мертвой лошади; их смущала темная громада фургона, и они
карканьем высказывали опасение, не притаился ли в этой махине
охотник, ведь ворониной не испортить похлебки. Они приближались
вприпрыжку, распаленные желанием, и тут же боязливо отскакивали
назад, как бы исполняя фигуры своеобразной паваны. Наконец один
из них, расхрабрившись, отделился от стаи, раз-другой взмахнул
тяжелыми крыльями, взлетел и опустился на лошадиную голову. Он
уже нацелился выклевать глаза падали, но вдруг замер, взъерошил
перья и насторожился.
Вдалеке на дороге под тяжелыми шагами заскрипел снег, и
это поскрипывание, недоступное человеческому уху, явственно
улавливал изощренный вороний слух. Опасность все еще была
далеко, и черный ворон не покинул своего места, но и не
перестал прислушиваться. Шаги приближались, и вскоре в утреннем
тумане возникли расплывчатые очертания человека с какой-то
ношей. Ворон счел за благо удалиться и взлетел, протяжным
карканьем предупреждая собратий об опасности.
Вся стая, громко и хрипло каркая, разлетелась по соседним
деревьям. Человек дошел до фургона, увидел посреди дороги
повозку без хозяина, запряженную лошадью, у которой, как у
Роландовой кобылы, имелся один капитальный изъян - она была
мертва, - остановился в недоумении и бросил по сторонам
торопливый подозрительный взгляд.
Чтобы лучше осмотреться, он опустил свою ношу наземь. Ноша
не упала, а шагнула самостоятельно, ибо она оказалась девочкой
лет двенадцати, закутанной с головы до пят в длинный плащ,
отчего, согнувшись в комок на руках своего спутника, она могла
сойтиза рундучок или дорожную котомку. Из-под лоскута,
покрывавшего ее голову, лихорадочным мрачным огнем горели
черные глаза, точь-в-точь такие, как у Чикиты. Нитка жемчуга
светлыми точками выделялась на смуглой шее, и в разрез этой
потуге на роскошь голые ноги ей прикрывало скрученное жгутом
тряпье.
Это и в самом деле была Чикита собственной персоной, а
спутник ее был не кто иной, как Агостен, разбойник с чучелами:
устав заниматься своим благородным ремеслом напустынных
дорогах, он направлялся в Париж, где все таланты находят себе
применение, - ночью шел, а днем скрывался, по примеру всех
хищных тварей, промышляющих насилием и убийством.
Девочка так озябла и устала, что при всем своем мужестве
не могла идти дальше, и Агостен, в поисках пристанища, нес ее
на руках, как Гомер или Велизарий своих провожатых, с той
существенной разницей, что он отнюдь не был слепцом, а,
наоборот, обладал зрением рыси, могущей, как утверждает Плиний
Старший, видеть предметы сквозь стены.
- Что бы это значило? - обратился Агостен к Чиките. -
Обычно мы останавливаем повозки, а тут повозка остановила нас;
как бы она не оказалась полна седоков, которые закричат нам
"кошелек или жизнь".
- Там нет никого, - ответила Чикита, которая успела
просунуть голову под парусину.
- Так, может, есть что-нибудь? - предложил бандит. - Надо
произвести осмотр.
Пошарив в складках пояса, он достал кремень и трут, высек
огонь и зажег потайной .фонарь, который был ему необходим для
ночных изысканий, тем более что лучи рассвета еще не проникали
в глубь повозки. Чикита, в чаянии наживы забыв об усталости,
шмыгнула в фургон и направила свет фонаря на загромождавшие его
тюки,но,кроме старых раскрашенных холстов, картонного
реквизита да грошовых тряпок, ничего не обнаружила.
- Ищи получше, Чикита, деточка, - поощрял ее стоявший на
страже бандит, - ройся во всех карманах и в торбах, что висят
по боковым стенкам.
- Ничего тут нет, ровно ничего, что стоило бы взять. Ага!
Вот кошель, в котором что-то звякает!
- Давай его скорей, - поторопил Агостен, - и поднеси ближе
фонарь, чтобы я мог разглядеть находку. Клянусь рогами и
хвостом дьявола, не везет нам, да и только! Я-то думал, тут
настоящие деньги, а это просто кружочки из меди и позолоченного
свинца. Ну хоть какую-нибудь пользу извлечем из этого фургона -
отдохнем немного, укрывшись от холодного ветра под его навесом.
Твои бедные окровавленные ножки больше не держат тебя, - уж
очень тяжела дорога и долог путь. Ты укроешься холстами и
поспишь часок-другой. А я тем временем тебя посторожу, чтобы
никакая тревога не застигла нас врасплох.
Чикита забилась в глубь фургона, натянула на себя старые
декорации, чтобы мало-мальски согреться, и вскоре уснула.
Агостен уселся на передке, положил раскрытую наваху так, чтобы
она была у него под рукой, и оглядел окрестности пристальным
взглядом разбойника, от которого не укроется никакая опасность.
Глубочайшая тишина царила над безлюдной равниной. На
склонах далеких холмов пятнами выступали груды снега, блестя в
тусклых лучах рассвета, точно белые призраки или мраморные
памятники на кладбище. Но все это было неподвижно и не вызывало
беспокойства. Несмотря на силу воли и железное сложение,
Агостен почувствовал, что его одолевает сон. Уже несколько раз
веки его слипались, и он неимоверным усилием разжимал их;
предметы стали расплываться перед ним, мысли путались, как
вдруг, сквозь сумбур первых сновидений, он ощутил на лице
чье-то теплое и влажное дыхание. Он проснулся, и глаза его,
раскрывшись, встретились с двумя светящимися зрачками.
- Волки не пожирают друг друга, голубчик, - проворчал
разбойник, - тебе не по зубам загрызть меня.
И движением быстрее молнии он левой рукой сжал зверя за
горло, а правой схватил наваху и по рукоятку вонзил ему в
сердце.
Однако, несмотря на победу, Агостен счел место ненадежным
для ночлега и разбудил Чикиту, которая ничуть не испугалась при
виде простертого на дороге мертвого волка.
- Лучшеуйти отсюда, - решил бандит, - эта падаль
привлекает волков, они ведь сатанеют от голода, когда все
занесено снегом и им негде найти пищу. Конечно, я и других
убью, как убил этого, но они могут набежать целой стаей, а если
я усну, мне неприятно будет проснуться в брюхе этакого хищника.
Расправясь со мной, тебя они проглотят вмиг при твоих цыплячьих
косточках. Ну-ка, давай поживей убираться отсюда, пока они
заняты этой дохлятиной. Ты теперь можешь идти?
- Могу,-ответила Чикита; она не была изнеженным
ребенком, выросшим в ватке, - я немного поспала и подкрепилась.
Тебе, бедняжка Агостен, не придется тащить меня, как неудобную
поклажу. А если ноги опять откажутся мне служить, - добавила
она с яростной решимостью, - перережь мне горло твоим большим
ножом и брось меня в канаву, я тебе спасибо скажу.
Атаман птичьих пугал и его маленькая спутница быстрым
шагом пустились прочь и скоро исчезли в темноте. Ободренные их
уходом, вороны спустились с окрестных деревьев, накинулись на
дохлую клячу и принялисьугощатьсястервятиной.Вскоре
подоспело несколько волков, торопясь попировать на даровщинку и
нимало не смущаясь тем, как негодующе машут крыльями, каркают и
работают клювами их черные сотрапезники. За несколько часов,
ревностными стараниями четвероногих и пернатых, объеденная до
костей лошадь предстала в свете утра в виде скелета, как бы
препарированного ветеринарами-анатомами. Уцелели только копыта
и хвост.
Тиран вместе со слугой Белломбра явился за фургоном, когда
уже совсем рассвело. Он наткнулся на обглоданный труп волка, а
между оглоблями под сбруей, которой не тронули ни клыки, ни
клювы, увидел костяк несчастного одра. По земле были рассыпаны
фальшивые монеты из кошеля, а на снегу явственно запечатлелись
следы больших и маленьких ног, ведшие к фургону, а затем
удалявшиеся от него.
- По-видимому, колесницу Феспида посетило в эту ночь
немало самых разнородных гостей, - заметил Тиран. - Будь
благословен тот случай, что принудил наспрерватьнашу
актерскую одиссею! Я не устану славословить тебя! По твоей
милости мы спаслись и от двуногих и от четвероногих хищников, а
последние, пожалуй, еще опаснее первых. Они полакомились бы
нежным мясом наших молоденьких курочек, Изабеллы и Серафины, а
заодно не побрезговали бы и нашей собственной заскорузлой от
старости шкурой.
Пока Тиран рассуждал про себя, слуга Белломбра высвободил
фургон и впряг в него приведенную с фермы лошадь, хотя она и
фыркала от страшного для нее зрелища - объеденного скелета - и
от пряного волчьего духа, который испаряли кровавые пятна на
снегу.
Повозку поставили под навес во дворе фермы. Все там
оказалось в целости и даже прибавилась одна вещица: маленький
кинжал, какие фабрикуют в Альбасете, - он выпал из кармана
Чикиты во время ее краткого сна; на остром клинке его было
выгравировано грозное испанское изречение:
Cuando esta vivora pica,
No hay remedio en la botica1.
Эта загадочная находка заинтриговала Тирана и растревожила
Изабеллу, которая была немного суеверна и часто видела дурные
или хорошие предзнаменования в мелких событиях, незаметных и
несущественных для других.Молодаяженщинапонимала
по-испански, как все мало-мальски образованные людитого
времени, и устрашающий смысл надписи запал ей в душу.
Скапен отправился в селение, надев свой самый парадный
костюм в белую и розовую полоску, с тщательно наплоенными и
расправленными пышными брыжами, надвинув шапку до самых глаз и
набросив короткий плащ на одно плечо. Лихо выступая,с
победоносным видом, он коленом подталкивал барабан в такт
четкому, чисто солдатскому шагу; Скапен и в самом деле был
солдатом до того, как стать актером. Дойдя до Церковной площади
в сопровождении ватаги мальчишек, плененных его невиданным
нарядом, он поправил шапку, уперся ногой в камень и палочками
отбарабанилпоослинойкоже такую отрывистую, грозную,
повелительную дробь, которая могла бы разбудить мертвых не
хуже, чем трубный глас Страшного суда. Судите же, какое
впечатление произвела она на живых. Окна и двери распахнулись,
как бы от одного толчка, головы в чепцах высунулись из них, и
перепуганные любопытствующие взоры обратились на площадь. После
второго раската дроби, резкого, как мушкетная пальба,и
гулкого, как громовой удар, все дома обезлюдели, лишь больные,
калеки и роженицы остались в них. За несколько минут вокруг
Скапена собралось все селение. Чтобы окончательно потрясти
публику, хитрец принялся извлекать из барабана такие резвые,
мелодичные, виртуозные рулады, притом с такой быстротой, что
палочек уже не было видно, а руки словно и не шевелились. Когда
же он увидел, что рты Добрых обывателей раскрылись в виде буквы
"О", что, согласно пособиям, составленным мастерами живописи,
выражает высшую степень удивления, он сразу же оборвал грохот;
затем, после краткой паузы, пронзительной фистулой с самыми
неожиданными переливами начал следующую высокопарно-шутовскую
речь:
- Редчайший случай!Сегоднявечеромспектакль-гала!
Феерическое зрелище! Прославленные актеры странствующей труппы
с господином Иродом во главе, имевшие честь играть перед
коронованными особами и принцами крови, проездом в Париж, где
их ждут при дворе, один-единственный раз представят на диво
забавную комическую пьесу под названием "Бахвальство капитана
Фракасса", идущую в новых костюмах, изобилующую небывалыми
трюкамиипрезабавнейшими пантомимами и потасовками. По
окончании спектакля мадемуазель Серафина исполнит мавританский
танец с добавлением фигур из бретонского пассепье, пируэтов и
прыжков в новейшем вкусе, сама себе аккомпанируя на бубне,
которым она владеет лучше любой испанской гитаны. Есть на что
посмотреть. Представление состоится у господина Белломбра в
овине, приспособленном для такого случая и в избытке снабженном
скамьями и светильниками. Трудясь скорее ради славы, чем ради
выгоды, мы принимаем не только деньги, но также съестные
припасы и провизию из уважения к тем, у кого не найдется
наличных средств. Оповестите об этом, кого можете!
Окончив свою речь, Скапен в заключение забарабанил так
неистово,чтоцерковные стекла задребезжали в свинцовых
переплетах, а вертевшиеся на площади собаки с воем бросились
наутек, испугавшись сильнее, чем если бы им к хвостам привязали
медные кастрюли.
На ферме актеры с помощью Белломбра и его слуг готовились
к представлению. Доски, уложенные на бочках у задней стены
овина, изображали сцену. Несколько скамей, позаимствованных в
кабачке, играли роль партера, а ввиду низкой цены за места, на
мягкие, крытые бархатом сиденья нельзя было и претендовать.
Прилежные пауки позаботились об убранстве потолка, - огромные
розетки из паутины тянулись с балки на балку. Какой самый
искусный придворный обойщик мог бы сделать более тонкие, более
изящные и воздушные драпировки, будь то даже из китайского
шелка? Эти сплетенные пауком завесы напоминали геральдические
щитырыцарскихорденовикоролевскихрегалий. Весьма
благолепное зрелище для тех, кто способен мысленно на такие
сопоставления.
Быкиикоровы, которым сменили подстилку, дивились
необычной возне и часто отворачивали головы от кормушек, бросая
долгие взгляды на сцену, где топталисьактеры,-они
репетировалипьесу,чтобыуказатьСигоньякувыходы и
вступления.
- Для первых шагов на сцене зрителями у меня - телята и
рогатый скот, - смеясь, сказал барон, - право, есть отчего
оскорбиться самолюбию, не будь я его лишен.
- И вам не раз придется играть перед такой публикой, -
подхватил Белломбр, - в зале всегда найдутся дураки и обманутые
мужья.
Для новичка Сигоньяк играл совсем неплохо, чувствовалось,
что он скоро освоится со сценой. Голос у него был хороший,
память надежная, а ум достаточно образованный для того, чтобы
дополнять свою роль репликами, которые рождаются входе
действия и оживляют его. Пантомима стесняла его больше, ибо она
изобиловала палочными ударами, которые возмущали его гордость,
хоть и наносились они трубками из раскрашенногохолста,
набитыми паклей. Памятуя его звание, товарищи щадили барона
насколько возможно, он же, не в силах сдержать обиду, делал
страшное лицо, грозно хмурил брови и метал разъяренные взгляды.
Но, вспомнив вдруг характер роли, снова старался принять
трусливый, испуганный и донельзя жалкий вид.
Белломбр, следивший за ним с прозорливым вниманием старого
опытного актера, признанного авторитетом, обратился к нему со
своего места:
- Не старайтесь сдержать эти естественные порывы; они
очень хороши в создают новую разновидность трусливого бахвала.
Даже когда вы перестанете испытывать вспышки гнева и яростного
возмущения, продолжайте изображать их: вам нужно заново создать
образ капитана Фракасса, ибо тот, кто идет по чужому следу,
никогда не будет впереди. Так вот, ваш Фракасс искренне хочет
быть храбрым, он любит отвагу, восхищается смельчаками и
негодует на собственную трусость. Вдалеке от опасности он
только и знает, что мечтать о героическихподвигах,о
грандиозных, титанических деяниях; но при малейшей угрозе не в
меру пылкое воображение начинает рисовать перед ним мучительные
раны, мерзкий лик смерти, и мужество покидает его; мысль о
поражении ему несносна, желчь закипает в нем, но первый же удар
отбивает у него охоту драться. Такой рисунок роли куда лучше,
чем трясущиеся коленки, выпученные глаза и прочие ужимки,
скорее свойственные обезьяне, нежели человеку, а между тем
плохие актеры именно так стараются вызвать смех публики и
позорят свое искусство.
Сигоньяк последовал советам Белломбра и построил свою игру
соответственно этому замыслу, так что в итоге актеры захлопали
ему, суля большой успех.
Представление было назначено на четыре часа. За час до
началаСигоньякнаделнаряд Матамора, который Леонарда
расширила, распоров складки, ушивавшиеся по мере похудания
покойного.
Напяливая на себя шутовские лохмотья, барон размышлял о
том, что куда доблестнее было бы облечься в колет из буйволовой
кожи и железные латы, по образцу предков, нежели рядиться
храбрецом на словах, когда сам он был смел на деле и способен
на отважные поступки и славные подвиги; но злая судьба довела
его до такой крайности и лишила других способов существования.
Народприбывал в большом количестве, заполняя овин.
Несколько фонарей, подвешенных к балкам, на которых держалась
крыша, озаряли красноватыми отблесками темные, белокурые и
седеющие головы, среди которых белели старушечьи чепцы.
Огни рампы тоже были заменены поставленными по краю сцены
фонарями, из опасения поджечь сено и солому.
Спектакль начался, и зрители проявили к нему большой
интерес. На неосвещенном заднике вихлялись огромные причудливые
тени актеров и передавали их жесты в подчеркнуто ненатуральном
виде, казалось, разыгрывая пародию на пьесу; но этот забавный
штрих не был замечен простодушными зрителями, всецело занятыми
ходом пьесы и поведением действующих лиц, которых они совсем не
считали вымышленными.
Волы и коровы не могли спать от шума и смотрели на сцену
большими глазами, которыевдохновилиГомера,греческого
стихотворца, на хвалебный эпитет при описании красоты Юноны; в
самый разгар действия вдруг жалобно замычал теленок, что,
однако, не разрушило стойкой иллюзии честных простаков, зато
актеры на сцене чуть не прыснули со смеху.
Капитан Фракасс неоднократно срывал рукоплескания, он и в
самом деле очень удачно играл свою роль, не испытывая перед
такой невежественной публикой того волнения, какое внушало бы
ему присутствие более просвещенных и требовательных ценителей.
Кстати, он был уверен, что никому здесь не знаком. Другие
актеры тоже заслужили похвалы зрителей, которые хлопали что
есть мочи, не щадя своих натруженных рук, и, по наблюдениям
Белломбра, с большой чуткостью отмечали удачные места.
Серафина проплясала мавританский танец с горделивой и
сладострастной грацией и так вызывающе изгибалась всем телом,
так резво перебирала ногами, переходя от воздушных пируэтов к
другим фигурам, что, глядя на нее, сомлели бы от удовольствия
даже знатные господа и придворные кавалеры. Особенно хороша она
была, когда встряхивала над головой бубен и бряцала медными
пластинками или же, водя большим пальцем по лоснящейся коже
инструмента, извлекала из него глухой рокот не хуже, чем
заправская panderera1.
Тем временем портреты предков на стенах обветшалого замка
Сигоньяк хмурились сильнее обычного. Воины испускали вздохи,
подымавшие железные латы у них на груди, и скорбно покачивали
головами, а почтенные вдовицы строили презрительные мины,
вытягивая шеи над гофрированными воротниками, и еще прямее
держались в тугих корсетах и пышных фижмах. Глухой медлительный
призрачный шепот беззвучно слетал с их нарисованных губ: "Увы,
последний из Сигоньяков посрамил свой род!"
На кухне Пьер в печальной задумчивости сидел между Миро и
Вельзевулом, долгим и вопросительным взглядом смотревшими на
него. "Где-то сейчас мой бедный хозяин?.." - думал он, и по
обветренной щеке старого слуги катилась слеза, которую слизывал
старый пес.
VIII. ПОЛОЖЕНИЕ ОСЛОЖНЯЕТСЯНа другой день после представления Белломбр отозвал в
сторону Блазиуса и, развязав длинный кожаный кошелек, как из
рога изобилия высыпал на него сто блестящих пистолей, сложил их
столбиками, к вящему восхищению Педанта, который застыл, с
алчным металлическим блеском в глазах созерцая выставленный
перед ним клад.
Белломбр широким жестом сгреб все пистоли сразу в руки
старого приятеля.
- Как ты понимаешь, я разложил перед тобой мои богатства
вовсе не затем, чтобы превратить тебя в нового Тантала,
возбуждая и дразня твои аппетиты, - сказал он. - Бери эти
деньги без стеснения. Я дарю их тебе или даю взаймы, если
гордости твоей претит принимать помощь от старинного товарища.
Деньги - двигатель войны, любви и театра. К тому же недаром они
круглые. Им и положено катиться, а не скучать, лежа на дне
моего кошелька, где в конце концов они порастут плесенью,
ржавчинойигрибами. Я здесь ничего не расходую, живу
по-деревенски, питаюсь соками земли - кормилицы всех сущих.
Следовательно, подарок этот мне не в ущерб.
Не находя ответа на столь логическую речь, Блазиус спрятал
пистолии горячо облобызал Белломбра. Разномастные глаза
Педанта блестели сильнее обычного между прищуренными веками.
Блики света играли в скупой слезе, и от усилий сдержать эту
жемчужину благодарности косматые брови старика актера дергались
прекомичным образом: то лезли на середину лба, собиравшегося в
мелкиеморщинки, то сползали до самых глаз. Но никакие
ухищрения не помешали слезе скатиться вдоль носа, разогретого
докрасна вчерашними возлияниями, затем испариться на самом его
кончике.
Положительно, ветер бедствий, донимавшийкомедиантов,
повернул в благоприятную сторону. Спектакль дал сбор не только
натурой, но также и некоторой толикой монет, что вкупе с
пистолями Белломбра составило кругленькую сумму. И обнищавшая
было повозка Феспида оказалась солидно обеспеченной. Не желая
делать добро наполовину, щедрый Белломбр одолжил актерам двух
крепких рабочих лошадей в хорошей сбруе с размалеванными
хомутами, на которых болтались бубенцы, приятнейшим звоном
сопровождавшие твердый и мерный шаг коней.
Таким образом,въездприободренныхиповеселевших
комедиантов в Пуатье был если не столь торжествен, как въезд
Александра в Вавилон, то все же вполне внушителен. Почуяв
издалека теплый запах конюшни, лошади норовили бежать быстрее,
и работник, который должен был вернуться с ними, еле сдерживал
их за узду. Колеса громыхали по булыжной мостовой извилистых
улочек, и весело цокали копыта, привлекая любопытных к окнам и
ко входу в гостиницу. Конюх лихо забарабанил бичом в ворота, а
лошади, вскидывая головы, вторили ему звоном бубенцов.
А давно ли наши актеры робко, униженно, украдкой стучались
в двери самых неприглядных харчевен? И хозяин гостиницы "Герб
Франции" по этому победоносному грохоту сразу смекнул, что у
вновь прибывших водятся деньги, и самолично бросился настежь
раскрывать ворота.
Гостиница "Герб Франции" была лучшей в Пуатье, в ней
обычно останавливались самые знатные и богатые путешественники.
Двор, куда въехал фургон, содержался в большом порядке, по
внутренним стенам окружавших его опрятных строений шла крытая
галерея на железных подпорах - удобное устройство, облегчавшее
и постояльцам, и гостиничным слугам доступ в комнаты, которые
выходили окнами наружу. Аркада на дальнем конце двора вела к
службам, кухням, конюшням и сараям.
Все здесь говорило о благосостоянии. Радовали глаз заново
оштукатуренные стены; ни пылинки не виднелось на деревянных
поручнях и балясинах вдоль галерей. Весело блестели в лучах
зимнего солнца новые ярко-красные черепицы, сохранившие на
стыкахтоненькиеполоски снега. Из труб многообещающими
завитками поднимался дым. На последней ступени крыльца стоял с
непокрытой головой сам хозяин - дородный детина, делавший
рекламу своей кухне тройным подбородком, а погребу - пурпурной
окраской лица, словно натертого тутовым соком, наподобие маски
Силена, славного пьянчуги, Бахусового наставника. Он улыбался,
раздвинув рот до ушей, так что жирные щеки его надулись шаром,
плутовские глазки сузились в щелку, а наружный их угол скрылся
под сетью лукавых морщинок. Весь он был такой крепкий, жирный,
румяный, аппетитный, что впору бы изжарить его на вертеле,
поливая вытопленным из него же салом. При виде Тирана, которого
он знал издавна как исправного плательщика, хозяин совсем
повеселел, потому что комедианты привлекают гостей, и городская
молодежь охотно тратится на угощение, на обеды, ужины и прочие
пиршества в честь актрис, лишь бы завоевать милость капризных
кокеток лакомствами, тонкими винами, конфетами, вареньями и
всяческими деликатесами.
- Какой счастливый случай привел вас сюда, господин Ирод?
- спросил трактирщик. - Давненько вы не наведывались в "Герб
Франции".
- Это верно, - признал Тиран, - но нельзя постоянно ломать
комедию в одном месте. Зрители под конец так заучивают наши
ухватки, что могут в точности повторитьих.Необходимо
исчезнуть на некоторое время. Забытое стоит нового. А что,
много сейчас в Пуатье знати?
- Много, господин Ирод. Пора охоты миновала, и господа не
могут придумать, чем заняться. Нельзя же без перерыва есть и
пить. У вас будут полные сборы.
- Тогда велите принести ключи от семи-восьми комнат, снять
с вертела трех-четырех каплунов, достать из погреба дюжину
бутылок вашего знаменитого винца, а затем распустите по городу
слух: "В "Герб Франции" прибыла прославленная труппа господина
Ирода с новым репертуаром и намерена дать ряд представлений".
Пока Тиран и трактирщик вели такую беседу, актеры вышли из
фургона. Слуги забрали их пожитки и отнесли в предназначенные
им комнаты. Комната Изабеллы оказалась несколько в стороне от
других, так как ближайшие были заняты. Такая обособленность
отнюдь не огорчила скромную девушку, страдавшую подчас от
чрезмерной скученности, следствия беспорядочной кочевой жизни.
Вскоре стараниями трактирщика, дядюшки Било, весь город
узнал, что приехали комедианты и будут играть пьесы самых
прославленных из современных авторов, притом не хуже, если не
лучше, чем в Париже. Местные любезники и щеголи, подкручивая
усы, со смехотворно кичливым самодовольством осведомлялись о
наружности актрис. Дядюшка Било отвечал им сдержанно и туманно,
но с такими выразительными ужимками, которые способны были
только вскружить головы и подхлестнуть любопытство проказливых
недорослей.
Изабелларазложиласвоивещинаполках шкафа,
составлявшегообстановкукомнатывместе с кроватью под
балдахином, столом на витых ножках, двумя креслами и ларем для
дров, и стала приводить себя в порядок со всей тщательностью, в
какойнуждается утонченная и щепетильно опрятная молодая
женщина после долгого путешествия в мужском обществе. Она
распустиласвоидлинныешелковистыеволосы, распутала,
расчесала их, надушила бергамотной эссенцией н снова скрепила
бантиками небесно-голубого цвета, который очень шел к ее
нежному, как бледный розан, лицу. Затем переменила белье.
Всякому, кто застиг бы ее в эту минуту, должно было показаться,
что это нимфа из свиты Дианы, скинув одежды на берегу,
собирается войти в ручей посреди одной из лесистых долин
Эллады. Но это длилось лишь миг. Ее белоснежную наготу тут же
окутало ревнивое облако ткани, - Изабелла была целомудренна и
стыдлива даже наедине с собой. Поверх она надела серое платье,
расшитое голубым аграмантом, и, бросив взгляд в зеркало,
улыбнулась той улыбкой, какую не может сдержать даже наименее
кокетливая из женщин, когда видит, что одета она к лицу.
В воздухе потеплело, и снег растаял почти повсюду, кроме
мест,обращенныхнасевер. Проглянуло солнце. Изабелла
поддалась искушению посмотреть, какой вид открывается из ее
комнаты, и, растворив окно, высунулась наружу, - вольность тем
более невинная, что окно выходило в глухой переулок, одну его
сторону занимала гостиница, по другую тянулась длинная садовая
ограда, над которой выступали обнаженные верхушки деревьев. Из
окна гостиницы можно было заглянуть в сад и увидеть очертания
цветника, окаймленного самшитовой изгородью; в дальнем конце
саданаходилсябарскийдом, почерневшие стены которого
свидетельствовали о его почтенном возрасте.
По одной из аллей прогуливались два кавалера, оба молодые
и приятной наружности, но неравного положения, судя по той
почтительности, какую один проявлял к другому, держась немного
позадии уступая дорогу всякий раз, как им приходилось
поворачивать. В этой дружеской чете первый был Орест, а второй
- Пилад. Оресту - оставим за ним это прозвище, пока не узнаем
его настоящего имени, - на вид казалось года двадцать два, лицо
у него было матово-бледное, глаза и волосы черные. Кафтан
коричневого бархата выгодно обрисовывал его стройный и гибкий
стан; обшитый тройным рядом золотого галуна короткий плащ того
же цвета н достоинства, что н кафтан, был наброшен на одно
плечо и подхвачен шнурком с кисточками на концах, ниспадавшими
на грудь; мягкие белые сафьяновые сапоги облегали его ноги,
изящнойформекоторых,подчеркнутойвысокимкаблуком,
позавидовали бы многие женщины. По смелой непринужденности
движений, по спокойной, горделивой осанке нетрудно было угадать
в нем вельможу, убежденного, что его повсюдупримутс
почтением,ине встречающего на жизненном пути никаких
препятствий. Рыжеволосый и рыжебородый Пилад, с головы до пят
одетый в черное, хоть и был недурен собой, но отнюдь не обладал
победоносной самоуверенностью своего приятеля.
- Говорюжея тебе, мой милый, что Коризанда мне
опостылела, - заявил Орест, поворачивая назад в конце аллеи и
продолжая разговор, начатый до того, как Изабелла открыла окно.
- Я запретил допускать ее ко мне и собираюсь отослать назад ее
портрет, который так же стал мне противен, как и она сама,
заодно с ее письмами, не менее скучными, чем ее разговор.
- Однако Коризанда вас любит, - осмелился заметить Пилад.
- Что мне в том, раз я не люблю ее, - запальчиво возразил
Орест. - Любит - велика важность! Прикажешь, чтобы я из жалости
дарил свою любовь всем дурехам и вертихвосткам,которым
взбредет на ум влюбиться в меня? Я и так слишком добр. Стоит
меня разжалобить заведенными, как у сомлевшей щуки, глазами,
хныканьем, сетованиями, вздохами, и я в конце концов сдаюсь,
кляня собственное трусливое слабодушие. С настоящей минуты я
буду свиреп, как гирканский тигр, холоден, как Ипполит, и
неприступен для женщин, как Иосиф. Много сноровки потребуется
той Пентефриевой жене, что изловчится ухватить меня за край
плаща! Объявляю себя отныне ивпредьженоненавистником,
непримиримымврагомвсехюбок,будь они тафтяные или
камлотовые. К черту герцогинь и куртизанок, горожаноки
пастушек! Где женщины - там докука, обман или нудная канитель.
Я ненавижу их от чепца до кончика туфли и рад уйти в
целомудрие,как монашек в капюшон своей рясы. Проклятая
Коризанда навеки отвратиламеняотженскогопола.Я
отрекаюсь...
Дойдя до этого места, Орест поднял голову, чтобы призвать
в свидетели своего обета небо, и тут вдруг увидел у окна
Изабеллу. Он подтолкнул приятеля локтем со словами:
- Посмотри, что за пленительная красавица там в окне.
Свежа, как Аврора, выглянувшая на балкон Востока, пепельные
волосы, нежное личико, кроткие глаза - не женщина, а скорее
богиня! Как грациозно оперлась она о подоконник, немного
наклонись, и как же заманчиво выступают под газовой шемизеткой
округлости груди,белой,точнослоноваякость!Готов
поклясться, что она несравненно лучше и добрее всех прочих
женщин. Конечно же, нрав ее скромен, любезен и учтив, а беседа
приятна и увлекательна.
- Черт возьми! - смеясь, ответил Пилад. - Надо обладать
хорошим зрением, чтобы отсюда разглядеть все это. Я, со своей
стороны, вижу лишь женщину у окна, миловидную, спору нет, но
вряд ли наделенную теми невиданными совершенствами, которыми вы
так щедро одарили ее.
- О, я уже влюблен по уши, я без ума от нее; я хочу и
добьюсь ее, хотя бы мне пришлось прибегнуть к самым хитрым
уловкам, опустошить мои сундуки и пронзить сотню соперников.
- Ну-ну, не горячитесь так, - заметил Пилад, - при том,
как вы обряжены, не мудрено и схватить простуду. Но куда же
девалась ненависть к женскому полу, которую вы только что
провозглашали столь решительно? Первое же смазливое личико - и
ненависти как не бывало.
- Изрекая проклятья, я не знал еще, что существует такой
ангел красоты, и все мои слова оказались чудовищным кощунством,
чистейшей ересью и поруганием святыни. Я только молю Венеру,
богиню любви, простить меня!
- Будьте покойны, она вас простит, ибо она снисходительна
к влюбленным безумцам, чьим знаменосцем вы достойны быть.
- Я начинаю наступательные действия и учтивейшим образом
объявляю войну моей прекрасной противнице, - сказал Орест.
С этими словами он остановился, вперил взгляд в лицо
Изабеллы, галантным и почтительным жестом снял шляпу, взмахнул
ею, подметая землю пером, а затем кончиками пальцев послал
воздушный поцелуй в направлении окна.
Лицокрасавицысразуже приняло холодное, строгое
выражение, и, явно желая показать беззастенчивому незнакомцу,
что он ошибся адресом, молодая актриса захлопнула окно и
опустила занавеску.
- Лик Авроры скрылся за облаком, - заметил Пилад, - это не
предвещает ничего хорошего на весь день.
- Я, напротив, считаюблагоприятнымпризнаком,что
красотка удалилась. Когда солдат прячется за зубцами башни, это
значит, что вражеская стрела попала в цель. Верь мне, мой
поцелуй метил верно, теперь прелестница будет думать обо мне
всю ночь, пускай даже понося меня и обвиняя в дерзости -
недостатке, который женщины охотно прощают. Так или иначе,
между нами уже протянулась какая-то нить, правда, очень тонкая.
Но я буду ее укреплять, пока она не превратится в веревку, по
которой я взберусь на балкон принцессы.
- Вы в совершенстве овладели всей тактикой и стратегией
любовной науки, - почтительно заметил Пилад.
- Что ж, не отрекаюсь, - отвечал Орест, - а теперь пойдем
домой. Мы вспугнули красотку, и она не скоро появится вновь.
Нынче же вечером подошлю к ней лазутчиков.
Приятели медленно поднялись на крыльцо старинного особняка
и скрылись за дверью. Возвратимся теперь к нашим актерам.
Неподалеку от гостиницы находилось помещение для игры в
мяч, которое можно было превосходно переделать в театр. Актеры
сняли его, и лучший столяр города не замедлил приспособить его
под новое назначение, следуя указаниям Тирана. Маляр, он же
стекольщик, который брался расписывать вывески и украшать
гербами дверцы карет, освежил потрепанные и выцветшие декорации
и даже небезуспешно намалевал новые. Комнаты, где раздевались и
одевались игроки в мяч, были отведены актерам, и с помощью
ширм, огораживающих туалетные столы актрис, получилось нечто
вроде актерских уборных. Все нумерованные места были раскуплены
заранее, и сбор обещал быть хорошим.
- Какая жалость, - говорил Тиран, перечисляя с Блазиусом
все пьесы, которые стоило сыграть, - какая жалость, что Зербины
нет с нами! По правде говоря, субретка придает соль, mica
salis1, и пикантность комедии. Ее искрометная веселость озаряет
сцену; она оживляет затянутое действие и срывает смех у
заскучавшихзрителей,обнажаявулыбкежемчуг зубов,
окаймленных кармином. Бойкой болтовней, сладострастным задором
онаоттеняет целомудренное жеманство и томное воркование
простушки. Яркие цвета ее нескромного наряда радуют глаз, и она
не стесняется открывать чуть не до подвязок стройную ногу,
обтянутую красными чулками с золотыми стрелками, - зрелище,
отрадное для молодых и для старых, для старых в особенности,
потому что пробуждает их уснувший пыл.
- Субретка, бесспорно, превосходная приправа, сосуд с
пряностями, очень кстати сдабривающими пресные комедии нашего
времени, - согласился Блазиус. - Что поделаешь, придется
обойтись без нее! Ни Серафина, ни Изабелла не годятся для этой
роли. А кроме того, нам нужны и простушка и героиня. Черт бы
побрал маркиза де Брюйера за то, что он похитил у нас
единственный в своем роде образец, жемчужину всех субреток,
нашу несравненную Зербину.
В самый разгар беседы двух актеров у ворот гостиницы
послышался серебряный перезвон бубенчиков; вскоре по двору
быстро и мерно застучали копыта, и собеседники, облокотясь на
балюстраду галереи, по которой прогуливались, увидели трех
мулов, оседланных на испанский манер, с султанами из перьев,
расшитой упряжью с шерстяными помпонами, связками бубенцов и
полосатыми попонками. Все это великолепно блистало новизной,
какой не видишь у наемных мулов.
На первом сидел верхом здоровенный лакей в серой ливрее, с
охотничьим ножом за поясом, с мушкетом поперек луки; если бы не
одежда, его по вызывающему виду легко было бы принять за
вельможу. На поводу, который был обмотан у неговокруг
запястья, он вел второго мула, навьюченного для равновесия по
обе стороны седла двумя огромными тюками под покрышкой из
валенсийской ткани.
Третий мул был еще наряднее и выступал величавее первых
двух; на нем восседала молодая женщина, укутанная в пелерину,
обшитую мехом, в серой шляпе с красным пером и опущенными до
глаз полями.
- Эге! Этот кортеж тебе ничего не напоминает? - обратился
Блазиус к Тирану. - Помнится, я уже слышал перезвон этих
бубенцов.
- Клянусь патроном лицедеев! - воскликнул Тиран. - Это те
самые мулы, что увезли Зербину на перекрестке у распятья. Про
птичку речи...
- А птичка навстречу, - подхватил Блазиус. - О, трижды,
четырежды благословенный день! Он достоин быть отмечен на
скрижалях! Это и есть сеньора Зербина собственной персоной! Вот
она спрыгнула на землю, с присущим ей одной задором вильнув
бедрами, и сбросила плащ на руки лакею. А теперь сняла шляпу и
встряхивает волосы, как пташка перышки. Поспешимжеей
навстречу, для скорости перепрыгивая через четыре ступеньки.
Блазиус и Тиран спустились во двор и встретили Зербину у
крыльца. Она, как живчик, бросилась на шею Педанту и обхватила
руками его голову.
- Дай мне на радостях обнять тебя и расцеловать твою
старую образину так же горячо, как если бы ты был молодым
красавчиком! - воскликнула она, подкрепляя слова делом. - А ты,
Ирод, не ревнуй и не хмурь свои густые черные брови так
свирепо, будто собираешься отдать приказ об избиении младенцев.
Тебя я тоже поцелую. Я начала с Блазиуса, потому что из вас
двоих он уродливее.
Зербина добросовестно выполнила обещание: она была девушка
на свой лад честная и умела держать слово. Взяв под руку обоих
актеров, она подняласьнагалерею,гдедядюшкаБило
распорядился приготовить ей комнату. Едва войдя, она бросилась
в кресло и шумно перевела дух, будто сбросила тяжелое бремя.
- Вы не представляете, как я рада, что вернулась к вам, -
обратилась она немного погодя к обоим актерам. - Только не
воображайте, что меняпленяютвашистарыефизиономии,
изъеденные белилами и румянами. Слава богу, я ни в кого не
влюблена! А радуюсь я возвращению в свою стихию, вне которой
трудно жить. Вода не годится птицам так же, как воздух рыбам.
Птицы тонут в воде, а рыба задыхается на воздухе. Я актриса по
натуре, и моя стихия - театр. Только в нем мне дышится
свободно; я не променяю свечной чад на цибет, росный ладан,
амбру, мускус, бальзам и лаванду. Душный запах кулис - лучшее
благовоние для моего носа. Солнце нагоняет на меня скуку, и
настоящая жизнь мне пресна. Мне нужно служить воображаемой
любви и деятельно вторгаться в мир романтических театральных
приключений. С тех пор как поэты перестали говорить моими
устами, мне кажется, будто я онемела. Итак, я явилась занять
свое место. Надеюсь, вы никого не нашли взамен меня. Впрочем, я
незаменима. А если бы такое случилось, я бы выцарапала глаза
наглой втируше и выбила бы ей четыре передних зуба о край
рампы. Когда посягают на мои права, я становлюсь зла, как бес.
- Тебе не придется прибегать к членовредительству, -
успокоил ее Тиран, - субретки у нас нет. Леонарда играла твои
роли,подстаренные для дуэньи; замена довольно унылая и
досадная, но иного выхода у нас не было. Если бы с помощью тех
волшебных притираний, о каких упоминает Апулей, ты превратилась
в птицу, то, вспорхнув на крышу, услыхала бы, как мы с
Блазиусом только что восхваляли тебя на лирический, одический и
дифирамбический лад, - случай редкий в отношении отсутствующих.
- Тем лучше, - ответила Зербина. - Я вижу, что вы остались
прежними хорошими товарищами и что вам недоставало вашей
Зербинетты.
Трактирные слуги внесли в комнату узлы, сундуки, баулы,
которые актриса пересчитала, а потом на глазах у обоих своих
товарищей принялась открывать ключиками, надетыми на серебряное
кольцо.
Здесь были красивые наряды, тонкое белье, кружева, шитье,
драгоценности, штуки бархата и китайского шелка, словом, целое
приданое, богатое и вместе с тем изысканное. Тут же оказался и
кожаный мешок, длинный, широкий и тяжелый, доверху набитый
деньгами.Зербина,развязавшнурки, рассыпала по столу
настоящую реку золотых монет. Запустив свои смуглые пальчики в
груду золота, как веяльщица в груду зерна, Субретка набирала
полные пригоршни, а потом растопыривала пальцы, и луидоры
лились с них сверкающим дождем, более частым, чем тот, что
пленил Данаю, дочь Акрисия, проникнув к ней в бронзовую
темницу. Глаза Зербины блестели при этом не меньше, чем золото,
ноздри раздувались, а нервный смешок обнажал белоснежные зубы.
- Серафина лопнула бы со злости, увидев мои богатства, -
сказала Субретка Ироду и Блазиусу. - Вам же я показываю их для
того, чтобы вы не думали, будто нужда, а не чистая любовь к
искусству приводит меня назад. А если вы, милые мои старички,
промотались вконец, загребите отсюда лапами, сколько можете
удержать. Берите, не стесняйтесь!
Актеры поблагодарили ее за великодушие, но отказались,
заверив, что не нуждаются ни в чем.
- Ну что ж, буду бережно хранить вашу долю на всякий
случай, - заметила Зербина.
- Итак, ты покинула бедного маркиза, - соболезнующе сказал
Блазиус. - Сама ты не из тех, кого бросают. Тебе больше
присталарольЦирцеи, нежели Ариадны. А между тем это
блистательный вельможа, манерами истый придворный, хорош собой,
умен и по всем статьям достоин более продолжительной любви. - Я
и намерена сохранить его, как перстень на пальце, как самое
драгоценное из моих украшений, - заявила Зербина. - Я вовсе не
бросила его окончательно, а если и рассталась с ним, то лишь
для того, чтобы он последовал за мной.
- Fugax sequax, sequax fugax,- подхватил Педант, - эти
четыре латинских слова звучат как заклятье и похожи на кваканье
в комедии "Лягушки" сеньора Аристофана, афинского сочинителя;
они заключают в себе самую суть любовной науки и могут служить
правилом поведения как для мужского, так и для женского пола.
- А что означает твоя латынь, старый Педант? - спросила
Зербина. - Ты забыл перевести ее на французский язык, упустив
из виду, что не всякий, подобно тебе, был школьным учителем и
наставлял учеников ферулой. - Эти слова можно было бы перевести
двумя строками или стишками в таком роде:
Бегите - и вас ловят,
Ловите - вас бегут.
- Вот уж поистине стихи, чтобы петь под свистульку или
сладкий рожок на мотив детской песенки.
И озорница громко запела стихи Педанта, да таким звонким,
серебристым и переливчатым голоском, что приятно было слушать.
Свое пение она сопровождала выразительными минами, то веселыми,
то гневными, изображая попеременно двух любовников - один
преследует,другойубегает, один горит страстью, другой
отвергает его. Нарезвившись вволю,онаутихомириласьи
заговорила серьезным тоном:
- Послушайте мои приключения. Маркиз приказал слугам,
которые ждали с мулами на перекрестке, отвезти меня в маленький
замок, или охотничий павильон, запрятанный в самойчаще
принадлежащих ему лесных угодий. Не зная о существовании
павильона, никогда не набредешь на него, тем более что он скрыт
от глаз черной стеной елей. Туда этот славныйвельможа
отправляется пировать с веселыми собутыльниками. Хоть вопи там
во все горло, никто не услышит, кроме старого слуги, который
приносит все новые бутылки. Там же маркиз устроил приют для
своих увлечений и фривольных забав. Есть там комната, обтянутая
фландрскими шпалерами с пейзажами,неплохообставленная:
кроватьдопотопная,но широченная, мягкая, с пологом и
пуховиками; туалетный стол, на нем решительно все, что надобно
женщине, будь она хоть герцогиня: гребни, губки, флаконы с
эссенциями и эликсирами, коробки с мушками, с губной помадой, с
миндальными притираниями; рядом кресла, стулья и табуреты с
удобнейшими сиденьями, на полу турецкий ковер, такой пушистый,
что, упав на него, нельзя ушибиться. Этот потайной уголок
занимает весь второй этаж павильона. Я говорю "потайной",
потому что снаружи ничто не сулит такого великолепия. Стены от
времени почернели и, кажется, того и гляди, обрушились бы, если
б их не обвивал и не скреплял плющ. Проходя мимо замка, можно
счесть его необитаемым, - по вечерам ставни и драпировки не
пропускают ни пламени свечей, ни огня каминов.
- Превосходная декорация для пятого акта трагикомедии, -
перебил Тиран. - В таком доме можно без помех перерезать друг
другу горло.
- Привычка к трагическим ролям омрачила твое воображение,
- сказала Зербина. - Жилище это, напротив, весьма приветливо, и
маркиза никак не назовешь злодеем.
- Продолжай же свой рассказ! - с жестомнетерпения
поторопил Блазиус.
- Когда я очутилась перед этим заброшенным замком, меня
охватило невольное беспокойство. Не то чтобы я испугалась за
свою невинность, но мне на миг представилось, что маркиз
надумал засадить меня в каменный мешок, дабы бремя от времени
извлекать оттуда по своей прихоти. Меня совсем не привлекают
башни с решетками на слуховых оконцах, и я не потерпела бы
неволи, хотя бы ради того, чтобы стать любимой женой его
величества султана. Однако я тут же успокоилась, решив, что
мне,в качестве субретки, столько раз помогавшей бежать
Изабеллам, Леонорам и Доралисам, удастся исхитриться и устроить
собственный побег, если, конечно, меня пожелают оставить здесь
насильно. Недоставало, чтобы ревнивец держал в плену Зербину!
Итак, я храбро вошла и была приятнейшим образом поражена,
увидев, что это угрюмое жилище, хмуро взирающее на прохожих,
ласково улыбается гостям. Запустение снаружи, роскошь внутри.
Веселый огонь пылал в камине. Пламя розовых свеч отражалось в
зеркалах настенных жирандолей, а на столе, сверкавшем хрусталем
и серебром, среди графинов был сервирован обильный и тонкий
ужин. В складках небрежно наброшенных на кровать тканей играли
лучи света. Разложенные на туалетном столе драгоценности,
браслеты, ожерелья, серьги слепили искрами каменьев и вспышками
золота. Я окончательно успокоилась. Молоденькая
горничная-крестьянка, выглянув из-за портьеры, предложила мне
своиуслуги и помогла сменить дорожное платье на более
подходящий к случаю наряд, который был приготовлен в гардеробе;
вскоре пожаловал маркиз. Он нашел, что я неотразима в этом
неглиже из ярко-малиновой с белым тафты, и поклялся, что любит
меня до безумия. Мы сели за ужин, и,наперекорсвоей
скромности,должнапризнаться, что я была действительно
обольстительна. Точно бес в меня вселился; игривые шутки и
меткие словечки перемежались со взрывами звонкого смеха - это
был такой умопомрачительный каскад блистательного остроумия и
необузданного веселия, от которого впору заплясать мертвецам и
воспылать страстью косточкам старого царя Приама. Опьяненный,
околдованный и восхищенный маркиз сравнивал меня то с ангелом,
то с демоном; он предлагал убить жену и сделать меня маркизой.
Этотчудак,конечно, исполнил бы свое намерение, но я
отказалась наотрез, сказав, что такого рода драмы с убийствами
- пошлость, мещанство и безвкусица. Не думаю, чтобы Лаиса,
прекрасная Империя и синьора Ванноца, папскаялюбовница,
находилиболеепикантнуюприправукразговенью.Так
продолжалось порядочный срок. Но постепенно маркиз становился
все задумчивее, он словно искал что-то, чего ему недоставало,
но сам не понимал чего. Он совершил несколько верховых прогулок
и даже пригласил к себе двухприятелей,словножелая
рассеяться. Зная его тщеславие, я разоделась, чтобы быть как
можно авантажнее, и решила превзойти себя в любезности, грации
икокетстве перед этими провинциалами, которым сроду не
доводилось видеть ничего подобного: задесертом,сделав
кастаньеты из разбитой тарелки китайского фарфора, я станцевала
такую бешеную, зажигательную, неистовую сарабанду, что ни один
святой не устоял бы. Руки, в истоме вскинутые над головой,
ноги, молнией сверкавшие из вихря юбок, бедра, подвижные, как
ртуть, стан, изгибающийся так, что плечи чуть не касались пола,
рвущаяся на волю грудь, и все это в сочетании с огнем взгляда и
улыбок, способных воспламенить целую залу, если бы я могла
когда-нибудь повторить подобный танец на театре. Маркиз сиял,
гордый, как король, что у него такая возлюбленная. Но назавтра
он снова был угрюм, скучен и томился безделием. Я пустила в ход
весь запас своих чар, но, увы! они больше не имели власти над
ним! Казалось, он и сам этим удивлен. Временами он внимательно
всматривался в меня, словно ища в моих чертах сходство с
другой. Может быть, он надеялся воплотить во мне воспоминание о
какой-то прежней любви, думала я, и тут же возражала себе: нет,
меланхолические причуды не в его натуре. Такого рода мечтания
подходят желчным ипохондрикам, но не краснощеким, полнокровным
жизнелюбцам.
- Не в пресыщении ли тут была причина? - заметил Блазиус.
- Даже амброзия может надоесть, и боги нередко спускаются на
землю, чтобы полакомиться черным хлебом.
- Запомните, глупец, что я наскучить не могу! - возразила
Зербина, легонько хлопнув Педанта по руке. - Ведь вы сами
только что подтвердили это.
- Извини меня, Зербина, и скажи нам, что же точило
господина маркиза? Я сгораю от любопытства.
- После долгих размышлений, - продолжала Зербина, - я
наконец поняла, что именно омрачало его счастье. Я обнаружила,
окакомрозовом лепестке этот сибарит тоскует на ложе
наслаждений. Обладая женщиной, он жалел об актрисе. Тот ореол,
который придает огни рампы, грим, костюмы, разнообразие и
живость игры, исчез так же, как меркнет поддельный блеск сцены,
когда гасильщик задувает огни. Уйдя за кулисы, я потеряла для
него большую долю очарования. Ему осталась только Зербина. А
любил он во мне и Лизетту, и Мартон, и Маринетту, блеск улыбки
и взгляда, живость реплик, задорную мину, причудливый наряд,
вожделение и восторг зрителей. В моем житейском облике он искал
следов облика театрального, ибо у нас, актрис, если мы не
дурнушки, два рода красоты - красота фальшивая и красота
естественная; одна из них - маска, другая - лицо. И часто, как
бы миловидно ни было лицо, предпочтение отдают маске. Маркиза
влекла субретка из "Бахвальства капитана Матамора", а я лишь
наполовину представляла ее. В пристрастии некоторых господ к
актрисам гораздо меньше чувственности, чем принято считать. Это
увлечение скорее духовное, нежели плотское. Добившись женщины,
онидумают, что достигли идеала, но образ, который они
преследовали, ускользает от них; актриса подобна картине,
которую надо рассматривать издалека и при соответствующем
освещении. Стоит только приблизиться, как волшебство исчезает.
Я сама начала скучать. Раньше я часто мечтала пленить сердце
какого-нибудь знатного кавалера, жить беззаботно, пользоваться
всеми благами изощренной роскоши, иметь богатые наряды. Нередко
якляла жестокую долю странствующей комедиантки, которую
ремесло вынуждает кочевать с места на место в тряском фургоне,
летом обливаясь- потом и застывая от холода зимой. Я ждала лишь
случая, чтобы покончить с этой жалкой жизнью, не подозревая,
что это и есть моя настоящая жизнь, смысл моего существования,
мой дар, моя поэзия, мои чары и мой особый ореол. Если бы свет
искусства не золотил меня своим лучом, я стала бы обыкновенной
потаскушкой, каких много. Талия, девственная богиня, охраняет
меня своим покровом, а стихи поэтов, эти пылающие угли, касаясь
моих уст, очищают их от поцелуев, расточаемых в угоду похоти и
забавы ради. Пребывание в охотничьем домике маркиза многое
открыло мне. Я поняла, что этого благородного кавалера пленяют
не только мои глаза, мои зубы, мое тело, но и та искорка,
которая горит во мне и вызывает рукоплескания публики. В одно
прекрасное утро я заявила ему напрямик, что желаю уехать и что
мне совсем не улыбается доскончаниявековоставаться
любовницей вельможи: на это вполне годится первая встречная, а
я прошу великодушно отпустить меня, причем заверяю, что люблю
его и всегда буду с благодарностью помнить его щедроты. Маркиз
сначала удивился, но не разгневался, а, поразмыслив немного,
сказал: "Что же вы намерены делать, голубка?" - "Нагнать в пути
труппу Ирода, - отвечала я, - или присоединиться к ней в
Париже, если она уже добралась туда. Я хочу занять свое амплуа
субретки, мне давно уже не случалось провести ни одного
Жеронта..." Маркиз рассмеялся и сказал: "Ну что же, поезжайте
вперед, я предоставляю в ваше распоряжение тех же трех мулов. А
сам вскоре последую за вами. Кстати, кое-какие дела давно уже
требуют моего присутствия при дворе. Я порядком засиделся в
деревне. Надеюсь, вы позволите мне наслаждаться вашей игрой, а
если я постучусь к вам в уборную, вы отворите дверь?" Я
изобразила негодующую невинность, которая, впрочем, не давала
повода отчаиваться. "Ах, господин маркиз, чего вы от меня
требуете!" Итак, после самого нежного прощания я вскочила на
мула, и вот я здесь, в "Гербе Франции".
- А вдруг маркиз не приедет? - с сомнением произнес Ирод.
- Для тебя это будет ужасный удар.
Это предположение показалось Зербине настолько нелепым,
что она откинулась на спинку кресла, заливаясь смехом и держась
за бока.
- Чтобы маркиз не приехал! - воскликнула она, отдышавшись.
- Можешь заранее оставить ему комнату. Я боюсь другого - как бы
в избытке страсти он не опередил меня. А ты, Тиран, не только
злодей, но и глупец! Ты смеешь усомниться в моих чарах. Право
же, трагедии совсем свихнули тебе мозги. Раньше ты был умнее.
Леандр и Скапен, узнав от слуг о прибытии Зербины, пришли
поздороваться с ней. Вскоре заявилась тетка Леонарда, ее
совиные глаза вспыхнули при виде золота и драгоценностей,
разложенных на столе. Она сразу же принялась угодливо лебезить
перед Зербиной. Затем пришла Изабелла, и Субретка любезно
подарила ей кусок тафты. Одна Серафина сидела взаперти у себя в
комнате. Ее самолюбие не могло примириться с необъяснимым
предпочтением маркиза.
Зербине сообщили, что Матамор замерз и что его заменяет
барон де Сигоньяк, который избрал себе театральное прозвище,
вполне подходящее к роли, - капитан Фракасс.
- Для меня будет великой честью играть с дворянином, чьи
предки участвовали в крестовых походах, - сказала Зербина. -
Постараюсь, чтобы почтительность не убила во мне воодушевления.
По счастью, я привыкла теперь к обществу титулованных особ. В
этотмиг Сигоньяк вошел в комнату. Зербина вскочила и,
расправив юбки так, что они встали колоколом, присела в
глубоком и почтительном придворном реверансе.
- Это относится к барону де Сигоньяку, а вот это к
товарищу моему капитану Фракассу, - объявила она, звонко
чмокнув его в обе щеки, отчего Сигоньяк, не привыкший к вольным
театральным нравам, совсем смешался, тем более что при этом
присутствовала Изабелла.
Возвращение Зербины позволило внестиразнообразиев
репертуар, и вся труппа, исключая Серафину, была в полном
восторге от ее приезда.
Теперь, когда Зербина благополучно водворена на место и
окружена обрадованными товарищами, вернемся к Оресту и Пиладу,
которых мы покинули в ту минуту, как они после прогулки вошли в
дом.
Орест, то есть молодой герцог де Валломбрез, ибо таков был
его титул, едва дотрагивался до кушаний и не раз забывал выпить
наполненный лакеем бокал, настолько мысли его были поглощены
красавицей, которую он увидел в окне. Тщетно пытался его
наперсник, кавалер де Видаленк, развлечь его.Валломбрез
односложно отвечал на дружеские поддразнивания своего Пилада.
После десерта кавалер сказал герцогу:
- Безумство чем короче, тем лучше: чтобы вы перестали
думать об этой красотке, вам надо добиться победы над ней.
Тогда она не замедлит стать второй Коризандой. Вы принадлежите
к той породе охотников, которые любят лишь преследование, а
убив дичь, даже не трудятся подобрать ее. Пойду начну облаву,
чтобы загнать птичку к вам в сети.
- Нет, не надо, - возразил Валломбрез. - Я сам возьмусь за
дело. Как ты правильно сказал, лишь преследование увлекает
меня, и я готов бежать на край света за самой незавидной
добычей, пушной или пернатой, обшаривая куст за кустом, пока не
свалюсь замертво от усталости. Не лишай жеменяэтого
удовольствия.Ах,если бы мне посчастливилось встретить
неприступную красавицу, кажется, я не на шутку полюбил бы ее,
но таких не найдешь на всем земном шаре.
- Если бы не знать ваших побед, можно после этих слов
обвинить вас в фатовстве, - сказал Видаленк. - Но шкатулки,
полные нежных посланий, портретов, бантиков, засушенных цветов,
черных, белокурых и золотистых локонов, и множество других
доказательств любви свидетельствуют о том, что вы еще слишком
скромны, говоря так. Однако, может быть, на сей раз ваше
желание исполнится, ибо дама у окна показалась мне на диво
благонравной, целомудренной и холодной.
- Посмотрим. Дядюшка Било охотно рассказывает, но умеет и
слушать, а потому все знает о своих постояльцах. Пойдем,
разопьем у него бутылку канарского. Он разговорится и все нам
расскажет об этой путешествующей принцессе.
Через несколько минут молодые люди уже входили в "Герб
Франции" и тут же потребовали хозяина. Почтенный трактирщик,
зная, кто они, сам проводил высоких гостей в подвальную
комнату, обитую штофом, где в огромном очаге, потрескивая,
пылал яркий огонь. Дядюшка Било взял из рук ключника бутылку,
посеревшую от пыли и оплетенную паутиной, бережно снял с нее
восковой колпачок, без малейшего толчка извлек из горлышка
крепко забитую пробку и твердой, будто выкованной из бронзы
рукой принялся лить тонкую струйку желтой, как топаз, жидкости
вбокалывенецианского стекла на витых ножках, которые
протягивали ему герцог и кавалер. Роль виночерпия Било выполнял
сблагоговейнойторжественностью,словножрецБахуса,
совершавшийтаинствовославубожественной влаги; ему
недоставало только венка из виноградных лоз и плюща. Такими
церемониями он набивал цену своему вину, и в самом деле
превосходному, которое было бы достойно королевского стола, а
не то что кабачка.
Он хотел уже удалиться, но Валломбрез остановил его,
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145
146
147
148
149
150
151
152
153
154
155
156
157
158
159
160
161
162
163
164
165
166
167
168
169
170
171
172
173
174
175
176
177
178
179
180
181
182
183
184
185
186
187
188
189
190
191
192
193
194
195
196
197
198
199
200
201
202
203
204
205
206
207
208
209
210
211
212
213
214
215
216
217
218
219
220
221
222
223
224
225
226
227
228
229
230
231
232
233
234
235
236
237
238
239
240
241
242
243
244
245
246
247
248
249
250
251
252
253
254
255
256
257
258
259
260
261
262
263
264
265
266
267
268
269
270
271
272
273
274
275
276
277
278
279
280
281
282
283
284
285
286
287
288
289
290
291
292
293
294
295
296
297
298
299
300
301
302
303
304
305
306
307
308
309
310
311
312
313
314
315
316
317
318
319
320
321
322
323
324
325
326
327
328
329
330
331
332
333
334
335
336
337
338
339
340
341
342
343
344
345
346
347
348
349
350
351
352
353
354
355
356
357
358
359
360
361
362
363
364
365
366
367
368
369
370
371
372
373
374
375
376
377
378
379
380
381
382
383
384
385
386
387
388
389
390
391
392
393
394
395
396
397
398
399
400
401
402
403
404
405
406
407
408
409
410
411
412
413
414
415
416
417
418
419
420
421
422
423
424
425
426
427
428
429
430
431
432
433
434
435
436
437
438
439
440
441
442
443
444
445
446
447
448
449
450
451
452
453
454
455
456
457
458
459
460
461
462
463
464
465
466
467
468
469
470
471
472
473
474
475
476
477
478
479
480
481
482
483
484
485
486
487
488
489
490
491
492
493
494
495
496
497
498
499
500
501
502
503
504
505
506
507
508
509
510
511
512
513
514
515
516
517
518
519
520
521
522
523
524
525
526
527
528
529
530
531
532
533
534
535
536
537
538
539
540
541
542
543
544
545
546
547
548
549
550
551
552
553
554
555
556
557
558
559
560
561
562
563
564
565
566
567
568
569
570
571
572
573
574
575
576
577
578
579
580
581
582
583
584
585
586
587
588
589
590
591
592
593
594
595
596
597
598
599
600
601
602
603
604
605
606
607
608
609
610
611
612
613
614
615
616
617
618
619
620
621
622
623
624
625
626
627
628
629
630
631
632
633
634
635
636
637
638
639
640
641
642
643
644
645
646
647
648
649
650
651
652
653
654
655
656
657
658
659
660
661
662
663
664
665
666
667
668
669
670
671
672
673
674
675
676
677
678
679
680
681
682
683
684
685
686
687
688
689
690
691
692
693
694
695
696
697
698
699
700
701
702
703
704
705
706
707
708
709
710
711
712
713
714
715
716
717
718
719
720
721
722
723
724
725
726
727
728
729
730
731
732
733
734
735
736
737
738
739
740
741
742
743
744
745
746
747
748
749
750
751
752
753
754
755
756
757
758
759
760
761
762
763
764
765
766
767
768
769
770
771
772
773
774
775
776
777
778
779
780
781
782
783
784
785
786
787
788
789
790
791
792
793
794
795
796
797
798
799
800
801
802
803
804
805
806
807
808
809
810
811
812
813
814
815
816
817
818
819
820
821
822
823
824
825
826
827
828
829
830
831
832
833
834
835
836
837
838
839
840
841
842
843
844
845
846
847
848
849
850
851
852
853
854
855
856
857
858
859
860
861
862
863
864
865
866
867
868
869
870
871
872
873
874
875
876
877
878
879
880
881
882
883
884
885
886
887
888
889
890
891
892
893
894
895
896
897
898
899
900
901
902
903
904
905
906
907
908
909
910
911
912
913
914
915
916
917
918
919
920
921
922
923
924
925
926
927
928
929
930
931
932
933
934
935
936
937
938
939
940
941
942
943
944
945
946
947
948
949
950
951
952
953
954
955
956
957
958
959
960
961
962
963
964
965
966
967
968
969
970
971
972
973
974
975
976
977
978
979
980
981
982
983
984
985
986
987
988
989
990
991
992
993
994
995
996
997
998
999
1000