыганок на все лады. Если
та, которую мы ищем, -- маленькая плясунья с козой, то эту она особенно
ненавидит.
Гудула сделала над собой усилие и сказала:
-- Да, эту особенно.
Остальные стрелки единодушно подтвердили слова старого сержанта. Это
убедило Тристана-Отшельника.Потерявнадеждучто-либовытянутьиз
затворницы, он повернулся к ней спиной, и она с невыразимым волнением
глядела, как он медленно направлялся к своему коню.
-- Ну, трогай! -- проговорил он сквозь зубы. -- Вперед! Надо продолжать
поиски. Я не усну, пока цыганка не будет повешена.
Однако он еще помедлил, прежде чем вскочить на коня. Гудула, ни жива ни
мертва, следила за тем, как он беспокойно оглядывал площадь, словно
охотничья собака, чующая дичь и не решающаяся уйти. Наконец он тряхнул
головой и вскочил в седло. Подавленное ужасом сердце Гудулы снова забилось,
и она прошептала, обернувшись к дочери, на которую до сей поры ни разу не
решалась взглянуть:
-- Спасена!
Бедняжка все это время просидела в углу, боясь вздохнуть, боясь
пошевельнуться, с одной лишь мыслью о предстоящей смерти. Она не упустила ни
единого слова из разговора матери с Тристаном, и все муки матери находили
отклик и в ее сердце. Она чувствовала, как трещала нить, которая держала ее
над бездной, двадцать раз ей казалось, что вот-вот нить эта порвется, и
только сейчас она вздохнула наконец свободнее, ощутив под ногами опору. В
эту минуту до нее донесся голос, говоривший Тристану:
-- Рога дьявола! Господин начальник! Я человек военный, и не мое дело
вешать колдуний. С чернью мы покончили. Остальным займетесь сами. Если
позволите, я вернусь к отряду, который остался без капитана.
Это был голос Феба де Шатопера Нет слов, чтобы передать, что произошло
в душе цыганки. Так, значит, он здесь, ее друг, ее защитник, ее опора, ее
убежище, ее Феб. Она вскочила и, прежде чем мать успела удержать ее,
бросилась к окошку.
-- Феб! Ко мне, мой Феб! -- крикнула она.
Но Феба уже не было Он мчался галопом и свернул на улицу Ножовщиков.
Зато Тристан был еще здесь.
Затворница с диким рычаньем бросилась на дочь Она оттащила ее назад,
вонзив ей в шею ногти, -- матери-тигрицы не отличаются особой осторожностью
Но было уже поздно. Тристан ее увидел.
-- Эге! -- воскликнул он со смехом, обнажившим до корней его зубы, что
придало его лицу сходство с волчьей мордой -- В мышеловке-то оказались две
мыши!
-- Я так и думал, -- сказал стрелок.
Тристан потрепал его по плечу и сказал.
-- У тебя нюх, как у кошки. А ну, где тут Анриэ Кузен?
Человек с гладкими волосами, не похожий ни по виду, ни по одежде на
стрелка, выступил из рядов Платье на нем было наполовину коричневое,
наполовину серое, с кожаными рукавами, в сильной руке он держал связку
веревок Этот человек всегда сопровождал Тристана, как Тристан -- Людовика
XI.
-- Послушай, дружище, -- обратился к нему Тристан-Отшельник, -- я
полагаю, что это та самая колдунья, которую мы ищем. Вздерни-ка ее! Лестница
при тебе?
-- Лестница там, под навесом Дома с колоннами, -- ответил человек. --
Ее как, на этой вот перекладине вздернуть, что ли? -- спросил он, указывая
на каменную виселицу.
-- На этой?
-- Хо-хо! -- еще более грубым и злобным хохотом, чем его начальник,
захохотал палач -- Ходить далеко не придется!
-- Ну, поживей! Потом нахохочешься! -- крикнул Тристан.
Затворница с той самой минуты, как Тристан заметил ее дочь и всякая
надежда на спасенье была утрачена, не произнесла больше ни слова Она бросила
бедную полумертвую цыганку в угол склепа и снова встала перед оконцем,
вцепившись обеими руками, словно когтями, в угол подоконника Она бесстрашно
ожидала стрелков. Ее глаза приняли прежнее дикое и безумное выражение. Когда
Анриэ Кузен подошел к келье, лицо Гудулы стало таким свирепым, что он
попятился.
-- Господин! -- спросил он, подойдя к Тристану -- Которую же из них
взять?
-- Молодую.
-- Тем лучше! Со старухой трудненько было бы справиться.
-- Бедная маленькая плясунья с козочкой! -- заметил старый сержант
ночного дозора.
Анриэ Кузен опять подошел к оконцу. Взгляд несчастной матери заставил
его отвести глаза. С некоторой робостью он проговорил:
-- Сударыня...
Она прервала его еле слышным яростным шепотом.
-- Кого тебе нужно?
-- Не вас, -- ответил он, -- ту, другую.
-- Какую другую?
-- Ту, что помоложе.
Она принялась трясти головой.
-- Здесь нет никого! Никого! Никого! -- кричала она.
-- Есть! -- возразил палач. -- Вы сами прекрасно знаете. Позвольте мне
взять молодую А вам я никакого зла не причиню.
Она возразила со странной усмешкой.
-- Вот как! Мне ты не хочешь причинить зла!
-- Отдайте мне только ту, другую, сударыня Так приказывает господин
начальник.
Она повторила, глядя на него безумными глазами.
-- Здесь никого нет.
-- А я вам повторяю, что есть! -- крикнул палач -- Мы все видели, что
вас было двое.
-- Погляди сам! -- сказала затворница. -- Сунь голову в окошко!
Палач взглянул на ее ногти и не решился.
-- Поторапливайся! -- крикнул Тристан. Выстроив отряд полукругом перед
Крысиной норой, он подъехал к виселице.
Анриэ Кузен в сильнейшем замешательстве еще раз подошел к начальнику.
Он положил веревки на землю и, неуклюже переминаясь с ноги на ногу, стал
мять в руках шапку.
-- Как же туда войти, господин? -- спросил он.
-- Через дверь.
-- Двери нет.
-- Через окно.
-- Слишком узкое.
-- Так расширь его! -- злобно крикнул Тристан. -- Разве нет у тебя
кирки?
Мать, по-прежнему настороженная, наблюдала за ними из глубины своей
норы. Она уже больше ни на что не надеялась, она не знала, что делать, она
только не хотела, чтобы у нее отняли дочь.
Анриэ Кузен пошел за инструментами, которые лежали в ящике под навесом
Дома с колоннами. Заодно он вытащил оттуда и лестницу-стремянку, которую тут
же приставил к виселице. Пять-шесть человек из отряда вооружились кирками и
ломами. Тристан направился вместе с ними к оконцу.
-- Старуха! -- строго сказал ей начальник. -- Отдай нам девчонку
добром.
Она взглянула на него, словно не понимая, чего он от нее хочет.
-- Черт возьми! -- продолжал Тристан. -- Почему ты не хочешь, чтобы мы
повесили эту колдунью, как то угодно королю?
Несчастная разразилась диким хохотом.
-- Почему не хочу? Она моя дочь!
Выражение, с которым она произнесла эти слова, заставило вздрогнуть
даже самого Анриэ Кузена.
-- Мне очень жаль, -- ответил Тристан, -- но такова воля короля.
А затворница, еще громче захохотав жутким хохотом, крикнула:
-- Что мне за дело до твоего короля творят тебе, что это моя дочь!
-- Пробивайте стену! -- приказал Тристан.
Чтобы расширить отверстие, достаточно было вынуть под оконцем один ряд
каменной кладки. Когда мать услышала удары кирок и ломов, пробивавших ее
крепость, она испустила ужасающий вопль и стала с невероятной быстротой
кружить по келье, -- эту повадку дикого зверя приобрела она, сидя в своей
клетке. Она молчала, но глаза ее горели. У стрелков захолонуло сердце.
Внезапно она схватила свой камень и, захохотав, с размаху швырнула его
в стрелков. Камень, брошенный неловко, ибо руки ее дрожали, упал к ногам
коня Тристана, никого не задев. Затворница заскрежетала зубами.
Хотя солнце еще не совсем взошло, но было уже светло, и чудесный
розоватый отблеск лег на старые полуразрушенные трубы Дома с колоннами. Это
был тот час, когда обитатели чердаков, просыпающиеся раньше всех, весело
отворяют свои оконца, выходящие на крышу. Поселяне и торговцы фруктами,
верхом на осликах, потянулись на рынки через Гревскую площадь. Задерживаясь
на мгновение возле отряда стрелков, собравшихся вокруг Крысиной норы, они с
удивлением смотрели на них, а затем продолжали свой путь.
Затворница сидела возле дочери, заслонив ее и прикрыв своим телом, с
остановившимся взглядом прислушиваясь к тому, как лежавшее без движения
несчастное дитя шепотом повторяло: "Феб! Феб!"
По мере того как работа стражи, ломавшей стену, подвигалась вперед,
мать невольно откидывалась и все сильнее прижимала девушку к стене. Вдруг
она заметила (она не спускала глаз с камня), что камень подался, и услышала
голос Тристана, подбодрявшего солдат. Она очнулась от своего недолгого
оцепенения и закричала. Голос ее то резал слух, как скрежет пилы, то
захлебывался, словно все проклятия теснились в ее устах, чтобы разом
вырваться наружу.
-- О-о-о! Какой ужас! Разбойники! Неужели вы в самом деле хотите отнять
у меня дочь? Я же вам говорю, что это моя дочь! Подлые, низкие палачи!
Гнусные, грязные убийцы! Помогите! Помогите! Пожар! Неужто они отнимут у
меня мое дитя? Кого же тогда называют милосердным богом?
Затем она с пеной у рта, с блуждающим взором, стоя на четвереньках и
ощетинясь, словно пантера, обратилась к Тристану:
-- Ну-ка, подойди, попробуй взять у меня мою дочь! Ты что, не
понимаешь? Женщина говорит тебе, что это ее дочь! Знаешь ли ты, что значит
дочь? Эй ты, волк! Разве ты никогда не спал со своей волчицей? Разве у тебя
никогда не было волчонка? А если у тебя есть детеныши, то, когда они воют"
разве у тебя не переворачивается нутро?
-- Вынимайте камень, -- приказал Тристан, -- он чуть держится.
Рычаги приподняли тяжелую плиту. Как мы уже упоминали, это был
последний оплот несчастной матери. Она бросилась на нее, она хотела ее
удержать, она царапала камень ногтями. Но массивная глыба, сдвинутая с места
шестью мужчинами, вырвалась у нее из рук и медленно, по железным рычагам,
соскользнула на землю.
Видя, что вход готов, мать легла поперек отверстия, загораживая пролом
своим телом, колотясь головою о камень, ломая руки, крича охрипшим от
усталости, еле слышным голосом: "Помогите! Пожар! Горим!"
-- Теперь берите девчонку! -- все так же невозмутимо приказал Тристан.
Мать окинула стрелков таким грозным взглядом, что они охотнее бы
попятились, чем пошли на приступ.
-- Ну же, -- продолжал Тристан, -- Анриэ Кузен, вперед!
Никто не тронулся с места.
-- Клянусь Христовой башкой! -- выругался Тристан. -- Струсили перед
бабой! А еще солдаты!
-- Да разве это женщина, господин? -- заметил Анриэ Кузен.
-- У нее львиная грива! -- заметил другой.
-- Вперед! -- приказал начальник. -- Отверстие широкое. Пролезайте по
трое в ряд, как в брешь при осаде Понтуаза. Пора с этим покончить, клянусь
Магометом! Первого, кто повернет назад, я разрублю пополам!
Очутившись между двумя опасностями -- матерью и начальником, --
стрелки, после некоторого колебания, решили направиться к Крысиной норе.
Затворница, стоя на коленях, отбросила с лица волосы и беспомощно
уронила худые исцарапанные руки. Крупные слезы выступили у нее на глазах и
одна за другой побежали по бороздившим ее лицо морщинам, словно ручей по
проложенному руслу. Она заговорила таким умоляющим, нежным, кротким и таким
хватающим за душу голосом, что вокруг Тристана не один старый вояка с
сердцем людоеда утирал себе глаза.
-- Милостивые государи! Господа стражники! Одно только слово! Я должна
вам кое-что рассказать! Это моя дочь, понимаете? Моя дорогая малютка дочь,
которую я когда-то утратила! Послушайте, это целая история. Представьте
себе, я очень хорошо знаю господ стражников. Они всегда были добры ко мне,
еще в ту пору, когда мальчишки бросали в меня камнями за мою распутную
жизнь. Послушайте! Вы оставите мне дочь, когда узнаете все! Я несчастная
уличная девка. Ее украли у меня цыганки. И это так же верно, как то, что
пятнадцать лет я храню у себя ее башмачок. Вот он, глядите! Вот какая у нее
была ножка. В Реймсе! Шантфлери! Улица Великой скорби! Может, слышали? То
была я в дни вашей юности. Хорошее было времечко! Неплохо было провести со
мной часок. Вы ведь сжалитесь надо мной, господа, не правда ли? Ее украли у
меня цыганки, и пятнадцать лет они прятали ее от меня. Я считала ее умершей.
Подумайте, друзья мои, -- умершей! Пятнадцать лет я провела здесь, в этом
погребе, без огня зимой. Тяжко это было. Бедный дорогой башмачок! Я так
стенала, что милосердный господь услышал меня. Нынче ночью он возвратил мне
дочь. Это чудо господне. Она не умерла. Вы ее не отнимете у меня, я знаю.
Если бы вы хотели взять меня, это дело другое, но она дитя, ей шестнадцать
лет! Дайте же ей насмотреться на солнце! Что она вам сделала? Ничего. Да и я
тоже. Если бы вы только знали! Она -- все, что у меня есть на свете!
Глядите, какая я старая. Ведь это божья матерь ниспослала мне свое
благословенье! А вы все такие добрые! Ведь вы же не знали, что это моя дочь,
ну, а теперь вы это знаете! О! Я так люблю ее! Господин главный начальник!
Легче мне распороть себе живот, чем увидеть хоть маленькую царапинку на ее
пальчике! У вас такое доброе лицо, господин! Теперь, когда я вам все
рассказала, вам все стало понятно, не правда ли? О, у вас тоже была мать,
господин! Ведь вы оставите мне мое дитя? Взгляните: я на коленях умоляю вас
об этом, как молят самого Иисуса Христа! Я ни у кого ничего не прошу. Я из
Реймса, милостивые господа, у меня там есть клочок земли, доставшийся мне от
моего дяди Майе Прадона. Я не нищенка. Мне ничего не надо, только мое дитя!
О! Я хочу сохранить мое дитя! Господь-вседержитель вернул мне его не
напрасно! Король! Вы говорите, король? Но разве для него такое уж большое
удовольствие, если убьют мою малютку? И потом, король добрый. Это моя дочь!
Моя, моя дочь! А не короля! И не ваша! Я хочу уехать! Мы хотим уехать! Вот
идут две женщины, из которых одна мать, а другая дочь, ну и пусть себе идут!
Дайте же нам уйти! Мы обе из Реймса. О! Вы все очень добрые, господа
стражники. Я всех вас так люблю!.. Вы не возьмете у меня мою дорогую крошку,
это невозможно! Ведь правда, это невозможно? Мое дитя! Дитя мое!
Мы не в силах описать ни ее жесты, ни ее голос, ни слезы, которыми она
захлебывалась, ни руки, которые она то складывала с мольбою, то ломала, ни
ее улыбку, переворачивавшую душу, ни ее молящий взор, вопли, вздохи и
горестные, надрывающие сердце рыдания, которыми она сопровождала свою
отрывистую,бессвязную, безумную речь. Наконец,когдаона умолкла,
Тристан-Отшельник нахмурил брови, чтобы скрыть слезу, навернувшуюся на его
глаза -- глаза тигра. Однако он преодолел свою слабость и коротко ответил
ей:
-- Такова воля короля!
Потом, наклонившись к Анриэ Кузену, прошептал: "Кончай скорей!" Быть
может, грозный Тристан почувствовал, что и он может дрогнуть.
Палач и стража вошли в келью. Мать не препятствовала им, она лишь
подползла к дочери и, судорожно обхватив ее обеими руками, закрыла своим
телом.
Цыганка увидела приближавшихся к ней солдат. Ужас смерти вернул ее к
жизни.
-- Мать моя! -- с выражением невыразимого отчаяния крикнула она. --
Матушка, они идут! Защити меня!
-- Да, любовь моя, да, я защищаю тебя! -- упавшим голосом ответила мать
и, крепко сжимая ее в своих объятиях, покрыла ее поцелуями. Обе -- и мать и
дочь, простершиеся на земле, -- не могли не вызывать сострадания.
АнриэКузенсхватил девушкупоперектуловища.Почувствовав
прикосновение его руки, она слабо вскрикнула и потеряла сознание. Палач, из
глаз которого капля за каплей падали крупные слезы, хотел было взять девушку
на руки. Он попытался оттолкнуть мать, руки которой словно узлом стянулись
вокруг стана дочери, но она так крепко обняла свое дитя, что ее невозможно
было оторвать. Тогда Анриэ Кузен поволок из кельи девушку, а вместе с нею и
мать. У матери глаза были тоже закрыты.
К этому времени солнце взошло, и на площади уже собралась довольно
многочисленная толпа зевак, наблюдавших издали, как что-то тащат к виселице
по мостовой. Таков был обычай Тристана при совершении казней. Он не любил
близко подпускать любопытных.
В окнах не было видно ни души. И только на верхушке той башни Собора
Богоматери, с которой видна Гревская площадь, на ясном утреннем небе
вырисовывались черные силуэты двух мужчин, должно быть глядевших вниз на
площадь.
Анриэ Кузен остановился вместе со своим грузом у подножия роковой
лестницы и, с трудом переводя дыханье, -- до того он был растроган, --
накинул петлю на прелестную шейку девушки. Несчастная почувствовала страшное
прикосновение пеньковой веревки. Она подняла веки и над самой своей головой
увидела простертую руку каменной виселицы. Она вздрогнула и громким,
душераздирающим голосом крикнула:
-- Нет! Нет! Не хочу!
Мать, зарывшаяся головой в одежды дочери, не промолвила ни слова; видно
было лишь" как дрожало все ее тело, как жадно и торопливо целовала она свою
дочь. Палач воспользовался этой минутой, чтобы разомкнуть ее руки, которыми
она сжимала осужденную. То ли обессилев, то ли отчаявшись, онане
сопротивлялась. Палач взвалил девушку на плечо, и тело прелестного создания,
грациозно изогнувшись, запрокинулось рядом с его большой головой. Потом он
ступил на лестницу, собираясь подняться.
В эту минуту мать, скорчившаяся на мостовой, широко раскрыла глаза. Она
поднялась, лицо ее было страшно; молча, как зверь на добычу, она бросилась
на палача и вцепилась зубами в его руку. Это произошло молниеносно. Палач
взвыл от боли. К нему подбежали. С трудом высвободили его окровавленную руку
Мать хранила глубокое молчание. Ее отпихнули Голова ее тяжело ударилась о
мостовую. Ее приподняли Она упала опять. Она была мертва.
Палач, не выпустивший девушки из рук, стал снова взбираться по
лестнице.
II. La creatura bella bianco vestita (Dante) [154]
Когда Квазимодо увидел, что келья опустела, что цыганки здесь нет, что,
пока он защищал ее, она была похищена, он вцепился себе в волосы и затопал
ногами от нежданного горя. Затем принялся бегать по всей церкви, разыскивая
цыганку, испуская нечеловеческие вопли, усеивая плиты собора своими рыжими
волосами Это было как раз в то мгновенье, когда победоносные королевские
стрелки вступили в собор и тоже принялись искать цыганку. Бедняга глухой
помогал им, не подозревая, каковы их намерения; он полагал, что врагами
цыганки были бродяги. Он сам повел Тристана-Отшельника по всем уголкам
собора, отворил ему все потайные двери, проводил за алтарь и в ризницы. Если
бы несчастная еще находилась в храме, он предал бы ее.
Когда утомленный бесплодными поисками Тристан, наконец, отступился, а
отступался он не так-то легко,-- Квазимодо продолжал искать один.
Отчаявшийся, обезумевший, он двадцать раз, сто раз обежал собор вдоль и
поперек, сверху донизу, то взбираясь, то сбегая по лестницам, зовя, крича,
обнюхивая, обшаривая, обыскивая, просовывая голову во все щели, освещая
факелом каждый свод. Самец, потерявший самку, не мог бы рычать и громче и
свирепее. Наконец, когдаон убедился,и убедился окончательно, что
Эсмеральды нет, что все кончено, что ее украли у него, он медленно стал
подниматься по башенной лестнице, той самой лестнице, по которой он с таким
торжеством, с таким восторгом взбежал в тот день, когда спас ее. Он прошел
по тем же местам, поникнув головой, молча, без слез, почти не дыша. Церковь
вновь опустела и погрузилась в молчание. Стрелки ее покинули, чтобы устроить
на колдунью облаву в Сите. Оставшись один в огромном Соборе Богоматери, еще
несколько минут назад наполненном шумом осады. Квазимодо направился к келье,
в которой цыганка так долго спала под его охраной.
Приближаясь к келье, он вдруг подумал, что, может быть, найдет ее там.
Когда, огибая галерею, выходившую на крышу боковых приделов, он увидел
узенькую келью с маленьким окошком и маленькой дверью, притаившуюся под
упорной аркой, словно птичье гнездышко под веткой, у бедняги замерло сердце,
и он прислонился к колонне, чтобы не упасть. Он вообразил, что, может быть,
она вернулась, что какойнибудь добрый гений привел ее туда, что это мирная,
надежная и уютная келья, и она не могла покинуть ее Он не смел двинуться с
места, боясь спугнуть свою мечту. "Да, -- говорил он себе, -- да, она,
вероятно, спит или молится. Не надо ее беспокоить".
Но наконец, собравшись с духом, он на цыпочках приблизился к двери,
заглянул и вошел. Никого! Келья была по-прежнему пуста. Несчастный глухой
медленно обошел ее, приподнял постель, заглянул под нее, словно цыганка
могла спрятаться между каменной плитой и тюфяком, затем покачал головой и
застыл. Вдруг он в ярости затоптал ногою факел и, не вымолвив ни слова, не
издав ни единого вздоха, с разбега ударился головою о стену и упал без
сознания на пол.
Придя в себя, он бросился на постель и, катаясь по ней, принялся
страстно целовать это ложе, где только что спала девушка, и, казалось, еще
дышавшее теплом; некоторое время он лежал неподвижно, как мертвый, потом
встал и, обливаясь потом, задыхаясь, обезумев, принялся снова биться головой
о стену с жуткой мерностью раскачиваемого колокола и упорством человека,
решившего умереть. Обессилев, он снова упал, потом на коленях выполз из
кельи и сел против двери, как олицетворенное изумление.
Больше часа, не пошевельнувшись, просидел он так, пристально глядя на
опустевшую келью, мрачнее и задумчивее матери, сидящей между опустевшей
колыбелью и гробиком своего дитяти. Он не произносил ни слова; лишь изредка
бурное рыданье сотрясало его тело, но то было рыданье без слез, подобное
бесшумно вспыхивающим летним зарницам.
По-видимому, именно тогда, доискиваясь в горестной своей задумчивости,
кто мог быть неожиданным похитителем цыганки, он остановился на архидьяконе.
Он припомнил, что у одного лишь Клода был ключ от лестницы, ведшей в келью,
он припомнил его ночные покушения на девушку -- первое, в котором он,
Квазимодо, помогал ему, и второе, когда он. Квазимодо, помешал ему. Он
припомнил множество подробностей и вскоре уже не сомневался более в том, что
цыганку у него отнял архидьякон. Однако его уважение к священнику было так
велико, его благодарность, преданность и любовь к этому человеку пустили
такие глубокие корни в его сердце, что даже и теперь чувства эти противились
острым когтям ревности и отчаяния.
Он думал, что это сделал архидьякон, но кровожадная, смертельная
ненависть, которою он проникся бы к любому иному, тут, когда это касалось
Клода Фролло, обернулась у несчастного глухого глубочайшей скорбью.
В ту минуту, когда его мысль сосредоточилась на священнике, упорные
арки собора осветились утренней зарей, и он вдруг увидел на верхней галерее
Собора Богоматери, на повороте наружной балюстрады, опоясывавшей свод над
хорами, движущуюся фигуру. Она направлялась в его сторону. Он узнал ее. То
был архидьякон.
Клод шел тяжелой и медленной поступью, не глядя перед собой; он шел к
северной башне, но взгляд его был обращен к правому берегу Сены. Он держал
голову высоко, точно силясь разглядеть что-то поверх крыш. Такой косой
взгляд часто бывает у совы, когда она летит вперед, а глядит в сторону.
Архидьякон прошел над Квазимодо, не заметив его.
Глухой, окаменев при его неожиданном появлении, увидел, как священник
вошел в дверку северной башни. Читателю известно, что именно из этой башни
можно было видеть Городскую ратушу. Квазимодо встал и пошел за архидьяконом.
Звонарь поднялся по башенной лестнице, чтобы узнать, зачем поднимался
по ней священник. Бедняга не ведал, что он сделает, что скажет, чего он
хочет. Он был полон ярости и страха. В его сердце столкнулись архидьякон и
цыганка.
Дойдя до верха башни, он, прежде чем выступить из мрака лестницы на
площадку, осторожно осмотрелся, ища взглядом священника. Тот стоял к нему
спиной.Площадку колокольни окружаетсквозная балюстрада. Священник,
устремив взгляд на город, стоял, опираясь грудью на ту из четырех сторон
балюстрады, которая выходит к мосту Богоматери.
Бесшумно подкравшись сзади. Квазимодо старался разглядеть, на что так
пристально смотрит архидьякон.
Внимание священника было поглощено тем, на что он глядел, и он даже не
услышал шагов Квазимодо.
Великолепное, пленительное зрелищепредставляет собойПариж, --
особенно Париж того времени, -- с высоты башен Собора Богоматери летним
ранним, веющим прохладою утром. Стоял июль. Небо было ясное. Несколько
запоздавших звездочек угасали то там, то тут, и лишь одна, очень яркая,
искрилась на востоке, где небо казалось всего светлее. Вот-вот должно было
показаться солнце. Париж начинал просыпаться. В этом чистом, бледном свете
резко выступали обращенные к востоку стены домов. Исполинская тень колоколен
ползла с крыши на крышу, протягиваясь от одного конца города до другого. В
некоторых кварталах уже слышались шум и говор. Тут раздавался колокольный
звон, там -- удары молота или дребезжание проезжавшей тележки. Кое-где на
поверхности кровель уже возникали дымки, словно вырываясь из трещин огромной
курящейся горы. Река, дробившая свои волны о быки стольких мостов, о мысы
столькихостровов, переливалась серебристой рябью. Вокруг города, за
каменной его оградой, глаз тонул в широком полукруге клубившихся испарений,
сквозь которые можно было смутно различить бесконечную линию равнин и
изящную округлость холмов. Самые разные звуки реяли над полупроснувшимся
городом. На востоке утренний ветерок гнал по небу белые пушистые хлопья,
вырванные из гривы тумана, застилавшего холмы.
На паперти кумушки с кувшинами для молока с удивлением указывали друг
другу на невиданное разрушение главных дверей Собора Богоматери и на два
потока расплавленного свинца, застывших в расщелинах камня. Это было все,
что осталось от ночного мятежа. Костер, зажженный Квазимодо между двух
башен, потух. Тристан уже очистил площадь и приказал бросить трупы в Сену.
Короли, подобные Людовику XI, заботятся о том, чтобы кровопролитие не
оставляло следов на мостовой.
С внешней стороны балюстрады, как раз под тем местом, где стоял
священник,находился один из причудливо обтесанных каменных желобов,
которыми щетинятся готические здания.В расщелине этогожелоба два
прелестных расцветших левкоя, колеблемые ветерком, шаловливо раскланивались
друг с другом, точно живые. Над башнями, высоко в небе, слышался щебет птиц.
Но священник ничего этого не слышал, ничего этого не замечал. Он был из
тех людей, для которых не существует ни утра, ни птиц, ни цветов. Среди
этого необъятного простора, предлагавшего взору такое многообразие, его
внимание было сосредоточено на одном.
Квазимодо сгорал желанием спросить у него, что он сделал с цыганкой, но
архидьякон, казалось, унесся в иной мир. Он, видимо, переживал одно из тех
острейших мгновений, когда человек даже не почувствовал бы, как под ним
разверзается бездна. Вперив взгляд в одну точку, он стоял безмолвный,
неподвижный, и в этом безмолвии, в этой неподвижности было что-то до того
страшное, что свирепый звонарь задрожал и не осмелился их нарушить. У него
был другой способ спросить священника: он стал следить за направлением его
взгляда, и взор его упал на Гревскую площадь.
Он увидел то, на что глядел архидьякон. Возле постоянной виселицы
стояла лестница. На площади виднелись кучки людей и множество солдат.
Какой-то мужчина тащил по мостовой что-то белое, за которым волочилось
что-то черное. Этот человек остановился у подножия виселицы.
И тут произошло нечто такое, что Квазимодо не мог хорошо разглядеть. Не
потому, чтобы его единственный глаз утратил зоркость, но потому, что
скопление стражи у виселицы мешало ему видеть происходившее. Кроме того, в
эту минуту взошло солнце, и такой поток света хлынул с горизонта, что все
высокие точки Парижа -- шпили, трубы и вышки -- запылали одновременно.
Тем временем человек стал взбираться по лестнице. Теперь Квазимодо
отчетливо разглядел его. На плече он нес женщину-девушку в белой одежде; на
шею девушки была накинута петля. Квазимодо узнал ее.
То была она.
Человек добрался до конца лестницы. Здесь он поправил петлю.
Священник, чтобы лучше видеть, стал на колени на самой балюстраде.
Внезапно человек резкимдвижением каблука оттолкнул лестницу, и
Квазимодо, уже несколько мгновений затаивавший дыхание, увидел, как на конце
веревки, на высоте двух туаз над мостовой, закачалось тело несчастной
девушки с человеком, вскочившим ей на плечи. Веревка перекрутилась в
воздухе, и Квазимодо увидел, как по телу цыганки пробежали страшные
судороги. Вытянув шею, с выкатившимися из орбит глазами священник тоже
глядел на эту страшную сцену, на мужчину и девушку -- на паука и муху.
Вдруг в самое страшное мгновение сатанинский смех, смех, в котором не
было ничегочеловеческого, исказил мертвенно-бледное лицо священника.
Квазимодо не слышал этого смеха, но он увидел его.
Звонарь отступил на несколько шагов за спиной архидьякона и внезапно, в
порыве ярости кинувшись на него, своими могучими руками столкнул его в
бездну, над которой наклонился Клод.
-- Проклятье! -- крикнул священник и упал вниз.
Водосточная труба, над которой он стоял, задержала его падение В
отчаянии он обеими руками уцепился за нее, и в тот миг, когда он открыл рот,
чтобы крикнуть еще раз, он увидел над краем балюстрады, над своей головой,
наклонившееся страшное, дышавшее местью лицо Квазимодо.
И он онемел.
Под ним зияла бездна. До мостовой было более двухсот футов.
В этом страшном положении архидьякон не вымолвил ни слова, не издал ни
единого стона Он лишь извивался, делая нечеловеческие усилия взобраться по
желобу до балюстрады Но его руки скользили по граниту, его ноги, царапая
почерневшую стену, тщетно искали опоры. Тем, кому приходилось взбираться на
башни Собора Богоматери, известно, что под балюстрадой находится каменный
карниз. На ребре этого скошенного карниза бился несчастный архидьякон. Под
ним была не отвесная, а ускользавшая от него вглубь стена.
Чтобы вытащить его из бездны, Квазимодо достаточно было протянуть руку,
но он даже не смотрел на Клода. Он смотрел на Гревскую площадь. Он смотрел
на виселицу. Он смотрел на цыганку.
Глухой облокотился на балюстраду в том месте, где до него стоял
архидьякон. Он не отрывал взгляда от того единственного, что в этот миг
существовало для него на свете, он был неподвижен и нем, как человек,
пораженный молнией, и слезы непрерывным потоком тихо струились из его глаза,
который до сей поры пролил одну-единственную слезу.
Архидьякон изнемогал. По его лысому лбу катился пот, из-под ногтей на
камни сочилась кровь, колени были в ссадинах.
Он слышал, как при каждом усилии, которое он делал, его сутана,
зацепившаяся за желоб, трещала и рвалась. В довершение несчастья желоб
оканчивался свинцовой трубой, гнувшейся под тяжестью его тела Архидьякон
чувствовал, что труба медленно подается Несчастный сознавал, что, когда
усталость сломит его руки, когда его сутана разорвется, когда свинцовая
труба сдаст, падение неминуемо, и ужас леденил его сердце. Порой он
устремлял блуждающий взгляд на тесную площадку футов на десять ниже,
образуемую архитектурнымукрашением,и молил небо из глубины своей
отчаявшейся души послать ему милость-- окончить свой век на этом
пространстве в два квадратных фута, даже если ему суждено прожить сто лет.
Один раз он взглянул вниз на площадь, в бездну; когда он поднял голову, веки
его были сомкнуты, а волосы стояли дыбом.
Было что-то страшное в молчании этих двух человек. В то время как
архидьякон в нескольких футах от Квазимодо погибал лютой смертью. Квазимодо
плакал и смотрел на Гревскую площадь.
Архидьякон, видя, что все его попытки только расшатывают его последнюю
хрупкую опору, решил больше не шевелиться. Обхватив желоб, он висел едва
дыша, неподвижно, чувствуя лишь судорожное сокращение мускулов живота,
подобное тому, какое испытывает человек во сне, когда ему кажется, что он
падает. Его остановившиеся глаза были болезненно и изумленно расширены. Но
почва постепенно уходила из-под него, пальцы скользили по желобу, руки
слабели, тело становилось тяжелее. Поддерживавшая его свинцовая труба все
ниже и ниже склонялась над бездной.
Он видел под собой -- и это было ужасно -- кровлю Сен-Жан-ле-Рон,
казавшуюся такой маленькой, точно перегнутая пополам карта. Он глядел на
бесстрастные изваяния башни, повисшие, как и он, над пропастью, но без
страха за себя, без сожаления к нему. Все вокруг было каменным: прямо перед
ним -- раскрытые пасти чудовищ, под ним, в глубине площади -- мостовая, над
его головой -- плакавший Квазимодо.
На Соборной площади стояли добродушные зеваки и спокойно обсуждали, кто
этот безумец, который таким странным образом забавлялся. Священник слышал,
как они говорили, -- их высокие, звучные голоса долетали до него:
-- Да ведь он сломит себе шею!
Квазимодо плакал.
Наконец архидьякон, с пеной бешенства и ужаса на губах, понял, что его
усилия тщетны. Все же он собрал остаток сил для последней попытки. Он
подтянулся на желобе, коленями оттолкнулся от стены, уцепился руками за
расщелину в камне, и ему удалось подняться приблизительно на один фут; но от
этого толчка конец поддерживавшей его свинцовой трубы сразу погнулся.
Одновременно порвалась его сутана. Чувствуя, что он потерял всякую опору,
что только его онемевшие слабые руки еще за что-то цепляются, несчастный
закрыл глаза и выпустил желоб. Он упал.
Квазимодо смотрел на то, как он падал.
Падение с такой высоты редко бывает отвесным. Архидьякон, полетевший в
пространство, сначала падал вниз головою, вытянув руки, затем несколько раз
перевернулся в воздухе. Ветер отнес его на кровлю одного из соседних домов,
и несчастный об нее ударился Однако, когда он долетел до нее, он был еще жив
Звонарь видел, как он, пытаясь удержаться, цеплялся за нее пальцами. Но
поверхность была слишком поката, а он уже обессилел. Он скользнул вниз по
крыше, как оторвавшаяся черепица, и грохнулся на мостовую. Там он остался
лежать неподвижно.
Тогда Квазимодо поднял глаза на цыганку, тело которой, вздернутое на
виселицу, билось под белой одеждой в последних предсмертных содроганиях,
потом взглянул на архидьякона, распростертого у подножия башни, потерявшего
человеческий образ, и с рыданием, всколыхнувшим его уродливую грудь,
произнес:
-- Это все, что я любил!
III. Брак Феба
Под вечер того же дня, когда судебные приставы епископа подняли на
Соборной площади изувеченный труп архидьякона. Квазимодо исчез из Собора
Богоматери.
Поповоду этого происшествия ходило множество слухов. Никто не
сомневался в том, что пробил час, когда, в силу их договора. Квазимодо, то
есть дьявол, должен был унести с собой Клода Фролло, то есть колдуна.
Утверждали, что Квазимодо, чтобы взять душу Фролло, разбил его тело, подобно
тому, как обезьяна разбивает скорлупу ореха, чтобы съесть ядро.
Вот почему архидьякон не был погребен в освященной земле.
Людовик XI опочил год спустя, в августе месяце 1483 года.
ПьеруГренгуару удалось спасти козочку и добитьсяуспехакак
драматургу. По-видимому, отдав дань множеству безрассудных увлечений --
астрологии, философии, архитектуре, герметике, -- он вернулся к драматургии,
самому безрассудному из всех. Это он называл своим "трагическим концом". Вот
что можно прочесть по поводу его успехов как драматурга в счетах епархии за
1483 год:
"Жеану Маршану, плотнику, и Пьеру Гренгуару, сочинителю, которые
поставили и сочинили мистерию, сыгранную в парижском Шатле в день приезда
папского посла, на вознаграждение лицедеев, одетых и обряженных, как
требовалось для мистерии, а равно и на устройство подмостков -- всего сто
ливров"
Феб де Шатопер тоже кончил трагически. Он женился
IV. Брак Квазимодо
Мы упоминали о том, что Квазимодо исчез из Собора Богоматери в самый
день смерти цыганки и архидьякона. И действительно, его никто уже не видел,
никто не знал, что с ним сталось.
В ночь после казни Эсмеральды помощники палача сняли ее труп с виселицы
и по обычаю отнесли его в склеп Монфокона.
Монфокон, по словам Соваля, был "самой древней и самой великолепной
виселицейкоролевства".Между предместьямиТампльиСен-Мартен,
приблизительно в ста шестидесяти саженях от крепостной стены Парижа, на
расстоянии нескольких выстрелов от деревни Куртиль, на пологой, однако
достаточно высокой, видной издалека горке возвышалось, слегка напоминая
кельтскийкромлех,своеобразноесооружение, гдетакжеприносились
человеческие жертвы.
Представьтесебе навершинемеловогохолмабольшой каменный
параллелепипед высотою в пятнадцать футов, шириною в тридцать, длиною в
сорок, с дверью, наружной лестницей и площадкой На этой площадке --
шестнадцать громадных столбов из необтесанного камня высотою в тридцать
футов, расположенных колоннадой по трем сторонам массивного основания и
соединенных между собою наверху крепкимибалками,с которых, через
правильные промежутки, свисали цепи, на каждой цепи -- скелет. Неподалеку на
равнине -- каменное распятие и две второстепенные виселицы, которые словно
отпочковались от главной Над всем этим высоко в небе непрерывное кружение
воронья. Таков был Монфокон.
В конце XV столетия страшная виселица, воздвигнутая в 1328 году, была
уже сильно разрушена Брусьяисточиличерви, цепи заржавели, столбы
позеленели от плесени. Кладка из тесаного камня расселась, площадка, по
которойне ступаланога человека,поросла травой. Жутким силуэтом
вырисовывалось это сооружение на небе, особенно ночью, когда по белым
черепам скользили лунные блики и ночной ветер, задевая цепи и скелеты,
шевелил их во мраке. Одной этой виселицы было достаточно, чтобы наложить
зловещую тень на всю окрестность.
Каменнаякладка, служившаяфундаментомэтомуотвратительному
сооружению, была полой. В ней находился обширный подвал, прикрытый сверху
старой железной, ужепогнувшейся решеткой, куда сваливали не только
человеческие трупы, падавшие с цепей Монфокона, но и тела всех несчастных,
которых казнили на других постоянных виселицах Парижа. В этой глубокой
свалке, где превратилось в прах столько человеческих останков и столько
преступлений, сложили свои кости многие из великих мира сего и многие
невиновные, начиная от невинно осужденного Ангерана де Мариньи, обновившего
Монфокон, и кончая адмиралом Колиньи, замкнувшим круг Монфокона, тоже
невинно осужденным.
Что же касается таинственного исчезновения Квазимодо, то вот все, что
нам удалось разузнать.
Спустя полтора или два года после событий, завершивших эту историю,
когда в склеп Монфокона пришли за трупом повешенного два дня назад Оливье ле
Дена, которому Карл VIII даровал милость быть погребенным в Сен-Лоране, в
более достойном обществе, то среди отвратительных человеческих остовов нашли
два скелета, из которых один, казалось, сжимал другой в своих объятиях. Один
скелет был женский, сохранивший на себе еще кое-какие обрывки некогда белой
одежды и ожерелье вокруг шеи из зерен лавра, с небольшой шелковой ладанкой,
украшенной зелеными бусинками, открытой и пустой Эти предметы представляли
по-видимому такую незначительную ценность, что даже палач не польстился на
них. Другой скелет, крепко обнимавший первый, был скелет мужчины. Заметили,
что спинной хребет его был искривлен, голова глубоко сидела между лопаток,
одна нога была короче другой. Но его шейные позвонки оказались целыми, из
чего явствовало, что он не был повешен. Следовательно, человек этот пришел
сюда сам и здесь умер. Когда его захотели отделить от скелета, который он
обнимал, он рассыпался прахом.
* ПРИМЕЧАНИЕ К ВОСЬМОМУ ИЗДАНИЮ *
По ошибке было объявлено, что это издание будет дополнено новыми
главами. Следовало сказать -- главами неизданными. В самом деле, если под
новыми подразумевать заново написанные, то главы, добавленные к этому
изданию, не могут считаться новыми. Они были написаны одновременно со всем
романом, вытекали из одного и того же замысла и всегда составляли часть
рукописи Собора Парижской Богоматери. Более того, автор не мыслит, каким
образомможно было бы дополнить подобного рода сочинение вставками,
написанными позже. Это зависит не от нас. По мнению автора, роман, в силу
известного закона, зарождается сразу, со всеми своими главами, драма -- со
всеми своими сценами. Не думайте, что можно произвольно изменять количество
частей единого целого, этого таинственного микрокосма, который вы именуете
драмой или романом. Прививка или спайка плохо срастаются с такого рода
произведением. Оно должно вылиться сразу в определенную форму и сохранять
ее. Написав произведение, не передумывайте, не поправляйте его. Как только
книга вышла в свет, как только пол этого произведения, мужской или женский,
признан и утвержден, как только новорожденный издал первый крик, -- он уже
рожден, существует, он таков, каков есть; ни отец, ни мать уже ничего не
могут изменить; он принадлежит воздуху и солнцу, предоставьте ему жить или
умереть таким, каким он создан. Ваша книга неудачна? Тем более! Не
прибавляйте глав к неудачной книге. Ваша книга неполна? Ее следовало сделать
полной, зачиная ее. Ваше дерево искривлено? Вам уже его не выпрямить! Ваше
произведение худосочно? Ваш роман не жизнеспособен? Вы не вдохнете в него
дыхание жизни, которого ему недостает! Ваша драма рождена хромой? Поверьте
мне что не стоит приставлять ей деревянную ногу.
Итак, автор придает особое значение тому, чтобы читатели не считали
вновь опубликованные главы написанными именно для этого нового издания. Если
они не были опубликованы ни в одном из предшествующих изданий, то это
произошло по очень простой причине. В то время, когда Собор Парижской
Богоматери печаталсявпервые,тетрадь, содержавшаяэти триглавы,
затерялась. Нужно было либо написать их вновь, либо обойтись без них. Автор
решил, что две довольно объемистые главы касаются искусства и истории, не
затрагивая существа драмы и романа; читатели не заметят их исчезновения,
только автор будет посвящен в тайну этого пробела. Он решил этим пренебречь.
К тому же, если быть откровенным до конца, над необходимостью заново писать
утерянные главы взяла верх его лень. Ему легче было бы написать новый роман.
Теперь эти главы отыскались, и автор пользуется первой возможностью,
чтобы вставить их куда следует.
Итак, вот оно, это произведение, во всей его целостности, такое, каким
оно было задумано, такое, каким оно было создано; хорошо оно или дурно,
долговечно или скоропреходяще, но оно именно такое, каким хотел его видеть
автор.
Эти отыскавшиеся главы в глазах людей, хотя бы и весьма рассудительных,
искавших в Соборе Парижской Богоматери лишь драму или роман, наверное,
покажутся незначительными. Но, быть может, найдутся читатели, которые сочтут
не бесполезным вникнуть в эстетический и философский замысел этой книги и
которые, читая Собор Парижской Богоматери, с особым удовольствием попытаются
разглядеть под оболочкой романа нечто иное, нежели роман, и проследить -- да
простится нам нескромное выражение! -- систему историка и цель художника,
скрывающуюся под более или менее удачным творением поэта.
Вот для таких читателей главы, внесенные в это издание, дополнят роман
Собор Парижской Богоматери, если только Собор Парижской Богоматери вообще
стоило дополнять.
В одной из этих глав автор излагает и обосновывает, к несчастью глубоко
укоренившееся и глубоко им продуманное, мнение о нынешнем упадке архитектуры
и о почти неизбежной, как ему кажется, гибели этого великого искусства. Но
он испытывает необходимость заявить здесь о своем искреннем желании, чтобы
будущее когда-нибудь доказало его неправоту. Он знает, что искусство под
любой оболочкой может ждать всего от грядущих поколений, гений которых пока
еще зреет в наших мастерских. Зерно брошено в борозду, и жатва, несомненно,
будет обильна! Автор только опасается, а почему опасается, это будет
явствовать из второго тома настоящего издания, -- как бы животворящие соки
не иссякли в том древнем грунте, который в течение стольких веков был
наиболее плодородной почвой для зодчества.
И все же новое поколение художников -- поколение жизнеспособное,
сильное, в нем есть, если можно так выразиться, некая предопределенность; в
частности, в наших архитектурных школах, особенно последнее время, бездарные
профессора готовят, не только сами того не сознавая, но даже против своего
желания, прекрасных учеников; с ними повторяется, но только в обратном
порядке, рассказанная Горацием история горшечника, который задумывал амфоры,
а лепил горшки: currit rota, urceus exit [155]. Но какова бы ни была
будущность архитектуры, как бы ни разрешили в один прекрасный день наши
молодые архитекторы вопрос о своем искусстве, в ожидании новых памятников
должно сохранить памятники древние. Внушим народу по мере возможности любовь
к национальному зодчеству. Именно в этом -- заявляет автор -- одна из
главных целей книги; именно в этом одна из главных целей его жизни. В Соборе
Парижской Богоматери есть, быть может, несколько правильных суждений об
искусстве средневековья, об этом чудесном искусстве, до сей поры еще
неведомом одним и, что еще хуже, непризнанном другими. Но автор далек от
того,чтобы считатьдобровольно поставленную им перед собой задачу
завершенной. Он уже не раз выступал в защиту нашего древнего зодчества, он
ужене развопияло профанациях,разрушениях исвятотатственных
посягательствах на это искусство.Онбудет неутомим!Онобязался
возвращаться к этой теме. И он к ней вернется! Он будет столь же неутомимым,
защищая наши исторические памятники, сколь яростно на них нападают наши
школьные и академические иконоборцы. Сердце кровью обливается, когда видишь,
в какие руки попало теперь средневековое зодчество и как беззастенчиво
современные штукатуры обращаются с развалинами великого искусства. Это позор
для нас, людей образованных, видящих, что они творят, и ограничивающихся
порицанием. Я уже не говорю о том, что происходит в провинции, но что
происходит в Париже! У наших дверей, под нашими окнами в столице, в очаге
культуры, обиталище печати, слова, мысли! Заканчивая наше примечание, мы не
можем не указать на проявления вандализма, которые ежедневно задумываются,
обсуждаются, зачинаются, продолжаются и спокойно доводятся до благополучного
конца у нас на глазах, на глазах у парижских любителей искусства, перед
лицом обезоруженной подобнойдерзостьюкритики. Только что разрушен
архиепископский дворец, убогое по вкусу здание, -- эта беда еще не велика;
но заодно с дворцом разрушают и здание епархиального управления, редкий
памятник XIV столетия, который архитектор-разрушитель не сумел распознать.
Он вместе с плевелами вырвал и колосья. Ныне толкуют о том, чтобы срыть
прелестную Венсенскую часовню и из ее камней воздвигнуть укрепления, без
которых Домениль, однако, обошелся. Тратят большие деньги на ремонт и
реставрацию безобразного Бурбонского дворца и в то же время предоставляют
осенним ветрам разбивать дивные витражи Сент-Шапель. Вот уже несколько дней
как башня церкви Сен-Жак-де-ла-Бушри покрыта строительными лесами, а в
ближайшее утро там заработает кирка. Нашелся каменщик, который соорудил
белый домишко между почтенными башнями Дворца правосудия. Нашелся другой,
которыйобкорналСен-Жермен-де-Пре,феодальноеаббатствостремя
колокольнями. Не сомневайтесь, что найдется и третий, который снесет
СенЖермен-д'Оксеруа. Всем этим каменщикам, воображающим себя архитекторами,
платят префектура или районные управления, они носят зеленые мундиры
академиков. Все зло, которое извращенный вкус может причинить истинному
вкусу, они причиняют. В тот час, когда мы пишем эти строки, перед нами
плачевное зрелище: один из этих каменщиков распоряжается в Тюильри, он
полосует самый лик творения Филибера Делорма. И, конечно, немалым позором
для нашего времени является та наглость, с какой неуклюжие украшения работы
этого господина расползаются по всему фасаду одного из изящнейших зданий
эпохи Возрождения.
Париж.
20 октября 1832 г
Примечания
1. Рок (греч.)
2. Слово "готический" в том смысле, в каком его обычно употребляют
совершенно неточно, но и совершенно неприкосновенно. Мы, как и все принимаем
и усваиваем его, чтобы охарактеризовать архитектурный стиль второй половины
среднихвеков,воснове которого лежит стрельчатый сводпреемник
полукруглого свода породившего архитектурный стиль первой половины тех же
веков (Прим. автора)
3. Игра слов epice -- по-французски -- и пряности и взятка, palais -- и
небо и дворец.
4. Lecornu (франц.) -- рогатый
5. Рогатый и косматый! (лат.)
6. Игрок в кости! (лат.)
7. Tibaut aux des -- игра слов, означающая то же, что и двумя строчками
выше приведенная латинская фраза "Тибо с игральными костями"
8. Вот тебе орешки на праздник (лат.)
9. За всадником сидит мрачная забота (лат), -- Гораций
10. И бог пусть не вмешивается (лат.)
11. Ликуй, Юпитер! Рукоплещите, граждане! (лат.)
12. Игра слов: dauphin по-французски -- дельфин и дофин (наследник
престола)
13. Будем пить, как папа (лат.)
14. Ряса, напитанная вином! (лат.)
15. Не мечите жемчуга (бисера) перед свиньями (лат.).
16. Свиней перед жемчугом. Игра слов: Margaritа -- по-латыни --
жемчужина, Marguerite -- по-французски -- и Маргарита и жемчужина.
17. В поступи явно сказалась богиня (лат.) -- Вергилий
18. Поцелуи за удары (исп.).
19. Внутри колонны нашли драгоценный ларь, в котором лежали новые
знамена с ужасными изображениями (исп.).
20. Арабы верхом на конях, неподвижные, смечами, с отличными
самострелами за плечами (исп.)
21. Вся дорога путь и относящееся к дороге (лат.)
22."Радуйся, звездаморя!" (лат.) --католическоецерковное
песнопение.
23. Подайте, синьор! Подайте! (итал.)
24. Сеньор кабальеро, подайте на кусок хлеба! (исп.)
25. Подайте милостыню! (лат.)
26. На прошлой неделе я продал свою последнюю рубашку (лат.)
27. Милостыню! (лат.) -- Подайте! (итал.) -- Кусок хлеба! (исп.)
28. Куда бежишь, человек? (исп.)
29. Шляпу долой, человек! (исп.)
30. Философия и философы всеобъемлющи (лат.)
31. Подайте милостыню (лат.)
32. Когда цесарки меняют перья и земля (исп.)
33. Esmeralda по испански -- изумруд.
34. Время прожорливо человек еще прожорливей (лат.)
35. Который своею громадой повергает в ужас зрителей (лат.).
36. "История галликанской церкви", кн. 2, стр 130 (Прим автора)
37. Стоят, прервавшись, работы (лат.)
38. Это то искусство, которое, в зависимости от местности, климата и
населения, называется также ломбардским, саксонским и византийским Эти
четыре разновидности архитектуры родственны и существуют параллельно, хотя
каждая из них отличается особым характером, в основе всех лежит полукруглый
свод
"Все не на одно лицо, однако очень схожи" и т.д. (Прим автора)
39. Эта деревянная часть шпиля была уничтожена молнией в 1823 году
(Прим автора.)
40. Своеобразное (лат.)
41.Верностьграждан правителям,прерываемая,однакоизредка
восстаниями, породила увеличение их привилегии (лат.)
42. Мы с грустью и негодованием видели, как пытались увеличить,
переделать и перекроить, то есть разрушить этот восхитительный дворец. Руки
современных нам зодчих слишком грубы, чтобы касаться этих хрупких созданий
Возрождения. Будем надеяться, что они этого и не осмелятся сделать. Кроме
того, разрушить сейчас Тюильри было бы не только варварством, которое
заставило бы покраснеть даже пьяного вандала, но и предательством. Тюильри
не просто шедевр искусства шестнадцатого века, но и страница истории
девятнадцатого. Этот дворец принадлежит уже не королю, а народу. Не будем
посягать на него Его чело дважды отмечено нашей революцией. Один из его
фасадов пробит ядрами 10 августа, другой -- 29 июля. Это святыня.
Париж, 7 апреля 1813 г. (Примечание автора к пятому изданию.)
43. Давать оплеухи и драть за волосы (лат.)
44. Голубого и бурого цвета (лат.)
45. Название папской буллы (лат.).
46. Алтарь лентяев (лат.).
47. Quasimodo у католиков -- первое воскресенье после пасхи, Фомино
воскресенье, quasimodo означает по-латыни "как будто бы", "почти".
48. Пастырь лютого стада еще лютее пасомых (лат.)
49. Здоровый малый злобен (лат.).
50. "Ангел" -- первое слово молитвы, читаемой при звоне колокола утром,
в полдень и вечером
51. Словно поднятые трубным звуком (лат.).
52. Побоище; основная причина -- отличное выпитое им вино (лат.).
53. Где замыкается круг (лат.). Имеется в виду "круг знаний", которым
обучали в древности и в средние века.
54. Дозволенное (лат.).
55. Недозволенное (лат.).
56. Legris -- по-французски произносится так же, как le gris, что
означает "хмельной", "под хмельком".
57. Гюго II из Бизунсио, 1326 -- 1332. (Прим. автора.)
58. К общему напеву (лат.).
59. Для некоторых именитых жен, посещения коих нельзя избежать, не
вызывая огласки (лат.).
60. "Эге, эге! Клод с хромым" -- игра слов: латинское claudus значит
"хромой".
61. Аббат монастыря блаженного Мартина (лат.)
62. "О предопределении и свободе воли" (лат.)
63. Игра слов: l'abricotier -- абрикосовое дерево; l'abricotier --
приют на берегу.
64. Верую в Бога (лат.)
65. Господа нашего (лат.)
66. Аминь (лат.)
67. Ошибаешься, друг Клод (лат.).
68. Голубь.
69. "Толкование Послании апостола Павла". Нюрнберг, Ангонии Кобургер,
1474 (лат.)
70. Аббат монастыря блаженного Мартина, то есть король Франции,
согласноустановлению,считаетсяканоником иимеет малыйприход,
принадлежащий церкви святого Венанция, а в капитуле он должен заседать на
месте казначея (лат.)
71. Ибо именуюсь львом (лат.).
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145
146
147
148
149
150
151
152
153
154
155
156
157
158
159
160
161
162
163
164
165
166
167
168
169
170
171
172
173
174
175
176
177
178
179
180
181
182
183
184
185
186
187
188
189
190
191
192
193
194
195
196
197
198
199
200
201
202
203
204
205
206
207
208
209
210
211
212
213
214
215
216
217
218
219
220
221
222
223
224
225
226
227
228
229
230
231
232
233
234
235
236
237
238
239
240
241
242
243
244
245
246
247
248
249
250
251
252
253
254
255
256
257
258
259
260
261
262
263
264
265
266
267
268
269
270
271
272
273
274
275
276
277
278
279
280
281
282
283
284
285
286
287
288
289
290
291
292
293
294
295
296
297
298
299
300
301
302
303
304
305
306
307
308
309
310
311
312
313
314
315
316
317
318
319
320
321
322
323
324
325
326
327
328
329
330
331
332
333
334
335
336
337
338
339
340
341
342
343
344
345
346
347
348
349
350
351
352
353
354
355
356
357
358
359
360
361
362
363
364
365
366
367
368
369
370
371
372
373
374
375
376
377
378
379
380
381
382
383
384
385
386
387
388
389
390
391
392
393
394
395
396
397
398
399
400
401
402
403
404
405
406
407
408
409
410
411
412
413
414
415
416
417
418
419
420
421
422
423
424
425
426
427
428
429
430
431
432
433
434
435
436
437
438
439
440
441
442
443
444
445
446
447
448
449
450
451
452
453
454
455
456
457
458
459
460
461
462
463
464
465
466
467
468
469
470
471
472
473
474
475
476
477
478
479
480
481
482
483
484
485
486
487
488
489
490
491
492
493
494
495
496
497
498
499
500
501
502
503
504
505
506
507
508
509
510
511
512
513
514
515
516
517
518
519
520
521
522
523
524
525
526
527
528
529
530
531
532
533
534
535
536
537
538
539
540
541
542
543
544
545
546
547
548
549
550
551
552
553
554
555
556
557
558
559
560
561
562
563
564
565
566
567
568
569
570
571
572
573
574
575
576
577
578
579
580
581
582
583
584
585
586
587
588
589
590
591
592
593
594
595
596
597
598
599
600
601
602
603
604
605
606
607
608
609
610
611
612
613
614
615
616
617
618
619
620
621
622
623
624
625
626
627
628
629
630
631
632
633
634
635
636
637
638
639
640
641
642
643
644
645
646
647
648
649
650
651
652
653
654
655
656
657
658
659
660
661
662
663
664
665
666
667
668
669
670
671
672
673
674
675
676
677
678
679
680
681
682
683
684
685
686
687
688
689
690
691
692
693
694
695
696
697
698
699
700
701
702
703
704
705
706
707
708
709
710
711
712
713
714
715
716
717
718
719
720
721
722
723
724
725
726
727
728
729
730
731
732
733
734
735
736
737
738
739
740
741
742
743
744
745
746
747
748
749
750
751
752
753
754
755
756
757
758
759
760
761
762
763
764
765
766
767
768
769
770
771
772
773
774
775
776
777
778
779
780
781
782
783
784
785
786
787
788
789
790
791
792
793
794
795
796
797
798
799
800
801
802
803
804
805
806
807
808
809
810
811
812
813
814
815
816
817
818
819
820
821
822
823
824
825
826
827
828
829
830
831
832
833
834
835
836
837
838
839
840
841
842
843
844
845
846
847
848
849
850
851
852
853
854
855
856
857
858
859
860
861
862
863
864
865
866
867
868
869
870
871
872
873
874
875
876
877
878
879
880
881
882
883
884
885
886
887
888
889
890
891
892
893
894
895
896
897
898
899
900
901
902
903
904
905
906
907
908
909
910
911
912
913
914
915
916
917
918
919
920
921
922
923
924
925
926
927
928
929
930
931
932
933
934
935
936
937
938
939
940
941
942
943
944
945
946
947
948
949
950
951
952
953
954
955
956
957
958
959
960
961
962
963
964
965
966
967
968
969
970
971
972
973
974
975
976
977
978
979
980
981
982
983
984
985
986
987
988
989
990
991
992
993
994
995
996
997
998
999
1000