чтобы у нас с ним была какая-то стычка: да и не беседовали мы
между собой уже давно. Может быть, он думает, что я хочу отбить
у него Зербину? Влюбленные всегда воображают, будто другие
зарятся на предмет их страсти. Итак, Пикар, подай мне шлафрок и
задерниполог,чтобы не видно было неубранной постели.
Нехорошо, чтобы этот славный маркиз дожидался слишком долго.
Пикар достал из гардероба и подал герцогу роскошный халат,
подобие венецианской мантии, где по золотому полю был раскинут
узор из черных бархатных цветов; Валломбрез стянул его шнуром у
бедер, подчеркнув тонкость своего стана, с беззаботным видом
расположился в кресле и приказал слуге:
- Проси.
- Господин маркиз де Брюйер, - объявил Пикар, распахивая
дверь на обе створки.
- Добрыйдень,маркиз!- начал молодой герцог де
Валломбрез, поднявшись с кресла. - Рад вас приветствовать,
какова бы ни была причина вашего прихода. Пикар, подвинь кресло
господину маркизу. Извините меня за то, что я принимаю вас
посреди такого беспорядка и в утреннем наряде; истолкуйте это
не как недостаток учтивости, а как желание поскорее принять
вас.
- Простите и вы непозволительную настойчивость, с какой я
потревожил ваш сон, быть может, исполненный пленительных грез,
- ответил маркиз, - но на меня возложено поручение, которое
между людьми благородной крови не терпит отлагательств.
- Вы крайне заинтересовали меня, - заметил Валломбрез, -
ума не приложу, что это за неотложное дело.
- Без сомнения, вы,герцог,запамятовалинекоторые
обстоятельства вчерашнего вечера, - пояснил маркиз де Брюйер. -
Такие ничтожные подробности не достойны запечатлеться у вас в
памяти. Поэтому, если позволите, я вам напомню их. В уборной
для актрис вы почтили лестным вниманием молодую особу, играющую
простушек: Изабеллу, так, кажется, ее зовут. Из шалости,
которую я, со своей стороны, не считаю предосудительной, вы
пожелали приклеить ей на грудь "злодейку". Это намерение,
которое я не собираюсь судить, сильно задело одного из актеров,
капитана Фракасса, и он имел смелость удержать вашу руку.
- Вы самый точный и добросовестный из историографов,
маркиз, - перебил Валломбрез. - Все так от слова до слова, но
позвольте закончить рассказ: я посулил этому негодяю, по
наглости равному дворянину, задать ему хорошую порку, самое
подходящее наказание для проходимцев его звания.
- Нет большой беды в том, чтобы проучить на такой манер
провинившегося фигляра или писаку, - невозмутимо подтвердил
маркиз, - эти канальи не стоят палок, которые ломают об их
спины, но тут дело иное. Под именем капитана Фракасса, который,
кстати, порядком потрепал ваших молодцов, скрывается барон де
Сигоньяк - дворянин старинного рода и однойизлучших
гасконских фамилий. Никто не скажет ничего дурного на его счет.
- Какого же черта он затесался в труппу комедиантов? -
спросил молодой герцог де Валломбрез, теребя кисти своего
халата. - Мог ли я заподозрить, что потомок Сигоньяков укрылся
под шутовской одеждой и под накладным носом, выкрашенным в
красный цвет?
- На первый ваш вопрос я отвечу без промедления, - сказал
маркиз. - Между нами говоря, мне кажется, барон сильно увлекся
Изабеллой; не имея возможности оставить ее у себя в замке, он,
чтобы не разлучаться с предметом своей страсти, сам вступил в
труппу актером. Кому, как не вам, одобрить эту романтическую
затею, раз дама его сердца завяла ваше воображение?
- Да, конечно, все это я допускаю, но, согласитесь, мне
трудно было догадаться об этой любовной интриге, а поступок
капитана Фракасса был дерзок...
- Дерзок со стороны комедианта, - подхватил господин де
Брюйер,-новполнеестественсо стороны дворянина,
приревновавшего свою возлюбленную. А посему капитан Фракасс
сбрасывает маску и в качестве барона де Сигоньяка через мое
посредство передает вам вызов, требуя у вас удовлетворения за
учиненную ему обиду.
- Но кто докажет мне, - возразил Валломбрез, - что
комедийный бахвал из бродячей труппы не низкопробный интриган,
присвоивший себе благородное имя Сигоньяков, чтобы я оказал ему
честь своею шпагой выбить у него из рук бутафорскую колотушку?
- Знайте, герцог, я не взялся бы служить свидетелем и
секундантом человеку худородному, - с достоинством ответствовал
маркиз де Брюйер. - Я лично знаю барона де Сигоньяка, - его
замок находится всего в нескольких лье от моих поместий. Я за
него ручаюсь. Впрочем, если вы все же сомневаетесь в его
происхождении, уменяподрукойдокументы,могущие
безоговорочно убедить вас. Разрешите позвать моего лакея,
который дожидается в прихожей и вручит вам эти грамоты.
- В том нет ни малейшей надобности, - возразил Валломбрез,
- мне достаточно вашего слова. Я принимаю вызов. Кавалер де
Видаленк, мой друг, будет при мне секундантом. Благоволите
сговориться с ним. Я согласен на любое оружие и на любые
условия. Я не прочь узнать, так ли хорошо барон де Сигоньяк
отражает удары шпаги, как капитан Фракасс - удары палок.
Прелестная Изабелла увенчает победителя, как в доброе старое
время на рыцарских турнирах. Но дозвольте мне удалиться.
Господин де Видаленк, которому отведены покои у меня в доме, не
замедлит сойти вниз, и вы с ним договоритесь о месте, часе и
оружии. Засим beso a vuestra merced la mano, caballero1.
С этими словами герцог де Валломбрез отвесил маркизу де
Брюйеру изысканно учтивый поклон и, приподняв тяжелую штофную
портьеру, исчез за ней. Несколько минут спустя явился кавалер
де Видаленк, чтобы вместе с маркизом выработать условия. Они
выбрали шпагу, как естественное оружие дворянина, встречу же
назначили на завтра, потому что Сигоньяк не желал, в случае
ранения или смерти, сорвать спектакль, объявленный по всему
городу. А местом действия избрали лужок за городскими стенами,
облюбованныйдуэлистамиПуатьепо причине уединенности,
утоптанной почвы и удобного местоположения.
Маркиз де Брюйер вернулся в гостиницу "Герб Франции" и
отдал Сигоньяку отчет о выполненном поручении, а барон с жаром
поблагодарил за столь успешно улаженное дело, ибо ему бередило
душу воспоминание о наглых и непристойных взглядах герцога,
обращенных на Изабеллу.
Представление должно было начаться в три часа, и городской
глашатай с утра уже обходил улицы, под барабанный бой возвещая
о предстоящем спектакле, как только вокруг него скоплялись
любопытные. У этого молодца была могучая глотка, а зычный
голос, привыкший к обнародованию указов, возглашал название
пьес и прозвища актеров с высокопарнейшей торжественностью. От
его раскатов дребезжали стекла в окнах и звенели в тон стаканы
на столах. При каждом словеонавтоматическивыдвигал
подбородок,чтопридавалоемусходство с нюрнбергским
щелкунчиком, к несказанной радости уличных мальчишек. Глазам
обывателей тоже была дана пища, и те, кто не слышал глашатая,
могли прочитать вывешенные на людных перекрестках, на стенах
залы для игры в мяч и на воротах "Герба Франции" огромные
афиши, на которых рукой Скапена - каллиграфатруппы-
попеременно черными и красными буквами были обозначены пьесы
предстоящего спектакля: "Лигдамон н Лидий" и "Бахвальство
капитана Фракасса". Составленные лаконически, в римском духе,
афиши не могли бы покоробить самый изысканный вкус. У дверей
залыбылпоставленгостиничныйслуга,наряженный под
театрального капельдинера в замызганную зеленую сжелтым
ливрею. В надвинутой до бровей широкополой шляпе с пером такой
длины, что им можно было сметать с потолка паутину, при
картонной шпаге на толстой перевязи, он с помощью бутафорской
алебарды сдерживал толпу зрителей, не пропуская тех, кто не
пожелал раскошелиться и бросить монетку в серебряное блюдо,
стоявшее на столе, иначе говоря, уплатить за место или же
предъявить пригласительный билет. Тщетно мелкие канцеляристы,
школяры, пажи и лакеи пытались пробраться неправым путем,
прошмыгнув под грозной алебардой, - бдительный страж пинком
отшвыривал их на середину улицы, причем иные из них, дрыгая
ногами, падали в канаву к величайшей потехе остальных, которые
держались за бока, глядя, как неудачники уныло стряхивают
налипшую на них грязь.
Дамы прибывали в портшезах, и верзилы-лакеи бежали рысью с
этой легкой ношей. Некоторые из мужчин явились верхом и,
спрыгивая с лошадей или мулов, бросали поводья слугам, нанятым
для этой цели. Две-три колымаги с порыжевшей позолотой и
слинявшей живописью, извлеченные из каретного сарая ради такого
редкогослучаяивлекомые неповоротливыми конягами,
останавливались у дверей, и оттуда, как из Ноева ковчега,
выползали ископаемые провинциально-допотопного вида, обряженные
в платья, бывшие в моде при покойном короле. Однако эти кареты
привсейсвоейветхости вызывали почтение у зрителей,
сбежавшихся поглазеть на театральную публику, а, поставленные
на площади в ряд, эти рыдваны и правда имели весьма достойный
вид.
Вскоре зала наполнилась так, что зубочистку не воткнешь.
По обе сторонысценыбылипоставленыкресладля
высокопоставленных особ, что, конечно, вредило впечатлению и
мешало актерам, но так вошло в привычку, что не казалось
нелепым. Молодой герцог де Валломбрез в унизанном блестками
черном бархате и в волнах кружев красовался там рядом со своим
другом, кавалером де Видаленком, одетым в изящный костюм
фиолетового шелка, обшитый золотым аграмантом. Что касается
маркиза де Брюйера, он занял место в оркестре позади скрипок,
чтобы без стеснения хлопать Зербине.
По бокам залы из еловых досок, задрапированных шелком и
старыми фландрскими шпалерами, были сколочены подобия лож, а
середину занимал партер со стоячими местами для небогатых
горожан, лавочников, судейских писцов, подмастерьев, школяров,
лакеев и прочего сброда.
В ложах, расправляя юбки и обводя пальцем вырез корсажа,
чтобывыставитьнапоказ красоты белоснежной груди,
располагались дамы, разряженные со всем великолепием, какое
позволял их гардероб, несколько отставший от придворной моды.
Носмею уверить, у многих изящество успешно подменялось
роскошью, по крайней мере, в глазах малосведущей провинциальной
публики. Были там ифамильныебулыжники-бриллианты,не
утратившие своего блеска, несмотря на почерневшую оправу; и
старинные кружева, правда, пожелтевшие, но весьма ценные; и
длинные золотые цепочки, по двадцать четыре карата звено,
увесистые и дорогие, хоть и старомодной работы; и оставшиеся от
прабабок шелковые и парчовые ткани, каких уже не изготовляют ни
в Венеции, ни в Лионе. Были даже и прелестные юные личики,
розовые и свежие, которые имели бы большой успех в Сен-Жермене
и в Париже, при всем своем не в меру простоватом и наивном
выражении.
Некоторые из дам, не желая, по-видимому, быть узнанными,
не сняли полумасок, что не мешало весельчакам из партера
называть их и рассказывать об их пикантных похождениях. И все
же одна дама,по-видимому,всопровождениигорничной,
замаскированная тщательнее других и державшаяся в глубине ложи,
чтобы на нее не падал свет, сбивала с толку любопытство
сплетников. Наброшенная на голову и завязанная у подбородка
косынка из черных кружев скрывала цвет ее волос, а платье из
дорогой, но темной ткани сливалось с мраком ложи, где дама
старалась стушеваться, в отличие от других зрительниц, которые
только и думали, как бы покрасоваться в огне свечей. Временами,
словно желая защитить глаза от яркого света, дама поднимала к
лицу веер из черных перьев, где посередке было вставлено
зеркальце, в которое она забывала смотреться.
Скрипки, заигравшие ритурнель, привлекли всеобщее внимание
к сцене, и никто больше не занимался таинственной красавицей,
похожей на dama tapada Кальдерона.
Представление началось с "Лигдамона и Лидия". Декорации,
изображавшие сельский ландшафт с зеленью деревьев, с ковром из
мха, с прозрачными струйками родников и далекой перспективой
лазурных гор, расположили публику приятностью вида. Леандр в
роли Лигдамона был одет в фиолетовый костюм, расшитый по
пастушеской моде зеленым шнуром. Завитые в букли волосы на
затылке были изящно подхвачены бантом. Слегка подкрахмаленный
воротник открывал его белую, точно женскую, шею. Чисто выбритые
щеки и подбородок сохранили чуть заметный синеватый колорит и
как бы персиковый пушок, а нежно-розовый слой румян, наложенный
на скулы, только подтверждал сравнение со свежим персиком.
Подкрашенные кармином губы оттеняли жемчужный блеск усердно
начищенных зубов. Кончики бровей были подправлены китайской
тушью, а белки плаз, обведенных тоненькой чертой той же туши,
так и сверкали.
Гул одобрения прокатился по зале: дамы шушукались между
собой, и юная девица, недавно вышедшая из монастыря, не могла
сдержатьвозглас:"Какой милашка!" - заслужив за такую
непосредственность строгий выговор от своей мамаши.
Эта девочка в простоте сердечной выразила затаенную мысль
более зрелых женщин, и даже, возможно, собственной матери. Она
вспыхнула от материнского порицания и молча уставилась на мыс
своего корсажа не без того, чтобы украдкой поднять глаза, когда
за ней не следят.
Но без сомнения, более остальных была взволнована дама в
маске. По бурному трепету груди, вздымавшей кружево лифа, и
дрожанию веера в руке, по тому, как она подалась к самому краю
ложи, боясь упустить малейшую подробность действия, всякий
угадал бы ее сугубый интерес к Леандру, если бы удосужился
понаблюдать за ней. По счастью, все взгляды были устремлены на
сцену, что позволило таинственной особе овладеть собой.
Как известно каждому, ибо нет человека незнакомого с
творениями знаменитого Жоржа де Скюдери, пьеса открывается
прочувственным и весьма трогательным монологом Лигдамона, в
котором отвергнутый Сильвиейлюбовникизмышляетспособы
покончить с жизнью, ставшей для него несносной от жестокосердия
неприступной красавицы. Пресечет ли он свой печальных век с
помощью петли или шпаги? Ринется ли с высокого утеса? Нырнет ли
с головой в реку, дабы холодной водой остудить любовный жар? Он
колеблется, не зная, на какой способ самоубийства решаться.
Туманнаянадежда,не покидающая влюбленных до последней
секунды, привязывает его к жизни. А вдруг неумолимая смягчится,
тронутая столь упорным обожанием? Надо признать, что Леандр с
подлинным актерским мастерством, самым душещипательным образом
перемежал томление и отчаяние. Голос его дрожал, словно горе
душило его, а к горлу подступали рыдания. Каждый вздох,
казалось, шел из глубины души, и в жалобах на бессердечие
возлюбленной было столько покорности а проникновенной нежности,
что всех зрительниц брала злость на гадкую, бесчеловечную
Сильвию, на месте которой у них не хватило бы варварской
жестокости довести до отчаяния, а то и до гибели столь
любезного пастушка.
Поокончаниимонолога,покапубликаоглушительно
рукоплескала, Леандр окидывал взглядом зрительниц, особенно
пристально всматриваясь в тех, что казались ему титулованными:
невзирая на многократные разочарования, он не оставлял мечты
красотой и талантом внушить любовь настоящей знатной даме.
Он видел, что у многих красавиц глаза блестят слезами, а
белоснежная грудь вздымается от волнения, и был этим польщен,
но никак не удивлен. Успех всегда принимается актером как
должное; однако любопытство его было живо затронуто той dama
tapada, которая скрывалась в глубине ложи. Эта таинственность
отдавала любовным приключением. Сразу же угадав под маской
пылкую страсть, сдерживаемую благопристойности ради, Леандр
метнул незнакомке пламенный взгляд, показывая, что ее чувство
нашло отклик.
Стрела попала в цель, и дама еле заметно кивнула Леандру,
словно желая поблагодарить его за проницательность. Отношения
были завязаны, и с этой минуты, как только позволял ход игры,
нежные взгляды летели со сцены в ложу и обратно. Леандр в
совершенстве владел такого рода приемами: он умел так направить
свой голос и произнести любовную тираду, что определенное лицо
в зале смело могло принять ее на свой счет.
При появлении Сильвии, которую играла Серафина, кавалер де
Видаленк не поскупился на аплодисменты, и даже герцог де
Валломбрез, желая поощрить интрижку друга, соблаговолял раза
три-четыре сблизить ладони своих белоснежных рук, сверкающих
драгоценными перстнями, которыми были унизаны его пальцы.
Серафина ответила кавалеру и герцогу легким реверансом и начала
грациозный диалог с Лигдамоном, по мнению знатоков - один из
удачнейших в пьесе.
Как требует роль Сильвии, она сделала несколько шагов по
сценес видом сосредоточенной задумчивости, оправдывающей
вопрос Лигдамона:"Я,видно,васзастигвглубоком
размышленье?"
Она была очень мила, стоя в непринужденной позе, чуть
склонив голову, свесив одну руку, а другую прижав к талии. На
ней было платье цвета морской волны, отливающее серебром и
подхваченное черными бархатными бантами. В волосах несколько
полевых цветков, словно сорванных и засунутых туда небрежной
рукой. Кстати, эта прическа шла к ней лучше всяких бриллиантов,
хотя сама она думала иначе, но, будучи бедна драгоценностями,
поневоле проявила хороший вкус, не разубрав пастушку, как
принцессу.
Мелодичным голосом произнесла она весь набор поэтических и
цветистых фраз о розах и зефирах, о высоте дерев и пении птиц,
фраз, которыми Сильвия кокетливо перебивает страстные излияния
Лигдамона, а влюбленныйвкаждомобразе,нарисованном
красоткой, видит символ любви, повод для перехода к тому, чем
неотступно занята его мысль.
Во время этой сцены Леандр, пока говорилаСильвия,
ухитрялся посылать томные вздохи в сторону таинственной ложи;
тот же маневр проделывал он до конца пьесы, которая закончилась
под гром рукоплесканий. Ни к чему подробноговоритьо
произведении, которое теперь знакомо уже всем. Успех Леандра
был полный, и зрители только дивились, что столь даровитый
актер ни разу еще не выступал при дворе. Серафина тоже снискала
похвалы, и в своем оскорбленном самолюбии утешилась победой над
кавалером де Видаленком, который хоть и не обладал состоянием
маркиза де Брюйера, зато был молод, на виду у высшего света и
имел все возможности преуспеть.
После "Лигдамона и Лидия" было представлено "Бахвальство
капитана Фракасса", которое понравилось, как всегда, и вызвало
взрывыдружногосмеха.ПользуясьсоветамиБлазиуса и
собственным разумением, Сигоньяк внес в роль капитана много
остроумной выдумки. Зербина вся искрилась веселостью, и маркиз,
обезумев от восторга, неистово рукоплескал ей. Столь шумные
аплодисменты привлекли даже внимание замаскированной дамы. Она
слегкапожалаплечами, и уголки ее губ приподнялись в
иронической усмешке под бархатом полумаски. Чтокасается
Изабеллы, то присутствие герцога Валломбреза, сидевшего справа
от сцены, внушало ей беспокойство, которое не прошло бы
незамеченным для зрителей, будь она менее опытной актрисой. Она
боялась какой-нибудь дерзкой выходки или оскорбительной хулы.
Но опасения ее не оправдались. Герцог не пытался смутить ее
слишкомпристальнымили откровенным взглядом, но только
пристойно и неназойливо рукоплескал ей в особо удачных местах.
Зато, когда по ходу действия на капитана Фракасса сыпались
щелчки, пинки и побои, гримаса сдержанного презрения кривила
черты молодого герцога. Губы высокомерно вздергивались, словно
шепча: "Какой позор!" Однако он ничем не обнаружил тех чувств,
что могли у него возникнуть, и до самого конца спектакля хранил
горделиво-небрежную позу. Хотя герцог де Валломбрез и был
вспыльчив от природы, но, когда гнев его остыл, он овладел
собою и, как подобало истому аристократу, не позволил себе ни в
чем преступить правила учтивости по отношению к противнику, с
которым ему предстояло драться на другой день; до тех пор
враждебные действия были приостановлены и как бы заключен
господень мир.
Замаскированная дама удалилась до окончания второй пьесы,
дабы не смешаться с толпой и никем не замеченной добраться до
портшеза, ожидавшего ее в нескольких шагах от залы для игры в
мяч. Ее исчезновение озадачило Леандра, который из-за кулисы
смотрел в залу и следил за каждым движением таинственной особы.
Поспешно накинув плащ поверх наряда пастушка с Линьона,
Леандр бросился через артистический выход догонять незнакомку.
Связующая их тонкая нить грозила порваться по его нерадивости.
На миг вынырнув из мрака, дама могла быть навеки поглощена им,
и едва начавшееся приключение окончилось бы ничем. Как ни бежал
Леандр, как ни запыхался от спешки, но, очутившись на улице, он
увидел лишь темные дома и глухие переулки, где мерцали,
отражаясьв лужах, тусклые огни фонарей, которыми лакеи
освещали путь своим господам. Дюжие носильщики успели завернуть
с портшезом за угол и скрыть его от страстных взоров Леандра.
"Какой я дурак! - подумал Леандр с той откровенностью,
какую иной раз, в минуту отчаяния, позволяешь себе по отношению
к собственной персоне. - Мне следовало переодеться в городское
платье после первой пьесы и пойти караулить мою незнакомку у
дверей театра, не дожидаясь, будет она или не будет смотреть
"Бахвальство капитана Фракасса". Ах, осел, ах, лодырь! Знатная
дама, ну конечно же, знатная, строит тебе глазки и обмирает под
маской от твоей игры, а у тебя не хватает ума, чтобы кинуться
за ней следом! И поделом тебе, если всю жизнь в качестве
любовницбудешьдовольствоватьсяшлюхами,потаскушками,
рыночными балаболками и трактирными служанками с шершавыми от
метлы руками.
В пылу самобичевания Леандр не заметил, как перед ним,
точно видение, возник мальчуган вроде пажа, в коричневой ливрее
без галунов, в надвинутой на брови шляпе, и детским голоском,
которому тщился придать басовитость, обратился к нему:
- Вы господин Леандр, тот что сегодня представлял пастушка
Лигдамона в пьесе господина де Скюдери?
- Да, я самый, - подтвердил Леандр, - что вам угодно от
меня и чем я вам могу служить?
- Благодарствую! Мне-то от вас ничего не надобно, -
отвечал паж,-ятолькоимеюпоручениеотнекоей
замаскированной дамы передать вам несколько слов, если только
вы расположены их выслушать.
- От замаскированной дамы? - вскричал Леандр. -О!
Говорите же! Я сгораю от нетерпения!
- Вот эти доподлинные слова: "Ежели Лигдамон не менее
бесстрашен, чем галантен, пусть придет в полночь к церкви; там
его будет ждать карета, путь сядет в нее и едет, куда его
повезут".
Прежде чем огорошенный Леандр успел ответить, паж исчез, а
он остался в полном смятении, не зная, как ему быть. Сердце
радостно прыгало в груди от такой удачи, но плечи содрогались
от воспоминания о побоях, полученных в некоем парке, у подножия
статуи Амура Скромника. А вдруг это опятьловушкаего
тщеславию, подстроенная злобным брюзгой, позавидовавшим его
чарам? Что, если в назначенном месте на него набросится со
шпагой разъяренный муж и причинит ему увечия или просто
перережет горло? Эти предположения порядком охладили его пыл,
ибо, как уже говорено, Леандр, подобно Панургу, не боялся
ничего, кроме побоев и смерти. С другой стороны,столь
благоприятный и романтический случай мог больше не повториться,
и, упустив его, Леандр навсегда простился бы с мечтой всей
своей жизни, мечтой, на которую столько было потрачено помады,
румян, кружев и ухищрений. А кроме того, если он не придет,
прекрасная незнакомка заподозрит его в трусости - об этом даже
подумать страшно, тут уж, как ни дрожи, поневоле станешь
храбрецом. И эта несносная мысль побудила Леандра решиться. "А
вдруг красотка, - пришло ему в голову, - ради которой я рискую
тем, что меня изувечат или сгноят в заточения, вдруг она
окажется почтеннойвдовицей,насурмленной,набеленной,
наштукатуренной вовсю, с накладными волосами ивставными
зубами? Разве мало таких пылких старушонок, сладострастных
упырей, которые, в отличие от упырей кладбищенских, любят
полакомиться свежинкой?.. Но нет! Я уверен, она молода и
пленительна! Приоткрытый краешек шеи и груди былбелым,
округлым, аппетитным, суля и во всем прочем чудеса. Да, я
непременно пойду, я сяду в карету! Карета - как это изысканно в
благородно!"
Приняв такое решение, Леандр вернулся в "Герб Франции",
наскоро поужинал и, запершись у себя в комнате, расфрантился,
как мог, не пожалев ни тонкого белья с ажуром, ни розовой
пудры, ни мускуса. Он даже захватил с собой кинжал и шпагу,
хотя вряд ли был способен в случае надобности пустить их в ход,
- нокак-никаквооруженныйлюбовниквнушает почтение
докучливому ревнивцу. Затем он надвинул шляпу до бровей,
закутался на испанский лад в темный плащ и,крадучись,
вышмыгнул из гостиницы, на свое счастье не замеченный коварным
Скапеном, который храпел у себя в каморке, на другом конце
галереи.
Улицы давно опустели, ибо в Пуатье рано ложились спать.
Леандр не встретил ни живой души, если не считать нескольких
тощих котов, которые уныло бродили по мостовой, а заслышав шум
шагов, как тени, исчезали в дверной щели или в подвальном
окошке.
Наш любезник добрался до церковной площади, когда часы
кончили бить полночь, своим зловещим звоном спугнув сов со
старой колокольни. Заунывный звук колокола среди ночной тишины
внушилвстревоженномувоображению Леандра мистический
потусторонний трепет. Казалось, он слышит погребальный звон по
себе самом. Он уже готов был повернуть вспять и от греха
улечься в постель, вместо того чтобы пускаться в ночные
похождения; но тут он увидел, что карета ждет его в условленном
месте, а маленький паж, посланец замаскированной дамы, стоит на
подножке, распахнув дверцу. Отступать было поздно, - мало у
кого хватает мужества быть трусом при свидетелях. Паж и кучер
уже заметили Леандра; так, невзирая на сильное сердцебиение, он
приблизился беспечным шагом, сел в карету, по виду неустрашимее
самого Галаора.
Не успела дверца захлопнуться за Леандром, как кучер
тронул лошадей, и они с места взяли рысью. В карете царил
полный мрак; мало того что была ночь, спущенные на окна кожаные
шторки ничего не позволяли разглядеть снаружи. Паж остался на
подножке, и вступить с ним в разговор, дабы получить какие-то
разъяснения, не было возможности. Вдобавок онбылявно
немногоречив и не расположен рассказывать о том, что знает,
если он вообще что-нибудь знал. Наш актер ощупал подушки
сиденья, которые оказались бархатными и простеганными; под
йогами он ощутил пушистый ковер, а от обивки исходил тонкий
аромат амбры - свидетельство изысканного вкуса. Значит, карета
столь таинственным образом влекла его к настоящей знатной даме!
Он попытался определить, в каком направлении его везут, но для
этого он недостаточно знал Пуатье; однако немного погодя ему
показалось, что стук колес больше не отдается в стенах зданий и
экипаж не пересекает сточные канавы. Они явно выехали за город
иедут сельской местностью в какой-то уединенный приют,
приспособленный для любовных утех - и для убийств! - с легким
содроганием подумал Леандр и схватился за рукоятку кинжала, как
будто чей-то кровожадный муж или свирепый брат сидел перед ним
во мраке.
Наконец карета остановилась. Маленький паж открыл дверцу;
Леандр вышел и очутился перед высокой темной стеной, очевидно,
оградой парка или сада. Вскоре он различил калитку, которая
своими разошедшимися, почерневшими, замшелыми досками почти
сливалась с камнями ограды. Паж надавил на один из ржавых
гвоздей, скреплявших доски, и калитка приотворилась.
- Дайте мне руку, я помогу вам, - сказал паж, - без меня
вы не проберетесь в такой темноте сквозь эту чащу.
Леандр повиновался, и они вдвоем несколько минут шли по
довольно густому парку, хоть и сильно поредевшему от зимних
ветров, а сухие листья шуршали у них под ногами. Парк сменился
садом, газонами, окаймленными буксовойизгородьюи
подстриженными пирамидой тисами, которые принимали смутные
очертания привидений или же караульных, еще более страшных для
пугливого комедианта. Пройдя сад, Леандр иегоспутник
поднялись по ступеням террасы, где возвышался павильон в
сельском вкусе с крышей-куполом, украшенный по углам вазами с
декоративными языками пламени. Эти подробности наш любезник
разглядел при том неверном свете, что разливается с ночного
неба по открытой местности. Павильон мог показаться нежилым,
если бы не одно окно. Оно слабо светилось сквозь тяжелый
штофный занавес, и проем его нежно алел на фоне темных стен
дома.
Конечно,именнозаэтим занавесом ждала его
замаскированная дама, тоже волнуясь, ибо в такого рода любовных
похождениях женщина рискует потерять доброе имя, а иногда, как
и ее возлюбленный, даже жизнь, - если только обо всем узнает
муж и если он наделен необузданным нравом. Но в настоящий миг
Леандр больше не испытывал страха; удовлетворенное тщеславие
скрывало от него опасность. Карета, паж, сад, павильон - за
всем этим чувствовалась высокородная дама, в завязке интриги не
было ни намека на мещанство. Леандр ног под собой не чуял от
восторга. Ему хотелось, чтобы зубоскал Скапен был свидетелем
его славы и торжества.
Паж распахнул двустворчатую застекленную дверь и удалился,
оставив Леандра одного в павильоне, убранном очень богато и с
большимвкусом.Сводчатыйплафон, образованный куполом,
изображал густо-голубое воздушное небо, где реяли розовые
облачка и в грациозных позах витали амуры. Тканые шпалеры,
изображавшие сцены из "Астреи", романа господина Оноре д'Юрфе,
мягко окутывали стены. Секретеры, украшенные флорентийской
мозаикой, красные бархатные кресла с бахромой, стол, покрытый
турецкойковровойскатертью, китайские вазы, наполненные
цветами, несмотря на зимнюю пору, не оставляли сомнений в том,
что хозяйка дома богата и знатна. Черные мраморные канделябры
изображали руки негров, выступающие из золоченых манжет, и
заливали ярким светом все это великолепие. Ослепленный столь
блистательным убранством, Леандр сперва не заметил, что в
комнате никого нет; он скинул с себя плащ, вместе с шляпой
положил его на складной стульчик, поправил перед венецианским
зеркалом примятую буклю, принял самую грациозную из поз своего
репертуара и, оглянувшись по сторонам, мысленно воскликнул:
"Что это? Где же божество здешних мест? Я вижу храм, но не вижу
самого кумира. Когда наконец она выйдет из облака и предстанет
мне, истая богиня всей осанкой, говоря словами Вергилия?"
Не успел Леандр закончить свой изысканный внутренний
монолог, как малиновая портьера узорчатого индийского атласа
раздвинулась, и появилась замаскированная дама, поклонница
Лигдамона. Она все еще была в черной бархатной маске, что
обеспокоило нашего актера.
"Уж не дурна ли она лицом, - подумал он, - пристрастие к
маске меня пугает". Тревога его длилась недолго, ибо дама,
дойдя до середины комнаты, где почтительно ждал ее Леандр,
развязала маску и бросила ее на стол, показав при блеске свечей
приятное лицо с довольно правильными чертами, на котором
сверкали страстью красивые карие глаза, а зубы блестели в
улыбкемежду вишневых губ, причем нижняя была чуть-чуть
раздвоена. Вдоль щек вились пышные грозди черных кудрей, доходя
до пухлых и белых плеч и даже отваживаясь касаться поцелуем
двух полушарий, чье трепетание выдавали колыхавшиеся над ними
кружева.
- Госпожа маркиза де Брюйер! - воскликнул Леандр, до
крайности изумленный и несколько встревоженный: ему пришли на
ум достопамятные побои. - Возможно ли? Не сон ли это? Смею ли я
поверить нежданному счастью?
- Вы не ошиблись, мой друг. Да, я - маркиза де Брюйер и
надеюсь, сердце ваше узнало меня так же, как и глаза.
- О, ваш образ запечатлен в нем огненными чертами, -
прочувственным тоном произнес Леандр,-мнедостаточно
заглянуть в себя, чтобы узреть этот образ, наделенный всем
очарованием и совершенством, присущим вам.
- Благодарю вас за то, что вы сохранили добрую память обо
мне, - отвечала маркиза, - это свидетельствует о незлобивости
высокой души... Вы могли счесть меня жестокой, неблагодарной и
фальшивой. Увы, сердце мое в слабости своей не осталось
нечувствительным к изъявлениям вашей страсти. Письмо, отданное
вами вероломной наперснице, попало в руки маркиза. Он написал
ответ, который ввел вас в заблуждение.Позднее,смеясь
остроумной, на его взгляд, проделке, он показал мне ваше
письмо, дышавшее истинной чистой и пылкой любовью, назвав его
образцомкомизма. Но мое впечатление оказалось обратным,
чувство к вам только возросло, и я решила вознаградить вас за
те страдания, кои вы претерпели во имя меня. Зная, что муж
занят своим новым увлечением, я приехала в Пуатье; укрывшись
под маской, я слушала, как превосходно выражаете вы поддельную
страсть, и мне захотелосьузнать,такливыбудете
красноречивы, говоря от собственного имени.
- Сударыня, - начал Леандр, опускаясь на колени у ног
маркизы, ибо она упала в кресла, словно изнемогая от внутренней
борьбы, которой стоило это признание ее целомудрию. - Сударыня,
нет, королева, богиня! Какаяценавысокопарнымфразам,
ходульным страстям, пустой игре ума, рассудочным натужным
размышлениям поэтов, притворным вздохам у ног размалеванной
актрисы, рассеянно озирающей публику, какая всему этому цена
рядом со словами, что льются из души, с пламенем, что горит в
крови, с той титанической страстью, для которой во всей
вселенной не найдется достаточно ярких красок, чтобы облечь в
них образ божества, с теми порывами сердца, что стремится
вырваться из своей клетки, дабы служить подушкой для ног
обожаемогокумира?!Вы соблаговолили найти, божественная
маркиза, что я с должным пылом выражаю любовь на театре, а
причина в том, что я никогда и не гляжу на актрису, что мечтою
я стремлюсь выше - к некоему совершенству, воплощенному в
прекрасной, благородной, просвещенной даме, как вы, сударыня; и
ее одну люблю я под именами Изабеллы, Сильвии и Доралисы,
которые лишь отображают ее.
Произнося этот монолог, Леандр, как опытный актер, не
забывал, что речам должны сопутствовать жесты, и, склонясь над
рукой маркизы, осыпал ее пылкими поцелуями. А маркиза своими
длинными белыми пальцами, унизанными перстнями, перебирала
шелковистые раздушенные кудри актера и, откинувшись в кресле,
вперила невидящий взор в крылатых амурчиков на густо-голубом
плафоне.
Внезапно маркиза оттолкнула Леандра и встала, шатаясь.
- Ах, перестаньте! - задыхаясь, отрывисто проронила она. -
Ваши поцелуи жгут меня, сводят с ума!
Держась за стены, она добралась до той двери, в которую
вошла, подняла портьеру, и портьера опустилась за ней и за
Леандром, подоспевшим, чтобы подхватить ее.
Зябкая зимняя Аврора дула на свои покрасневшие персты,
когда Леандр, плотно закутанный в плащ и дремлющий в уголке
кареты, был доставлен к воротам Пуатье. Приподняв край кожаной
шторки, чтобы разобраться, куда его привезли, он еще издали
увидел маркиза де Брюйера, вместе с Сигоньяком направлявшегося
к месту, назначенному для дуэли. Леандр поспешил опустить
шторку, чтобы его не заметил маркиз, которого карета чуть не
задела колесом. Усмешка удовлетворенной мести промелькнула на
губах актера. Он сполна расплатился за побои!
Высокая стена ограждала место дуэли и скрывала дуэлянтов
от взглядов прохожих. Площадка была плотно утоптана, очищена от
камней, кочек и трав, о которые можно споткнуться, и как нельзя
лучше приспособлена к тому, чтобы ревнители чести могли по всем
правилам перерезать друг другу горло.
Герцог де Валломбрез и кавалер де Видаленк тоже не
замедлили явиться в сопровождениилекаря-цирюльника.Все
четверо раскланялись между собой с высокомерной учтивостью и
светской холодностью, как и положено людям благовоспитанным,
которым предстоит биться насмерть. Совершеннейшая беззаботность
была написана на лице молодого герцога, безупречно храброго по
природе и уверенного в своем превосходстве. Сигоньяк держался с
не меньшим достоинством, хотя драться на дуэли ему приходилось
впервые.МаркиздеБрюйербылвесьмадоволен таким
хладнокровием и считал это хорошим признаком.
Валломбрез сбросил плащ и шляпу, расстегнул камзол, и
Сигоньяк в точности последовал его примеру. Маркиз и кавалер
измерили шпаги дуэлянтов. Они оказались одинаковой длины.
Противники заняли свои места, взяли в руки шпаги и стали в
исходную позицию.
- Начинайте, господа, и бейтесь доблестно и честно, -
сказал маркиз де Брюйер.
- Советы излишни, - вставил кавалер де Видаленк. - Они
будут драться, как львы. А мы увидим великолепный поединок.
Валломбрез в глубине души все еще не мог вполне отрешиться
от презрениякСигоньяку, ожидая встретить слабого
фехтовальщика, и был крайне удивлен, когда, небрежно прощупав
его умение, вдруг встретил ловкую, твердую руку, с необычайной
легкостью парирующего удары противника. Он стал внимательнее,
затем несколько разпопыталложныйвыпад,тотчасже
разгаданный. Стоило ему открыть малейший просвет, как туда
проникала шпага Сигоньяка, и нужно было немедля отбить атаку.
Он попробовал наступать; его шпага была умело отстранена,
оставив его самого без прикрытия, и, не отшатнись он назад,
клинок противника попал бы ему прямо в грудь. Для герцога
картина боя явно менялась. Он думал направлять его по своему
усмотрению и, после нескольких выпадов, ранить Сигоньяка, куда
ему заблагорассудится, спомощьюприема,досихпор
безотказного. А сейчас он совсем не был господином положения и
нуждался во всей своей сноровке, чтобы защищаться. Как ни
старался он быть хладнокровным, злоба обуревала его, он терял
над собою власть, давал волю нервам, меж тем как Сигоньяк
оставался невозмутим и, казалось, дразнил его своей безупречной
позитурой.
- Неужто нам пребывать в праздности, пока наши друзья
дерутся? - обратился кавалер де Видаленк к маркизу де Брюйеру.
- Утро сегодня холодное, пофехтуем немного и хотя бы согреемся.
- Я тоже не прочь размяться, - ответил маркиз. Видаленк
был искуснее в фехтовании, нежели маркиз, и после двух-трех
выпадов коротким сухим ударом выбил у него из рук шпагу. Так
как личной вражды между ними не было, они, по обоюдному
согласию, прекратили поединок и сосредоточили свое внимание на
Сигоньяке и Валломбрезе.
Герцог, теснимый бароном, уже отступил на несколько шагов.
Он начал уставать, дыхание его стало прерывистым. Время от
времени быстрая сшибка клинков высекала голубые искры, но отпор
все слабел и уступал нападению. Сигоньяк, утомив противника,
теперь делал выпад за выпадом, наносил удары и все дальше
оттеснял герцога.
Кавалер де Видаленк был очень бледен, он уже не шутя
боялся за своего друга. Для всякого сведущего в фехтовании не
могло быть сомнений, что перевес всецело на стороне Сигоньяка.
- Черт его знает, почему Валломбрез не пустит в ход тот
прием, которому научил его Джироламо из Неаполя и который,
конечно, неизвестен этому гасконцу? - пробормотал Видаленк.
Словно читая мысли друга, молодой герцог попробовал было
знаменитый прием, но в тот же миг, когда он изготовился
осуществить его молниеносным ударом наотмашь, Сигоньяк опередил
противника и прямым ударом рассек ему руку у локтя. Боль от
раны вынудила герцога разжать пальцы, и шпага его упала на
землю.
Сигоньяк с истым рыцарством тотчас остановился, хотя и мог
повторить удар, не нарушая условий дуэли, которая не должна
была прекратиться после первой крови. Он вонзил острие шпаги в
землю и, подбоченясь левой рукой, очевидно, ждал, как решит
противник. Но Валломбрез, которому ссогласияСигоньяка
Видаленк вложил шпагу в руки, не мог ее удержать и сделал знак,
что с него довольно.
После этого Сигоньяк и маркиз де Брюйер, учтивейшим
образом поклонившись герцогу де Валломбрезу и кавалеру де
Видаленку, направились назад, в город.
X. ГОЛОВА В СЛУХОВОМ ОКОШКЕ
Герцога де Валломбреза бережно посадили в портшез, после
того как лекарь забинтовал и подвязал ему шарфом поврежденную
руку. Рана, хоть и лишила его на несколько недель возможности
владеть шпагой, сама по себе была неопасна; лезвие противника,
не повредив ни артерий, ни нервов, прорезало только мягкую
часть руки. Конечно, рана его горела, нокудасильнее
кровоточила его гордость. И когда его черные брови судорожно
подергивались от боли, на бледном лице появлялось выражение
холодного бешенства, а пальцы здоровой руки скребли бархатную
обивку портшеза. Не раз во время пути он поворачивал голову и
бранил носильщиков, хотя они старались шагать как можно ровнее,
выбирая дорогу поглаже, во избежание малейшего толчка, что не
мешало раненому обзывать их "олухами" и грозить им плетьми за
то, что они, по его словам, трясут его, как горох в решете.
По прибытии домой, он не пожелал лечь в постель, а прилег
на софу, опершись о подушки; ноги ему укрыл стеганым шелковым
одеялом Пикар - камердинер, которого немало удивил и озадачил
плачевный вид побежденного хозяина, совершенно необычный для
такого превосходного фехтовальщика, каким был молодой герцог.
Сидя на складном стуле подле своего друга, кавалер де
Видаленк каждые четверть часа подносил ему ложку микстуры,
прописанной лекарем. Валломбрез упорно молчал, но несмотря на
внешнее спокойствие, видно было, что в нем клокочет глухая
злоба. Наконец ярость его прорвалась в гневной тираде:
- Можешьтывообразить, Видаленк, чтобы этот тощий
облезлый аист, которомупришлосьулепетнутьизсвоего
полуразрушенногожилья, где он подыхал с голоду, как-то
ухитрился проколоть меня своим клювом? Ведь я же не раз мерился
силами с искуснейшими мастерами нашего времени и неизменно
возвращался после поединка без единой царапинки и, наоборот,
частенько оставлял какого-нибудь вертопраха в беспамятстве,
замертво на руках у его секундантов.
- У самых счастливых и умелых случаются полосы незадач, -
философскизаметилВидаленк.-Ликкапризницы Фортуны
переменчив: то она улыбается, то хмурится. До сей поры у вас не
было повода на нее сетовать, она пригрела вас на груди, как
первейшего своего баловня.
- Стыдно подумать,чтокакой-тосмехотворныйшут,
горе-дворянчик, который терпит затрещины и тумаки в пошлых
фарсах на подмостках театра, взял верх над герцогомде
Валломбрезом,доселенезнавшим поражений, - продолжал
Валломбрез. - Не иначе как под личиной фигляра скрывается
настоящий бретер по ремеслу.
- Его происхождение вам известно и удостоверено маркизом
де Брюйером, - возразил Видаленк. - Тем более удивляет меня его
невиданное умение владеть шпагой, - она превосходит все доселе
известное. Ни Джироламо, ни Парагуанте не обладают таким верным
ударом. Я внимательно следил за ним во время поединка и скажу -
тут растерялись бы и самые наши знаменитые дуэлисты. Лишь
благодаря вашей ловкости и урокам неаполитанца вам удалось
избежать тяжелого увечья. При таких обстоятельствах поражение
стоит победы. Марсильи и Дюпорталь, хоть и кичатся своим
мастерством и входят в число лучших фехтовальщиков города, с
таким противником, без сомнения, остались бы на поле боя.
- Поскорее бы зажила моя рана, - помолчав, вновь заговорил
герцог, - мне не терпится вызвать его снова и взять реванш.
- Это было бы очень опрометчиво, и я готов всячески
отговаривать вас, - возразил кавалер. - Ваша рука, чего
доброго, еще не будет достаточно тверда, что уменьшит для вас
возможность победы. Сигоньяк - опасный противник, наудачу
связываться с ним нельзя. Он знает теперь ваши приемы, а первая
победа придаст ему уверенности и удвоит его силы. Честь же ваша
удовлетворена, ибо встреча быланешуточная,натоми
успокойтесь.
В душе Валломбрез сознавал резонность этих доводов. Сам он
достаточно обучался фехтованию, считал себя отличным дуэлистом
и ясно видел, что шпаге его, как бы ни была она ловка, никогда
не коснуться груди Сигоньяка при той безукоризненной обороне, о
которую разбились все его усилия. Как ни возмущался он, но
вынужден был признать это необъяснимое превосходство. Так же
понимал он про себя, что барон, не желая его убивать, нанес ему
именно такую рану, которая не позволяла продолжать поединок.
Подобное великодушие тронуло бы человека менее высокомерного, в
нем же оно лишь возмущало гордыню и растравляло все обиды. Он
побежден! Эта мысль доводила его до неистовства. Он сделал вид,
что принимает советы друга, но по мрачному и гневному выражению
его лица нетрудно было угадать, что в уме его зреют черные
планы, планы мщения, которое бьет наверняка,когдаоно
подогрето ненавистью.
- Хорош я буду в глазах Изабеллы, когда предстану перед
ней с проколотой ее любовником рукой, - сказал он, смеясь
деланным смехом. - Изувеченный Купидон не может рассчитывать на
успех у граций.
- Забудьте эту неблагодарную особу, - заметил Видаленк. -
В конце концов, не могла же она предвидеть, что ею вздумает
пленитьсягерцог. Верните свои милости бедной Коризанде,
которая любит вас всей душой и по целым часам плачет у ваших
дверей, как выгнанная собачонка.
- Не произноси ее имени, Видаленк, если хочешь, чтобы мы
остались друзьями! - вскричал герцог. - Рабское обожание,
которое ничем не оскорбляется, мне противно и докучно. Мне
нужна надменная холодность, своенравная гордыня, неприступная
добродетель! О, как восхищает и чарует меня эта строптивая
Изабелла! Как я благодарен ей за то, что она презрела мою
любовь, которая, конечно, уже прошла бы, будь она принята
по-иному. Женщина с низменной и пошлой душой не стала бы в ее
положении отвергать ухаживания отличившего ее вельможи, который
не так уж дурен собой, если верить свидетельству местных дам. К
моей страсти примешивается своего рода уважение, а я не привык
питать его к женщинам; но как устранить этого захудалого
дворянчика, этого окаянного Сигоньяка, чтоб его черт побрал?
- Дело нелегкое, тем более теперь, когда он будет начеку,
- ответил Видаленк. - Но, допустим, удастся его устранить, все
равно останется любовь к нему Изабеллы, а вам лучше, чем
кому-либо, известно, как упорны женщины в своем чувстве, - вы
от этого достаточно натерпелись.
- Лишь бы только мне посчастливилось убить барона! -
продолжал герцог, отнюдь не убежденный доводами друга. - С
девицей я бы справился мигом, как бы она ни разыгрывала
скромницу и недотрогу. Ничто не забываетсяскорее,чем
вздыхатель, приказавший долго жить.
Кавалер де Видаленк был иного мнения, но счел неуместным
затевать по этому поводу спор и подливать масла в огонь, переча
вспыльчивому нраву Валломбреза.
- Главное, поправляйтесь, а потоммывсеобсудим,
разговоры только утомляют вас. Попробуйте подремать и поменьше
волноваться; лекарь разбранит меня и назовет плохой сиделкой,
если я не буду настаивать, чтобы вы дали себе покой, как
телесный, так и душевный.
Сдавшись на эти доводы, раненый закрыл глаза и вскоре
уснул.
Сигоньяк и маркиз де Брюйер спокойно вернулись в "Герб
Франции", где, как люди благовоспитанные, словом не обмолвились
о дуэли; однако если у стен, как говорится, есть уши, у них
есть и глаза: они видят не хуже, чем слышат. В уединенном,
казалось бы, уголке не один пытливый взгляд следил за всеми
перипетиямипоединка.Празднаяпровинциальнаяжизнь во
множестве порождает незримых или малозаметных мух, которые
вьются вокруг тех мест, где что-то должно произойти, а потом,
жужжа, разносят повсюду свежую новость. К завтраку весь Пуатье
уже знал, что герцог де Валломбрез ранен на дуэли каким-то
неизвестным. Сигоньяк жил в гостинице совершенным затворником,
и публика знала только его маску, а не лицо. Эта тайна
подзадоривала любопытство, и деятельные умыдаваливолю
воображению,стараясьраскрыть имя победителя. Не стоит
перечислять множество самых фантастических гипотез, - каждый
усердно трудился над своей, опираясь на самые нелепые и
легковесные выводы, но никому и в голову не пришла несуразная
мысль, что победителем был тот самый капитан Фракасс, который
вызвал накануне столько смеха своейигрой.Слишкомуж
чудовищным и немыслимым делом была дуэль между важным вельможей
и комедиантом, чтобы у кого-нибудь могла зародиться подобная
догадка. Кое-кто из местного высшего света посылал в особняк
Валломбреза справиться о здоровье герцога, втайне надеясь на
обычную словоохотливость лакеев; но лакеи были немы, как
прислужники в серале, у которых вырезан язык, - им попросту не
о чем было рассказывать.
Богатство, высокомерная красота Валломбреза, его успех у
женщин породили немало лютой зависти, которую никто не смел
обнаружить открыто, но неудачаегоподстрекнулаглухое
злорадство. Впервые в жизни ему не повезло, и все, кого
оскорбляла его заносчивость, радовались столь чувствительному
удару по его самолюбию. Завистники не переставали прославлять
отвагу, ловкость и благородную наружность победителя, которого
никогда не видели в лицо.
Почти все дамы имели веские поводы роптать на обращение
молодого герцога, ибо он был из породы жрецов, по злобной
прихоти оскверняющих тот алтарь, на котором сами курили фимиам.
Теперь же эти дамы восторгались тем, кто отомстил за их тайные
обиды. Они охотно увенчали бы его миртами и лаврами; исключаем
из их числа нежную сердцем Коризанду, которая чуть не лишилась
рассудка, открыто плакала, услышав злую весть, и, рискуя быть
изгнанной с позором, нарушила запрет и умудрилась повидать если
не самого герцога, - его оберегали очень строго, - то хотя бы
кавалера де Видаленка, более мягкого и жалостливого по натуре;
иемуеле-елеудалось успокоить любовницу, не в меру
сострадательную к бедам неблагодарного предмета своей страсти.
Но так как в нашем подлунном земноводном мире ничто не
остается тайным, то вскоре, со слов дядюшки Било, получившего
сведения из первых рук, от Жака, камердинера маркиза, который
слышал разговор Сигоньяка и своего хозяина во время ужина у
Зербины, - стало известно, что неведомый герой, победитель
молодого герцога де Валломбреза, был капитан Фракасс, или,
вернее говоря, некий барон, по причинам любовного характера
вступивший в бродячую труппу Ирода. Фамилию его Жак позабыл,
окончание у нее было на "ньяк", обычное для Гасконии, но за
дворянство он ручался.
Эта история, достоверная при всей своей романтичности,
имела в Пуатье большой успех. Всех заинтересовал безымянный
дворянин, храбрец и превосходный фехтовальщик. И когда па сцене
появился капитан Фракасс, не успел он открыть рот, как долгие
рукоплескания дали ему понять, что он пользуется всеобщей
симпатией. Даже самые знатные и чванные дамы, не стесняясь,
махали ему платками. На долю Изабеллы тоже выпали более
громкие, чем обычно, хлопки, смутив молодую скромницу и вогнав
ее в краску, проступившую даже сквозь румяна. Не прерывая игры,
она в ответ на эти знаки одобрения слегка присела и грациозно
кивнула головой.
Ирод от радости потирал руки, и его широкое белесое лицо
сияло, как полная луна, ибо сбор был огромный, и касса чуть что
не трещала от наплыва звонкой монеты, - ведь каждому хотелось
посмотретьназнаменитогокапитанаФракасса, актера и
дворянина, доблестного поборника красоты, который не испугался
ни палок, ни шпаг и не побоялся помериться силами с герцогом -
грозой отважнейших дуэлистов. Зато Блазиус не ждал ничего
хорошегоот этого успеха; его не без основания страшил
мстительный нрав Валломбреза, который непременно найдет повод
расквитаться за все и чем-нибудь насолить труппе. "Горшку с
котлом не биться, - пусть сразу и не разлетится, а глине с
чугуном все равно не сравниться", - говорил он. В ответ Ирод,
полагаясь на поддержку Сигоньяка и маркиза, обзывалего
тряпкой, трусом, трясуном.
Если бы Сигоньяк не был по-настоящему влюблен в Изабеллу,
он смело мог бы изменить ей, и не один раз, ибо многие
красавицы слали ему нежные улыбки, невзирая на его несуразный
наряд, на картонный нос, выкрашенный киноварью, и на комическую
роль, мало пригодную для романтических мечтаний. Даже успех
Леандра потерпел урон. Тщетно щеголял он своими выигрышными
данными, пыжился, как мохноногий голубь, навивал па палец букли
парика, показывая знаменитый алмаз, скалил зубы до самых десен;
впечатления он больше не производил и, конечно, не помнил бы
себя от досады, если бы дама в маске не была на своем посту,
лаская его взором и отвечая на его взгляды ударами веера о
барьерложи и другими знаками любовного взаимопонимания.
Недавняя победа врачевала легкий укол, нанесенный самолюбию, а
радости, какие сулила ему ночь, служили утешением за вечер, в
который звезда его потускнела.
Когда актеры вернулись в гостиницу, Сигоньяк проводил
Изабеллу до порога ее комнаты, и молодая актриса, против своего
обыкновения,позволила ему войти. Служанка зажгла свечу,
подбросила дров в камин и деликатно удалилась. После того как
за ней опустилась портьера, Изабелла сжала руку Сигоньяка с
такой силой, какую трудно было предположить в ее тонких и
хрупких пальцах, и приглушенным от волнения голосом произнесла:
- Поклянитесь, что больше не будете драться из-за меня.
Поклянитесь в этом, если любите меня так, как говорите.
- Такую клятву я дать не могу, - ответил барон. - Если
какой-нибудьнаглец осмелится проявить к вам неуважение,
конечно, я покараю его должным образом, будь он герцог или
принц крови.
- Новедь я всего лишь бедная комедиантка, которая
обречена сносить обиды от первого встречного. По мнению света,
увы, с избытком оправданному театральными нравами, - каждая
актриса непременно и куртизанка. Стоило женщине вступить на
подмостки, как она уже принадлежит толпе: жадные взгляды
разбирают ее прелести, проникают в тайны ее красоты, и каждый
мысленно обладает ею как любовницей. Первый встречный, зная ее,
считает себя ее знакомым и, проникнув за кулисы, оскорбляет ее
стыдливость бесцеремонными признаниями, которые она и не думала
поощрять. Если она благонравна, ее целомудрие толкуют как
притворство или меркантильный расчет. Все это надо терпеть, раз
изменить ничего нельзя. Отныне положитесь на меня: сдержанным
поведением, резкимсловом,холоднымвзглядомясумею
противостоять дерзости вельмож, вертопрахов и хлыщей всякого
рода, которые теснятся вокруг моего туалетного стола или
скребутся в дверь моей уборной во время антрактов. Удар
планшеткой по осмелевшим пальцам, поверьте мне, стоит удара
вашей рапиры.
- Но мне-то позвольте считать, прелестная Изабелла, что
шпага благородного человека может кстати послужить поддержкой
планшетке честной девицы, и не лишайте меня звания вашего
рыцаря и защитника.
Изабелла по-прежнему держала руку Сигоньяка и нежным
взглядом своих голубых глаз, полных немой мольбы, пыталась
вынудить у него желанную клятву; но барон отказывался ей внять,
в вопросах чести он был непримирим, как испанский идальго, и
скореесогласилсябыпретерпеть тысячу смертей, нежели
допустить малейшее непочтение к его возлюбленной; он хотел,
чтобы Изабеллу на подмостках уважали так же, как герцогиню в
светской гостиной.
- Послушайте, обещайте мне не подвергать себя впредь
опасности по всяким ничтожным поводам, - попросила молодая
актриса. - С каким трепетом, с какой тревогой ждала я вашего
возвращения! Я знала, что вы отправились драться с этим
герцогом, о котором никто не говорит без страха. Зербина все
мне рассказала. Как вы беспощадно терзаете мое сердце! Мужчины
забывают о нас, бедных женщинах, когда затронута их гордость;
они неумолимо идут своим путем, не слыша рыданий, не видя слез,
они слепы и глухи в своей жестокости. А вы знаете, что, если бы
вас убили, я тоже умерла бы?..
Дрожь в голосе и слезы, выступившие на глазах Изабеллы при
одноймыслиоб опасности, которой подвергался Сигоньяк,
доказывали правдивость ее слов.
Несказанно тронутый этой искренней любовью, барон де
Сигоньяк свободной рукой обнял Изабеллу за талию, и она не
воспротивилась, когда он привлек ее к себе на грудь и коснулся
губами ее склоненного лба, чувствуя у своего сердца прерывистое
дыхание молодой женщины.
Так пробыли они несколько минут молча в невыразимом
упоении, которым непреминулбывоспользоватьсяменее
почтительныйлюбовник, но Сигоньяку претило злоупотребить
целомудренной покорностью, порожденной страданием.
- Утешьтесь, дорогая Изабелла, - с ласковой шутливостью
сказал он, - мало того что я не умер, я даже ранил своего
противника, хотя он и слывет недурным дуэлистом.
- Я знаю, что у вас благородная душа и твердая рука, -
отвечала Изабелла. - Недаром я люблю вас и не боюсь в этом
сознаться, понимая, что вы неупотребитевозломою
откровенность. Когда я увидела вас таким печальным и одиноким в
угрюмом замке, где увядала ваша юность, мной овладела нежная и
грустная жалость к вам. Счастье не пленяет меня, мне страшен
его блеск. Будь вы счастливы, я боялась бы вас. Во время той
прогулки по саду, когда вы раздвигали передо мной колючие ветки
кустарника, вы сорвали для меня дикую розу, единственный
подарок, который могли сделать мне, - прежде чем спрятать ее за
корсаж, я уронила на нее слезу и молча, взамен розы, отдала вам
свою душу.
Услышавэти нежные слова, Сигоньяк хотел поцеловать
прекрасные уста, произнесшие их; Изабелла высвободилась из его
объятий без пугливого жеманства, но с той кроткой решимостью,
которую порядочный человек не смеет неволить.
- Да, я люблю вас, - продолжала она, - но по-иному, чем
обычно любит женщина; главное для меня - забота о вашей чести,
а не собственное наслаждение. Я согласна, чтобы меня считали
вашей любовницей, - это единственная причина, могущая оправдать
ваше пребывание в труппе бродячих актеров. Что мне до злобных
сплетен! Лишь бы я сама сохранила уважение к себе и сознание
своей чистоты. Если бы моя девичья честь была запятнана, я не
перенесла бы позора. Без сомнения, дворянская кровь, текущая в
моих жилах, внушает мне эту гордость, смешную - не правда ли? -
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145
146
147
148
149
150
151
152
153
154
155
156
157
158
159
160
161
162
163
164
165
166
167
168
169
170
171
172
173
174
175
176
177
178
179
180
181
182
183
184
185
186
187
188
189
190
191
192
193
194
195
196
197
198
199
200
201
202
203
204
205
206
207
208
209
210
211
212
213
214
215
216
217
218
219
220
221
222
223
224
225
226
227
228
229
230
231
232
233
234
235
236
237
238
239
240
241
242
243
244
245
246
247
248
249
250
251
252
253
254
255
256
257
258
259
260
261
262
263
264
265
266
267
268
269
270
271
272
273
274
275
276
277
278
279
280
281
282
283
284
285
286
287
288
289
290
291
292
293
294
295
296
297
298
299
300
301
302
303
304
305
306
307
308
309
310
311
312
313
314
315
316
317
318
319
320
321
322
323
324
325
326
327
328
329
330
331
332
333
334
335
336
337
338
339
340
341
342
343
344
345
346
347
348
349
350
351
352
353
354
355
356
357
358
359
360
361
362
363
364
365
366
367
368
369
370
371
372
373
374
375
376
377
378
379
380
381
382
383
384
385
386
387
388
389
390
391
392
393
394
395
396
397
398
399
400
401
402
403
404
405
406
407
408
409
410
411
412
413
414
415
416
417
418
419
420
421
422
423
424
425
426
427
428
429
430
431
432
433
434
435
436
437
438
439
440
441
442
443
444
445
446
447
448
449
450
451
452
453
454
455
456
457
458
459
460
461
462
463
464
465
466
467
468
469
470
471
472
473
474
475
476
477
478
479
480
481
482
483
484
485
486
487
488
489
490
491
492
493
494
495
496
497
498
499
500
501
502
503
504
505
506
507
508
509
510
511
512
513
514
515
516
517
518
519
520
521
522
523
524
525
526
527
528
529
530
531
532
533
534
535
536
537
538
539
540
541
542
543
544
545
546
547
548
549
550
551
552
553
554
555
556
557
558
559
560
561
562
563
564
565
566
567
568
569
570
571
572
573
574
575
576
577
578
579
580
581
582
583
584
585
586
587
588
589
590
591
592
593
594
595
596
597
598
599
600
601
602
603
604
605
606
607
608
609
610
611
612
613
614
615
616
617
618
619
620
621
622
623
624
625
626
627
628
629
630
631
632
633
634
635
636
637
638
639
640
641
642
643
644
645
646
647
648
649
650
651
652
653
654
655
656
657
658
659
660
661
662
663
664
665
666
667
668
669
670
671
672
673
674
675
676
677
678
679
680
681
682
683
684
685
686
687
688
689
690
691
692
693
694
695
696
697
698
699
700
701
702
703
704
705
706
707
708
709
710
711
712
713
714
715
716
717
718
719
720
721
722
723
724
725
726
727
728
729
730
731
732
733
734
735
736
737
738
739
740
741
742
743
744
745
746
747
748
749
750
751
752
753
754
755
756
757
758
759
760
761
762
763
764
765
766
767
768
769
770
771
772
773
774
775
776
777
778
779
780
781
782
783
784
785
786
787
788
789
790
791
792
793
794
795
796
797
798
799
800
801
802
803
804
805
806
807
808
809
810
811
812
813
814
815
816
817
818
819
820
821
822
823
824
825
826
827
828
829
830
831
832
833
834
835
836
837
838
839
840
841
842
843
844
845
846
847
848
849
850
851
852
853
854
855
856
857
858
859
860
861
862
863
864
865
866
867
868
869
870
871
872
873
874
875
876
877
878
879
880
881
882
883
884
885
886
887
888
889
890
891
892
893
894
895
896
897
898
899
900
901
902
903
904
905
906
907
908
909
910
911
912
913
914
915
916
917
918
919
920
921
922
923
924
925
926
927
928
929
930
931
932
933
934
935
936
937
938
939
940
941
942
943
944
945
946
947
948
949
950
951
952
953
954
955
956
957
958
959
960
961
962
963
964
965
966
967
968
969
970
971
972
973
974
975
976
977
978
979
980
981
982
983
984
985
986
987
988
989
990
991
992
993
994
995
996
997
998
999
1000