Теофиль Готье. Капитан Фракасс
I. ОБИТЕЛЬ ГОРЕСТИ
На склоне одного из безлесных холмов, горбами вздымающих
ланды между Даксом и Мон-де-Марсаном, расположена была в
Царствование Людовика XIII дворянская усадьба - из тех, что так
часто встречаются в Гаскони и среди крестьян высокопарно
именуются замками.
Две круглые башни, увенчанные остроконечными крышами, с
обоих концов замыкали здание, а два глубоких желоба на его
фасаде говорили о том, что первоначально здесь был подъемный
мост, ныне ставший бесполезным, ибо время упразднило ров; тем
не менее сторожевые вышки на башнях и флюгера в виде ласточкина
хвоста придавали строению чуть что не феодальный вид. Ковер из
плюща наполовину окутывал одну из башен и темной зеленью своей
оттенял камень, успевший к этому времени посереть от старости.
Издалека увидев замок, поднимавший в небо над зарослями
дрока и вереска свои островерхие кровли, путник счел бы его
вполне пристойным жилищем для дворянина средней руки, но,
приблизясь, изменил бы мнение. Мох и сорные травы завладели
аллеей, ведущей от большой дороги к дому, оставив лишь узкую
серую полоску, подобную потускневшему галуну на потертом плаще.
Две колеи, наполненные дождевой водой и населенные лягушками,
свидетельствовали о том, что некогда здесь проезжали экипажи.
Однако невозмутимость лягушачьего племени показывала, что оно
издавна, не зная помех, обосновалось тут.Натропинке,
проложенной среди густой травы и размытой недавними ливнями, не
виднелось следа человеческих ног, и ничья рука, очевидно, давно
уженераздвигалаветокчастого кустарника, унизанных
блестящими капельками.
Почерневшие,изъеденныеширокимижелтымиподтеками
черепицы расползлись в разные стороны, а стропила местами
совсем прогнили; заржавленные флюгера перестали вращаться все
показывали разное направление ветра; слуховые окошки были
закрыты покоробленными и растрескавшимися ставнями, амбразуры
башен засорены щебнем; из двенадцати фасадных окон восемь были
заколочены досками, а вспученные стекла остальных дребезжали в
своих свинцовых переплетах при малейшем натиске ветра. В
промежутках между окнами штукатурка облупилась и сыпалась, как
чешуйкис пораженной болезнью кожи, обнажив разошедшиеся
кирпичи, которые крошились под вредоносным воздействием луны;
входная дверь была обрамлена каменным наличником с правильными
выпуклостями - следами былого орнамента, выветрившегося от
времени и непогоды, а венчал ее полустертый герб, который не
под силу было бы разобрать опытнейшему знатоку геральдики;
завитки над шлемом изгибались самым причудливым образом, то и
дело обрываясь. Дверныестворкиещесохранилиповерху
красноватый колер, словно краснели за свой неприглядный вид;
гвозди с остроконечными шляпками, набитые в строгой симметрии,
нарушеннойвременем,скреплялиихразошедшиесядоски.
Открывалась лишь одна створка, что было вполне достаточно для
приема явно немногочисленных посетителей, а у дверного косяка
догнивало полуразломанное колесо - жалкий остаток кареты,
окончившей свой век в прошлое царствование. Верхушки труб и
углы карнизов были облеплены ласточкиными гнездами, и если бы
над одной из этих труб не завивалась штопором тонкая струйка
дыма, точь-в-точь как над домиками, какие школьники рисуют на
полях своих тетрадей, всякий счел бы жилище необитаемым; и,
верно, очень скудную трапезу изготовляли на этом очаге, - из
солдатской трубки дым валил бы куда гуще. Этот дымок был
единственным признаком жизни в замке, как одно лишь легкое
облачко пара из уст умирающего свидетельствует о том, что он
еще жив.
Не без ропота и явного неудовольствия повертываясь на
ржавых и визгливых петлях, дверь давала доступ в самую старую
часть замка - портал со стрельчатым сводом,разделенным
четырьмя нервюрами голубоватого гранита и ключевым камнем в
точке их пересечения, где повторялся сохранившийся лучше, чем
на входных дверях, герб с тремя золотыми аистами на лазоревом
поле или чем-то в этом духе, - полумрак, царивший под сводом,
мешал точно разглядеть их. В стену портала были вделаны кованые
гасильники, закопченные пламенем факелов, а также железные
кольца, к которым некогда привязывались лошади гостей, что,
судя по слою пыли на кольцах, случалось теперь крайне редко.
Из портала одна дверь вела в покои нижнего этажа, другая -
в помещение, возможно, бывшее когда-то оружейной залой, и далее
во двор - унылый, пустой и холодный, обнесенный высокими
стенами, на которых зимние дожди оставили длинные черные
полосы. По углам двора, среди щебня, упавшего с карнизов,
пробивалась крапива, овсюг, цикута, и трава зеленой рамкой
окаймляла плиты.
В глубине, за каменной балюстрадой, которую украшали
увенчанные шпилями шары, террасой спускался сад. Поломанные
ступени шатались под ногами в тех местах, где не были скреплены
волокнами мха и вьющихся растений; подпоры террасы обросли
трилистником, желтыми левкоями и дикими артишоками.
Самый сад мало-помалу вновь превратился в первобытную
чащу. Кроме одной грядки, где виднелись кочны капусты с
ярко-зелеными в прожилках листьями икрасовалисьзвезды
подсолнечниковсчерными сердцевинками, свидетельствуя о
некотором уходе, надо всем остальным заброшенным пространством
брала верх природа и, казалось, с особым удовольствием стирала
следы человеческого труда.
Давно неподстригавшиесядеревьявовсестороны
раскидывали буйные ветви. Буксовые бордюры вдоль аллей и
газонов, давно не ведая ножниц, превратились в заросли высокого
кустарника. Случайно занесенные ветром семена, по обычаю сорных
трав, дали мощные всходы, вытеснив садовые цветы и редкие
растения. Покрытые колючками ветки терновника переплетались
посреди дорожек, вцепляясь в проходящего и не пуская его
дальше, чтобы он не мог проникнуть в этот заповедник скорби и
запустения. Тишина не любит быть застигнутой врасплох и сеет
вокруг себя всяческие преграды.
Но кто не побоялся бы, что его будут царапать колючки
кустов и бить по лицу ветви деревьев, и дошел до конца
заглохшей старинной аллеи, заросшей не хуже лесной тропы, тот
очутился бы перед нишей, выложеннойракушкаминаподобие
естественного грота. К посеянным первоначально между камнями
растениям - ирисам, шпажникам, черному плющу - прибавились
другие - спорыш, стоног, дикий виноград, - они свисали пасмами,
наполовину закрывая мраморную статую, изображавшую
мифологическую богиню, не то Флору, не то Помону, которая в
свое время была, надо полагать, весьма изящна и делала честь
своему создателю, ныне же, став курносой, уподобилась смерти.
Незадачливая богиня держала корзинку, но не с цветами, а с
плесневелыми, на вид ядовитыми грибами; казалось, и сама она
отравлена, - ее тело, некогда столь белое, пестрело пятнами
бурого мха. У ее ног в каменной раковине под зеленой ряской
загнивала темная лужица - остаток дождей, ибо из львиной пасти,
которую можно было разглядеть с грехом пополам, давно уже не
извергалась вода, не поступавшая из засоренных или уничтоженных
временем труб.
Этот, по тогдашнему наименованию, сельский приют, как ни
был он разрушен, свидетельствовал о бывшем благосостоянии и о
тяге к искусству прежних владельцев замка. Если бы статую
богини отчистить и подправить как следует, в ней обнаружился бы
стильфлорентийскогоРенессансав духе тех итальянских
скульпторов, которые приехали во Францию вслед за художником
Россо или за Приматиччо в эпоху, по-видимому, совпадающую с
процветанием захиревшего ныне рода.
Грот примыкал к замшелой и просыревшей стене, за которой
переплетались еще обрывка трельяжа, должно быть, когда-то густо
увитого ползучими растениями и скрывавшего каменную кладку. Еле
заметная теперь за раскидистыми ветвями непомерно разросшихся
деревьев, старая стена замыкала сад с этой стороны. Дальше до
самого края низкого и сумрачного горизонта тянулись ланды с
курчавыми кустиками вереска.
Когда вы поворачивали вспять, перед глазамивставал
дворовый фасад замка, еще более жалкий и обветшалый, чем
описанный ранее, так как последние владельцы употребляли свои
скудные средства на то, чтобы хоть мало-мальски поддержать
внешнее благообразие.
На конюшне, достаточно просторной для двадцати лошадей,
стояла одна тощая кляча с выпирающими под кожей мослаками;
обнажив длинные желтые зубы, она выбирала в пустой кормушке
считанные соломинки и время от времени бросала на дверь косые
взгляды из глазниц, в которых монфоконские крысы не выискали бы
ни крупицы сала. На пороге псарни единственный пес, чье дряблое
тело болталось в непомерно широкой шкуре, дремал, уткнувшись
носом в лапы, служившие ему отнюдь не пуховой подушкой;
казалось, он настолько привык к безлюдью, что не настораживался
от шума, как это свойственно собакам даже во сне.
В верхние этажи замка вела огромная лестница с точеными
деревянными перилами и двумя площадками - по одной на каждом из
этажей. До второго лестница была каменной, а дальше кирпичной и
деревянной. По стенам вдоль нее, сквозь пятна плесени, видна
была декоративная живопись в серых тонах, изображавшая пышные
архитектурные рельефы со светотенью и перспективой. Здесь
смутно можно было различить также ряд Атлантов, поддерживавших
карниз на консолях, откуда ниспадал орнамент из виноградных
листьев и лоз в виде арки, за которой проглядывало выцветшее
небо, а на нем - неведомые острова, нанесенные подтеками от
дождей. Между Атлантами в нарисованных нишах красовались бюсты
римских императоров и других исторических личностей, вовсе это
было до того смутно,блекло,истерто,испорчено,что
представлялось не настоящей, а призрачной живописью, о которой
нужно рассказывать тенями слов взамен обычной человеческой
речи, слишком плотской для нее. Казалось, эхо этой пустынной
лестницы с удивлением отзывается на шум шагов.
Дверь, обитая линялой зеленой материей, висевшей клочьями
на гвоздях с облезлой позолотой, открывалась в залу, которая,
по-видимому, служила столовой в те легендарные времена, когда в
этом безлюдном доме еще вкушали пищу. Потолок был перерезан
пополам толстой балкой, от которой в обе стороны полосами
отходили фальшивые брусья, а промежутки когда-то были окрашены
в голубой цвет, ныне затянутый слоем пыли и паутины, добраться
же щеткой на такую высоту явно никто не пытался. Над старинным
камином оленья голова раскинула свои ветвистые рога, а по
стенам с закопченных полотен смотрели воины в кирасах, - шлем
был рядом, на столе, или в руках у пажа, - со жгуче-черными
живыми глазами на мертвых лицах, вельможи в мантиях с круглым
крахмальнымворотником, на котором голова покоилась, как
покоятся отсеченные главы Иоанна Крестителя на серебряных
блюдах; почтенные матроны в старомодных нарядах пугали своей
мертвенной бледностью; из-за пожухлых красок они превратились в
ламий, вампиров и оборотней. Грубая мазняпровинциальных
живописцев придавала этим портретам особенно жуткий и зловещий
вид. Некоторые были без рам, другие окаймлены потускневшим и
порыжевшим золотым багетом. В углу каждого портрета имелся
фамильный герб и был обозначенвозрасторигинала;но,
независимо от эпохи, особой разницы между ними не замечалось;
на всех полотнах, потемневших от лака и покрытых слоем пыли,
свет был желтый, а тени черные, как уголь; два-три портрета от
плесени и цвели приобрели окраскуразлагающихсятрупов,
нагляднодоказывая полное равнодушие к изображению своих
славных предков со стороны последнего отпрыска этого знатного и
доблестного рода. Вечером при зыбком свете ламп немые и
неподвижные образы, должно быть, превращались в страшные и
смешные привидения.
Ничего нет печальнее, чем забытые портреты в пустынных
покоях,полустертыевоспроизведения тех форм, что давно
распались под землей.
Но в таком виде эти рисованные призраки вполне подходили к
печальному безлюдию замка. Обитатели изплотиикрови
показались бы чересчур живыми для этого мертвого дома.
Середину залы занимал стол почерневшего грушевого дерева,
с витыми ножками, наподобие колонн Соломонова храма, в которых
древоточцы пробуравили множество отверстий, не встречая помех в
своих скрытных трудах. Серый налет, на котором можно было
чертить вензеля, покрывал доску стола, из чего явствовало, что
обедают за ним не часто.
Двапоставца или буфета того же дерева с резьбой,
приобретенные, по всей вероятности, вместе со столом во времена
процветания, стояли на противоположных концах залы; фарфоровые
щербатые вазы, разрозненные бокалы, несколько керамических
фигурок работы Бернара Палисси, изображающих змей, рыб, крабов
и раковины, покрытые глазурью по зеленому полю, служили убогим
украшением пустых полок.
Бархатная обивка пяти-шести стульев, в прошлом, возможно,
пунцовая, от времени и употребления стала рыжей, из дыр ее
торчал волос, а сами стулья хромали на непарных ногах, как
разностопные стихи или покалеченные вояки, бредущие восвояси
после сражения. Пожалуй, только бесплотный дух мог без большого
риска усесться на такой стул, да и употреблялись они, должно
быть, лишь в тех случаях, когда предки, выходя из облупленных
рам, рассаживались вокруг пустого стола и за воображаемым
ужином в долгие зимние ночи, столь благоприятные для дружеской
встречи привидений, вели беседы об упадке своего славного рода.
Из этой залы был ход в другую, несколько меньшую. Здесь
стены были украшены фландрскими шпалерами. Но не надо при этом
представлять себе несообразное с окружающим роскошество, -
шпалеры были протертые, изношенные, выцветшие, и полотнища
расползались по всем швам, держась на стенах только считанными
нитями и силой привычки. Слинявшие деревья были желтыми с одной
стороны и синими с другой. Цапля, стоящая на одной ноге посреди
тростника, порядком пострадала от моли. Фламандскую ферму с
колодцем, увитым хмелем, почти уже нельзя было различить, а на
мучнистой физиономии охотника за чирками только красные губы и
черные глаза, очевидно, более стойкой окраски,сохранили
первоначальную яркость, точно нарумяненные губы и наведенные
брови на восковом лице покойника. Ветер ходил между стеной и
отставшимишпалерами,отчегоонивесьмаподозрительно
колыхались. Если бы Гамлет, принц Датский, был занят беседой в
этой комнате, он выхватил бы шпагу и с криком: "Крыса!" -
пронзил бы Полония сквозь ткань шпалер.
Бессчетные шорохи, еле уловимый шепот тишины,делая
безлюдиеещеощутимее, смущали слух и душу посетителя,
достаточно отважного, чтобы сюда проникнуть. Мыши с голоду
выгрызали шерстяную основу ткани. Древоточцы под сурдинку
пилили балки потолка, точно часы смерти отстукивая время о
доски панелей.
Всякий невольно вздрогнул бы, когда внезапно раздавался
треск мебели, как будто тишина, наскучивнеподвижностью,
расправляла суставы. Один из углов комнаты занимала кровать с
колонками и парчовыми занавесками, которые из белых с зелеными
разводами стали грязно-желтыми и посеклись на сгибах; их боязно
было раздвинуть, чтобы, чего доброго, не увидеть притаившееся в
темнотестрашилище или застывшую под простыней фигуру с
очертаниями заостренного носа, костлявых скул, сложенных рук и
вытянутых ног, как у статуй на крышках гробниц, - настолько
призрачным становится сразу все, что сделано для человека и где
нет самого человека. Можно бы также представить себе, что тут,
наподобие спящей красавицы, спит вечным сном заколдованная
принцесса, но зловещая таинственность неподвижныхскладок
исключала фривольные мысли.
Стол черного дерева, где отстали медные инкрустации, косое
и мутноезеркало,откуда,истосковавшисьпоотражению
человеческого лица, сошло олово, кресло с вышивкой крестом,
плод терпения и досуга какой-нибудь прабабки, где теперь среди
выцветшей шерсти и шелка блестели лишь отдельные серебряные
нити, - вот что составляло убранство этой комнаты, на худой
конец пригодной в качестве жилья для человека, который не
боится ни духов, ни привидений.
Слабый зеленоватый свет проникал в эти две комнаты через
два незаколоченных фасадных окна, тусклые стекла которых, не
мытые уже лет сто, казались посеребренными снаружи. Свисавшие с
ржавых прутьев и протертые на сгибах драпировки, которые
порвались бы в клочья при попытке их задернуть, еще скрадывали
этот сумеречный свет и углубляли уныние, царившее тут.
Дверь в глубине второй комнаты открывалась во мрак, в
пустоту, в неизвестность. Однако мало-помалу глаз привыкал к
этой тьме, прорезанной белесыми бликами из щелей между досками
на окнах, и смутно различал целую анфиладу пришедшихв
запустенье комнат с выкрошившимся паркетом, с осколками стекла
на полу, с голыми стенами, кое-где покрытымилоскутьями
обтрепанныхшпалер,с обнажившейся дранкой на потолках,
пропускающих дождевую воду, - словом, великолепное помещение
для синедриона крыс и конгресса летучих мышей. Кое-где даже
небезопасно было ступать, так как пол качался и гнулся под
ногами, но никто не отваживался проникнуть в эту юдоль тьмы,
пыли и паутины. С самого порога в нос бил затхлый запах плесени
и запустения, пронизывающая сырость, как в склепе над ледяным
мраком могилы, с которой сдвинут надгробный камень. И правда, в
этих залах, куда не заглядывало настоящее, медленно обращался в
прах остов прошлого, и почившие годы дремали по углам в
колыбелях из паутины.
На чердаках в течение дня гнездились совы, филины и сипухи
с перьями на ушах, с кошачьими головами и круглыми светящимися
зрачками. Крыша, продырявленная в двадцати местах, давала
свободный доступ этим приятным птичкам, и они чувствовали себя
здесь не менее вольготно, чем в развалинах Монлери и замка
Гаяр. Каждый вечер их запыленная стая с пронзительными криками,
которые привели бы в содрогание человека суеверного, улетала
вдаль на поиски пищи, ибо в этой цитадели голода нельзя было
раздобыть ни крошки съестного.
В комнатах нижнего этажа не было ничего, кроме нескольких
охапоксоломы,маисовойботвыикое-какогосадового
инструмента. В одной из них лежал тюфяк, набитый сухими
кукурузнымилистьями,и серое шерстяное одеяло, - это,
очевидно, была постель единственного в замке слуги.
Полагая, что читателю наскучила прогулка среди тишины,
убожества и запустения, приведем его в то место безлюдного
дома, которое еще подавало признаки жизни, а именно, в кухню, -
над ней-то и подымалось из трубы легкое белоеоблачко,
упомянутое при описании наружного вида здания.
Чахлый огонь желтыми языками лизал доску очага, время от
времени достигая чугунного котелка, нацепленного на крюк, а
слабый отблеск этого огня зажигал красноватые искорки на боках
двух-трех кастрюль, висевших на стене.
Дневной свет, проникая с крыши через широкую, без колен,
трубу, голубоватыми бликами застывал на тлеющих углях, отчего и
самый огонь казался бледнее, словно коченел в этом холодном
очаге. Не будь котелок накрыт, дождь капал бы прямо в него,
разбавляя мясной навар.
Постепенно нагреваясь, вода наконец забурлила, и котелок
стал хрипеть среди глухой тишины, как человек, страдающий
одышкой: капустные листья, поднимаясь на поверхность вместе с
пеной, явно показывали, что возделанный участок огорода внес
свою лепту в эту более чем спартанскую похлебку.
Старый черный кот, тощий, облезлый, как выношенная муфта,
с сизыми плешинами, постарался сесть возможно ближе к очагу,
лишь бы только не спалить усов, и с видом заинтересованного
наблюдателявперилвкотелоккруглыезеленыеглаза,
пересеченные столбиком зрачка; уши и хвост были у него отрезаны
до основания, отчего он напоминал то ли японских химер, которых
ставятввитринывместес другими редкостями, то ли
фантастических чудовищ, которым ведьмы, отправляясь на шабаш,
поручают снимать накипь с волшебного варева в чугуне.
Этот кот, сидевший в одиночестве на кухне, казалось, варил
похлебку сам для себя, и он же, конечно, поставил на дубовый
стол тарелку в зеленых и красных цветах, оловянный кубок, весь
исцарапанный, конечно, его же когтями, и фаянсовый кувшин с
грубо намалеванным сбоку голубым гербом, тем же, что на
портале, на выступе свода и на фамильных портретах.
Для кого был поставлен этот скромный прибор в этом замке
без обитателей? Быть может, для домашнего духа, для genius
loci, для кобольда, верного избранному жилищу, и черный кот с
непроницаемо загадочным взглядом ждал его, чтобы прислуживать
ему, перекинув через лапу салфетку.
Котелокпродолжалкипеть, а кот сидел все так же
неподвижно на своем посту, точно часовой, которого забыли
сменить.Наконец раздались шаги, тяжелые и грузные шаги
пожилого человека; послышалось покашливание, звякнула щеколда,
и в кухню вошел старик, с виду не то крестьянин, не то слуга.
При появлении старика черный кот, очевидно давний его
приятель, покинул свое место у очага и стал по-дружески
тереться о его ноги, выгибая спину, выпуская и пряча когти и
издавая то хриплое урчание, которое у кошачьей породы служит
знаком наивысшего удовлетворения.
- Ладно, ладно, Вельзевул, - сказал старик и нагнулся,
чтобы отдать коту долг вежливости, погладив шершавой рукой его
облезлую спину, - я знаю, ты меня любишь, и мы с бедным моим
господином слишком здесь одиноки, чтобы не ценитьласки
животного, которое хоть и лишено души, но как будто все
понимает.
Покончив со взаимными любезностями, кот засеменил впереди
старика, направляя его шаги к очагу, как бы для того, чтобы
передоверить ему присмотр за котелком, на который он взирал с
умильнейшим вожделением, ибо Вельзевул заметно старел, стал туг
на ухо и утратил прежнюю зоркость глаз и сноровку в лапах, чем
день ото дня сокращались те возможности, которые давала ему
охота на птиц и на мышей; потому-то он не сводил взгляда с
похлебки, надеясь получить свою долю и заранее облизываясь.
Пьер - так звали старого слугу - подбросил хворосту в еле
тлеющий огонь, ветки, извиваясь, затрещали, и вскоре яркое
пламя взвилось вверх под веселую перестрелку искр. Казалось,
это резвятся саламандры, отплясывая сарабанду в языках пламени.
Жалкийчахоточныйсверчок, обрадовавшись теплу и свету,
попытался было отбивать такт в свои литавры, но издал лишь
какой-то сиплый звук.
Пьер сел на деревянную скамейку под колпаком очага, обитым
по краю старым зеленым штофным ламбрекеном с фестонами, бурым
от дыма; кот Вельзевул пристроился рядом.
Отблеск пламени освещал лицо старика, которое, если можно
так выразиться, было выдублено временем, солнцем, ветром и
непогодой и стало темней, чем у индейцев-караибов; пряди седых
волос, выбившихся из-под синего берета и прилипших к вискам,
только подчеркивали смуглый, почти кирпичный цвет кожи, а
черные брови являли резкий контраст с белой как лунь головой. У
него был характерный для басков удлиненный овал лица и нос,
похожий на клюв хищной птицы. Глубокие морщины, точно сабельные
рубцы, сверху донизу бороздили его щеки. Обшитое тусклым
галуномподобиеливреитакогоцвета,который был бы
головоломкой длясамогоопытногоживописца,наполовину
прикрывало песочную замшевую куртку, местами залоснившуюся и
почерневшую в свое время от трения кирасы, что придавало ей
сходство с пятнистым брюшком куропатки; Пьер некогда был
солдатом, и остатки военного обмундирования составляли часть
его штатского платья.
В его полудлинных штанах проглядывали и уток и основа,
ткань их до того истончилась, что стала похожа на канву для
вышивания, и невозможно было определить, сшиты они из сукна, из
саржи или шерсти с начесом. Всякий ворс давно сошел с их
плешивой поверхности, ни один евнух не мог бы похвалиться таким
гладким подбородком. Весьма приметные заплаты, сделанные рукой,
более привычной к шпаге, чем к иголке, укреплялисамые
ненадежные места, показывая заботу обладателя штанов об их
предельном долголетии. ПодобноНестору,этипрестарелые
панталоны прожили три человеческих века. Есть веские основания
предполагать, что они былималиновыми,ноэтаважная
подробность ничем не обоснована.
Веревочныеподошвы,привязанныесинимишнурками к
шерстяным чулкам без ступни, служили Пьеру обувью по образцу
испанских альпаргат. Предпочтение этим грубым котурнам перед
башмаками с помпонами или высокими сапогами, несомненно, было
отдано только ввиду их дешевизны, ибо во всех мельчайших
подробностях одежды старика и даже в позе его, исполненной
угрюмой покорности, чувствовалась бедность, стойкая, суровая и
опрятная.
Прислонясь к боковой стенке очага и сложив на коленях
большиерукитогофиолетового оттенка, какой бывает у
виноградных листьев в позднюю осеннюю пору, он неподвижно сидел
напротив Вельзевула. А кот с жалким голодным видом примостился
на остывшей золе, сосредоточив весь свой интерес на хриплом
клокотании котелка.
- Что-то запаздывает нынченашмолодойхозяин,-
пробормотал Пьер, вглядываясь сквозь закопченные желтоватые
стекла единственного кухонного окна в даль, где на краю неба
под грядами тяжелых дождевых туч угасала последняя полоска
заката. - Что за охота бродить одному по ландам? Впрочем, по
правде сказать, вряд ли где может быть тоскливее, чем здесь, в
замке.
Радостный сиплый лай послышался со двора; лошадь на
конюшне стала бить копытом и лязгать о край кормушки цепью, за
которую была привязана; черный кот, совершавший свой туалет,
проводя смоченной слюной лапкой по бакенбардам и остаткам ушей,
прервалэто занятие и направился к двери, как положено
приветливому и воспитанному животному, сознающему свой долг.
Дверь распахнулась; Пьер поднялся, почтительно снял берет,
и вновь прибывший показался на пороге в сопровождении пса, о
котором уже была речь, - пес этот пытался прыгать, но грузно
оседал, отяжелев от старости. Вельзевул не проявил к Миро той
неприязни, какую коты обычно питают к собачьему племени, даже
наоборот, поглядывал на него очень дружелюбно, поводя круглыми
зелеными глазами и выгибая спину. Видно было, что они знакомы
не первый день и часто коротают вместе время в здешнем
уединении.
ВошедшийбылбарондеСигоньяк,владелецэтого
полуразрушенного поместья, молодой человек лет двадцати пяти,
хотя на первый взгляд он казался старше, настолько строгий и
сосредоточенныйбылунеговид.Сознание бессилия,
сопутствующее бедности, согнало улыбку с его лица и стерло со
щек бархатистый пушок юности. Вокруг померкших глаз уже залегли
тени, и над впалыми щеками явственно выступали скулы; усы не
закручивались лихо кверху, а свисали вниз, словно плача над
скорбной складкой губ. Небрежно расчесанные волосы спускались
вдоль бледного чела прямыми черными прядями, указывая на полное
отсутствие кокетства, что так редко в молодом человеке, который
легко бы прослыл красивым, если бы совершенно не отказался от
желания нравиться.Давнишняязатаеннаяпечальналожила
страдальческий отпечаток на лицо барона, которое могло бы стать
очень привлекательным, если бы его скрасило немножко счастья и
естественная в такие годы уверенность в себе не поколебалась бы
под напором непреодолимых неудач. От природы ловкий и сильный,
молодой барон двигался с такой вялой медлительностью, как будто
отрешился от жизни. Каждым своим сонным машинальным движением,
всей своей равнодушной повадкой он явно показывал, что ему
безразлично, куда идти, где быть.
Непомерно большая старая шляпа из помятого, прорванного
серого фетра спускалась ему до бровей, вынуждая задирать нос,
чтобы видеть окружающее; общипанное перо, смахивающее на рыбий
скелет, вздымалось над тульей шляпы с намерением изобразить
султан, но, устыдясь своей дерзости, бессильно опадало сзади к
полям. Воротник из старинного гипюра, где ажурные просветы были
не только делом рук искусной кружевницы, но и приумножились от
ветхости, окружал шею поверх широченного камзола, который явно
был сшит на человека более рослого и плотного, нежели тонкий и
хрупкий барон. Руки его тонули в рукавах камзола, как в рукавах
рясы, а ботфорты с железными шпорами доходили ему до живота.
Это причудливое одеяние принадлежало покойному отцу барона,
умершему несколько лет тому назад, а теперь сын донашивал
платье, которое созрело для старьевщика еще при жизни первого
владельца. В таком наряде, надо полагать, весьма модном к
началу прошлого царствования, барон имел смешной и вместе с тем
трогательный вид, - он казался своим собственным предком. Хотя
к памяти отца он питал чисто сыновнее благоговение и ему
нередко случалось прослезиться, облачаясь в дорогие реликвии,
как будто запечатлевшие в своих складках движения и позы
усопшего, однако молодому Сигоньяку не так уж нравилось ходить
в отцовских обносках. Просто другого платья у него не было, и
он обрадовался, найдя на дне сундука наследство такого рода.
Его собственная отроческая одежда стала ему мала и узка, а
отцовская, по крайней мере, не стесняла движений. Крестьяне,
привыкнув чтить эту одежду на старом бароне, не находили ее
смешной и на сыне и смотрели на нее с тем же почтением; они
одинаково не замечали ни дыр на полах кафтана, ни трещин на
стенах замка. При всей своей бедности Сигоньяк в их глазах
по-прежнемубылвладетельным господином, и упадок этого
знатного рода не поражал их так, как поразил бы посторонних, а
между тем поистине странное, и грустное и забавное, зрелище
являл молодой барон в старых отрепьях, на старой кляче, в
сопровождении старого пса, точь-в-точь рыцарь смерти с гравюры
Альбрехта Дюрера.
Ответив приветливым движением руки на почтительный поклон
Пьера, барон молча сел к столу.
Старик снял с крюка котелок, вылил содержимое в глиняную
миску на покрошенный заранее хлеб и поставил ее перед бароном -
такую деревенскую похлебку до сих пор едят в Гаскони, - потом
достализшкафакусок студня, дрожавшего на салфетке,
посыпанной маисовой мукой, и водрузил на стол дощечку с этим
излюбленным здесь кушаньем, которое вместе с похлебкой, куда
был брошен кусок сала, - судя по малому своемуобъему
украденный из мышеловки, - составило скудную трапезу барона. Он
ел с рассеянным видом, а Миро и Вельзевул расположились по
обеим сторонам его стула, в экстазе подняв морды и ожидая, не
перепадет ли им что-нибудь с пиршественного стола. Время от
времени барон бросал Миро кусок хлеба, от соприкосновения с
ломтиками сала приобретшего мясной запах, и пес ловил кусок на
лету. Кожица от саладосталаськоту,которыйвыразил
удовольствиеглухимурчанием,поднявпри этом лапу с
выпущенными когтями, вероятно, чтобы защититьдрагоценную
добычу.
Кончив этот убогий ужин, барон погрузился в тягостное
раздумье или отвлекся далеко не веселыми заботами. Миро положил
голову на колено хозяину и устремил на него старческие глаза,
подернутые голубоватой дымкой, в которых, однако, мерцала искра
почти человеческого разума. Казалось, он понимает мысли барона
и пытается выразить ему свое сочувствие. Вельзевул то мурлыкал
так громко, что заглушил бы прялку большеногой Берты, то
жалобно мяукал, желая привлечь рассеянное внимание хозяина.
Пьер стоял поодаль, застыв в неподвижности, напоминая те
вытянутые в длину гранитные статуи, что украшают соборные
порталы, и почтительно выжидал, когда господин его, очнувшись
от дум, соблаговолит дать какое-нибудь распоряжение.
Тем временем ночь уже надвинулась и густые тени скопились
в углах кухни, подобно летучим мышам, которые цепляются за
карнизы когтями своих перепончатых крыльев. Последние искры
огня, которые, врываясь в трубу, раздувал шквалистый ветер,
бросали красочные блики на группу вокруг стола, связанную между
собой печальным содружеством, еще сильнее подчеркивавшим унылое
безлюдие замка. От семьи, некогда могущественной и богатой,
остался один-единственный отпрыск, точно тень бродивший по
замку, населенному лишь призраками предков; из многочисленной
дворни сохранился всего один лакей, который служил своему
господину из чистой преданности и никем не мог быть заменен; от
своры в тридцать гончих уцелел один только пес, дряхлый и
полуслепой, а черный кот как бы воплощал душу пустынного
жилища.
Барон знаком показал Пьеру, что желает удалиться. Тот
зажег об угли очага просмоленную лучину, - удешевленный образец
светильника,которымпользуются неимущие крестьяне, - и
отправился вперед, чтобы освещать путь своему господину; Миро и
Вельзевул присоединились к шествию; в дымном неверном свете
факела колыхались поблекшие фрески на стене вдоль лестницы, а в
столовой как будто оживали лица на закопченных портретах, их
черные неподвижные глаза, казалось, с жалостью глядели вслед
незадачливому потомку.
Когдашествиедостиглофантастической спальни, уже
описанной нами, старый слуга, подойдя к медному светильнику с
одной горелкой, зажег фитиль, изогнувшийся в масле, как глист в
спирту,выставленныйу аптекаря, после чего удалился в
сопровождении Миро. Вельзевул, который пользовался особыми
привилегиями,устроилсяна одном из двух кресел. Барон
опустился на второе, удрученный одиночеством, бездельем и
скукой.
Если комната и днем представлялась обиталищем привидений,
то вечером в зыбком свете медной лампочки дело обстояло куда
хуже.Шпалеры принимали мертвенный оттенок, а освещенный
охотник точно оживал на фоне темной зелени. Прицелившись из
аркебузы, он, как убийца, караулил жертву, и красные губы еще
ярче выступали на его бледном лице. Казалось, это рот вампира,
обагренный кровью.
От сырости огонек лампы потрескивал, то вспыхивая, то
затухая, ветер гудел в коридорах, как орган, и непонятные
жуткие шумы раздавались в пустынных комнатах.
Погода испортилась, крупные дождевые капли барабанили в
стекла окон, и те дребезжали, сотрясаемые шквалом. Казалось,
оконная рама вот-вот поддастся и распахнется, словно ее кто-то
толкал снаружи. Это буря наваливалась на утлую преграду.
Временами, вступая в общий хор, одна из сов, гнездившихся под
крышей, испускала пронзительный крик, похожий на вопль ребенка,
которого режут, или сердито стучала крыльями в освещенное окно.
Но владелец печального замка, привычный к этой зловещей
музыке, не обращал на нее ни малейшего внимания. Только
Вельзевул с беспокойством, присущим животным его породы, при
всякомшорохенастораживалостаткиушейи пристально
вглядывался в темные углы, словно различал в них нечто незримое
для не приспособленного ко мраку человеческого глаза. Этот кот,
ясновидец с дьявольским именем и обличием, привел бы в трепет
всякого менее храброго, нежели барон; судя по загадочной мине
кота, немало удивительного должно было открыться ему во время
ночных прогулок по чердакам и нежилым покоям замка, и не раз,
надо полагать, где-нибудь в дальнем конце коридора бывали у
него встречи, от которых человек поседел бы вмиг.
Сигоньяк взял со стола книжечку с вытисненным на потертом
переплете фамильным гербом и стал машинально перелистывать ее.
Глаза его прилежно скользили по строчкам, но мысли были далеко
и не желали сосредоточиться на одах и любовных сонетах Ронсара,
невзирая на их превосходные рифмы и хитроумные повороты,
возрождающие искусство греков. Вскоре он отбросил книгу и начал
расстегивать камзол медлительными движениями человека, который
не хочет спать и ложится от нечего делать, надеясь в дремоте
утопить скуку. Темной дождливой ночью в разоренном замке,
затерянном в океане вереска, так тоскливо слушать падение
песчинок на дно песочных часов, когда на десять миль в
окружности нет ни одной живой души.
И в самом деле, у молодого барона, единственного на земле
представителя рода Сигоньяков, было достаточно поводов для
грусти. Его предки расстраивали свое состояние на разные лады:
одних разоряла игра, других - война, третьих - суетное желание
пускать пыль в глаза, в итоге каждое поколение передавало
последующему все скудевшее достояние. Фьефы, мызы, фермы и
земли, принадлежавшие к замку, отпадали одни за другими, и,
употребив неимоверные усилия, чтобы восстановить благосостояние
семьи,усилия, оказавшиеся тщетными, ибо поздно затыкать
пробоины, когда судно идет ко дну, - предпоследний Сигоньяк не
оставил в наследство сыну ничего, кроме разрушающегося замка я
нескольких десятин бесплодной земли вокруг него; остальное
досталось кредиторам и ростовщикам.
Тощие руки нищеты качали колыбель ребенка, и высохшие
сосцы питали его. В раннем возрасте, лишившись матери, которая
зачахла в этом обветшалом доме от скорбных мыслей о незавидной
участи сына, он не видел ласковой и любовной заботы, окружающей
детей даже в самых неимущих семьях. Отец, которого он все же
искренне оплакивал, выражал свое внимание пинками в зад и
приказами высечь мальчика. Теперь же скука так одолевала
молодого барона, что он только порадовался бы, если бы отец
вновь поучил его на свой лад, потому что отцовские колотушки,
которые сын вспоминал, умиляясь до слез, - это тоже вид общения
с себе подобными, а четыре года после того, как старый барон
упокоился под каменной плитой в фамильном склепе Сигоньяков,
молодой человек жил в полном одиночестве. Юношеской гордости
барона претило появляться перед местной знатью на празднествах
и охотах без приличествующей его званию экипировки.
И в самом деле, что сказали бы люди при виде барона де
Сигоньяка, обряженного как бродяга с большой дороги или сборщик
яблок в Перше? Эта же причина помешала ему наняться в услужение
к какому-нибудь владетельному князю. Потому-то многие полагали,
что род Сигоньяков угас, и забвение, вырастающее над мертвецами
быстрее, чем трава, стирало память об этой семье, некогда
влиятельной и богатой, и мало кто знал, что существует еще
отпрыск захиревшего рода.
УженесколькоминутВельзевулпроявлял признаки
беспокойства, он поднимал голову, водил носом, словно чуя
опасность, он тянулся к окну, упираясь лапками о раму, и
пытался взглядом проникнутьвгустуютеменьночи,
исполосованную стремительными потоками ливня; его наморщенный
нос ходил ходуном. Протяжное рычание Миро, нарушившее тишину,
подкрепило тревожную мимику кота, - положительно в окрестностях
замка, всегда столь спокойных, творилось нечто необычное. Миро
продолжал лаять со всей доступной при хронической хрипоте
силой. Барон, не желая быть захваченным врасплох, поднялся и
застегнул только что расстегнутый камзол.
- Что это вздумалось Миро поднять такой шум? Обычно-то он
с самого заката храпит у себя в конуре, как пес семи спящих
отроков. Может статься, волк пробрался к ограде? - произнес
молодой человек, снимая со стены шпагу с массивной железной
чашкой и затягивая до последнего отверстия поясной ремень,
который был сделан по мерке старого барона и мог дважды обвить
стан его сына.
Три сильных удара с правильными промежутками сотрясли
входную дверь и стоном отозвались в пустынных покоях.
Кто мог в такой поздний час нарушить одиночество замка и
тишину ночи? Какой незадачливый путник задумал постучать в эту
дверь, давно уже не открывавшуюся навстречу посетителю, не
из-за недостатка гостеприимства, а за отсутствием гостей? Кто
искал приюта в этой харчевне голода, в этой цитадели великого
поста, в этом убежище скудости и нищеты?
II. ПОВОЗКА ФЕСПИДА
Сигоньяк спустился с лестницы, рукой защищая пламя лампы
от порывов ветра, грозившего загасить ее. Отблеск огонька
пронизывал его исхудалые пальцы, делая их прозрачно-розовыми, и
хотя на дворе была ночь и следом за ним не солнце вставало, а
плелся черный кот, все же он с полным правом мог присвоить себе
тот эпитет, которым старик Гомер наградил богиню Аврору.
Сняв тяжелый болт и приоткрыв подвижную створку двери, он
очутился лицом к лицу с каким-то незнакомцем. Когда барон
поднял лампу к самому его носу, из темноты выступила довольно
странная физиономия: на свету и дожде голый череп отливал
желтоватым масленым глянцем. Седая каемка волос прилипла к
вискам; нос, украшенный угрями и рдевший пурпуром виноградного
сока, произрастал в виде луковицы между двумя разномастными
глазками,прикрытымигустейшимии неестественно черными
бровями; дряблые щеки были усеяны багровыми пятнами и пронизаны
красными прожилками; толстогубый рот пьяницы и сатираи
подбородок с бородавкой, из которой во все стороны торчала
жесткая щетина, дополняли облик, достойный быть изваянным в
виде маски чудовища под карнизом Нового моста. Своего рода
добродушное лукавство смягчало эти мало привлекательные на
первый взгляд черты. Кроме того, сощуренные щелки глаз и
растянутые до ушей углы губ пытались изобразить любезную
улыбку. Эта физиономия шута, как на блюде поданная на брыжах
сомнительной белизны, венчала тощую фигуру в черном балахоне,
котораяизогнулась дугой, отвешивая преувеличенно учтивый
поклон.
Покончив с приветствиями, забавный посетитель предупредил
вопрос, готовый сорваться с уст барона; несколько напыщенным и
высокопарным тоном он произнес:
- Благоволите извинить меня, государь мой, за то, что я
позволил себе постучаться в двери вашего замка, несмотря на
столь поздний час и не послав вперед пажа или карлика,
трубящего в рог. Но необходимость не знает законов и вынуждает
самых светских людей совершать величайшие проступки против
вежливости.
- Что вам надобно? - сухо прервал барон
разглагольствования старого чудака.
- Пристанище для меня и для моих собратьев, принцев и
принцесс, ЛеандровиИзабелл,лекарейикапитанов,
путешествующих из города в город наколесницеФеспида,
колеснице, влекомой волами по античному образцу, ныне же
завязшей в грязи близ вашего замка.
- Если я верно вас понял, вы - странствующие комедианты и
сейчас сбились с пути?
- Трудно яснее истолковать смысл моих слов, вы попалив
самую точку, - ответил актер. - Надеюсь, ваша милость не
отклонит моей просьбы?
- Хотя жилище у меня порядком запущено и я мало чем могу
вас ублаготворить, все же здесь вам будет несколько лучше, чем
под открытым небом в проливной дождь.
Педант - таково, по-видимому, было его амплуа в труппе -
поклоном выразил свою благодарность.
Во время этого диалога Пьер, разбуженный лаем Миро,
поднялся и тоже поспешил к дверям. Узнав о том, что тут
происходит, он зажег фонарь, и все трое направились к увязшей в
грязи повозке.
Фат Леандр и забияка Матамор толкали повозку сзади, а
Тиранпонукал волов своим трагедийным кинжалом. Актрисы,
кутаясь в длинные мантильи, ужасались, охали и взвизгивали.
Благодаря неожиданному подкреплению, а главное, умелой помощи
Пьера, тяжелую колымагу удалось вскорости вызволить и направить
на твердую почву, после чего она, проехав под стрельчатым
сводом, достигла замка и была поставлена во дворе.
Волов распрягли и водворили на конюшне рядом с белой
клячей; актрисы спрыгнули с повозки и, расправив смятые фижмы,
последовали за Сигоньяком наверх, в столовую, более других
комнат сохранившую жилой вид. Набрав в сарае охапку дров и
вязанку хвороста, Пьер бросил их в камин, где они разгорелись
веселым пламенем. Хотя стояло всего лишь начало осени, однако
не мешало подсушить у огонька отсыревшие одежды приезжих дам;
да и ночь была прохладная, и ветер свистел в растрескавшихся
панелях почти необитаемой комнаты.
Комедианты, привыкшие в своей кочевой жизни ночевать где
попало, все же с удивлением взирали на это странное обиталище,
казалось, давно уже отданное человеком во власть духам и
невольно представлявшееся местом действия жестоких трагедий.
Однако, будучи людьми благовоспитанными, они не обнаружили ни
испуга, ни изумления.
- Я могу предложить вам лишь сервировку, - сказал молодой
барон, - моих запасов не хватит и на то, чтобы насытить
мышонка. Я живу здесь в полном одиночестве, никого не принимаю,
и вам должно быть ясно даже без моих слов, что Фортуна давно
отлетела отселе.
- Не тревожьтесь этим, - возразил Педант, - на театре нас
потчуют картонными пулярками и вином из трухлявых деревяшек,
зато для обычной жизни мы обеспечиваем себя более сытными
кушаниями. Бутафорское жаркое и воображаемый напиток - слабое
подспорье для наших желудков, и у меня, как у провиантмейстера
труппы, всегда имеется в запасе то ли окорок байоннской
ветчины, то ли паштет из дичи, а то и филейная часть ривьерской
телятины и в придачу с дюжину бутылок кагора и бордо.
- Золотые слова, Педант! - воскликнул Леандр. - Ступай
принеси провизию, и если любезный хозяин позволит и согласится
сам откушать с нами, мы прямо тут и приготовим пиршественный
стол. В здешних поставцах найдется вдоволь посуды, а наши дамы
расставят приборы.
Еще не вполне придя в себя от неожиданности, барон жестом
выразил согласие. Изабелла и донна Серафина, сидевшие подле
огня, встали и принялись хлопотать у стола, после того как Пьер
смахнул с него пыль и постелил старенькую, но чистую скатерть.
Вскоре появился Педант, неся в каждой руке по корзине, и
торжествующе водрузил посреди стола крепость со стенами из
подрумяненного теста, в недрах которой скрывался целый гарнизон
перепелов и куропаток. Эту гастрономическую твердыню он окружил
шестью бутылками, как бастионами, которые надо одолеть, прежде
чем добраться до самой крепости. Копченые говяжьи языки и
ветчина были поставлены по обе ее стороны.
Вельзевул взобрался на один из буфетов и с любопытством
следил сверху занепривычнымиприготовлениями,стараясь
насладиться хотя бы запахом этих дивных изобильных яств. Его
нос, похожий на трюфель, впитывал ароматные испарения, зеленые
глаза сверкали восторгом, подбородок был посеребрен слюной
вожделения. Он не прочь был приблизиться к столу и принять
участие в трапезе, достойной Гаргантюа и решительно идущей
вразрез обычному здесь подвижническому воздержанию; но его
пугали незнакомые лица, и трусость брала верх над жадностью.
Находя, что свет лампы недостаточно ярок, Матамор достал в
повозке два бутафорских шандала из дерева, оклеенного золоченой
бумагой, с несколькими свечами в каждом, отчего освещение
стало, можно сказать, роскошным. Эти шандалы,поформе
напоминавшиебиблейские семисвечники, ставились на алтарь
Гименея в финале феерий или на пиршественный стол в "Марианне"
Мэре и в "Иродиаде" Тристана.
От них и от пылающих сучьев мертвая комната как будто
ожила. Розовые блики окрасили бледные лица на портретах, я
пусть добродетельные вдовицы в тугих воротничках до подбородка,
в чопорных робронах поджимали губы, глядя, как молодые актрисы
резвятся в этом суровом замке, зато воины и мальтийские рыцари,
казалось, улыбались им из своих рам и рады были присутствовать
при веселой пирушке; исключение составляли двое-трое седовласых
старцев с надутой миной под желтым лаком, невзирая ни на что
хранивших то злобное выражение, какое придал им живописец.
В огромной зале, обычно пропитанной могильным запахом
плесени, повеяло жизнью и теплом. Обветшание мебели и обоев
стало менее заметно, бледный призрак нищеты, казалось, на время
покинул замок.
Сигоньяк, поначалу неприятнопораженныйпроисшедшим,
теперь отдался во власть сладостных ощущений, не изведанных
ранее. Изабелла, донна Серафина и даже Субреткаприятно
волновали его воображение, представляясь ему скорее божествами,
сошедшими на землю, нежели простыми смертными. Они в самом деле
были прехорошенькими женщинами, способными увлечь даже не
такого неискушенного новичка, как наш барон. Ему же все это
казалось сном, и он ежеминутно боялся проснуться.
Барон повел к столу донну Серафину и усадил ее по правую
свою руку. Изабелла заняла место слева, Субретка напротив.
Дуэнья расположилась возле Педанта, а Леандр и Матамор уселись
кто куда. Теперь молодому хозяину была дана полная возможность
рассмотреть лица гостей, рельефно выступающие на ярком свету.
Прежде всего его внимание обратилось на женщин, а потому
уместно будет вкратце обрисовать их, пока Педант пробивает
брешь на подступах к пирогу.
Серафина была молодая женщина лет двадцати четырех -
двадцати пяти; привычка играть героинь наделила ее манерами и
жеманством светской кокетки. Слегка удлиненный овал лица, нос с
горбинкой, выпуклые серые глаза,вишневыйротсчуть
раздвоенной, как у Анны Австрийской, нижней губой придавали ей
приятный и благородный вид, чему способствовали и пышные
каштановые волосы, двумя волнами ниспадавшие вдоль щек, которые
от оживления и тепла рдели сейчас нежным румянцем. Длинная
прядка, именуемая усиком и подхваченная тремя черными шелковыми
розетками, отделялась с каждой стороны от завитков куафюры,
оттеняяее воздушное изящество и уподобляясь завершающим
мазкам, которые художник наносит на картину. Голову Серафины
венчала лихо посаженная фетровая шляпа с круглыми полями и с
перьями, из коих одно спускалось ей на плечи, а остальные были
крутозавиты; отложной воротник мужского покроя, обшитый
алансонским кружевом, и такой же, как на усиках, черный бант
обрамляливоротзеленогобархатногоплатья с обшитыми
позументом прорезями на рукавах, сквозь которые виднелся второй
сборчатый кисейный рукав; белый шелковый шарф, переброшенный
через плечо, подчеркивал кричащее щегольство наряда.
В этом франтовском уборе Серафина очень подходила для
ролей Пентесилеи или Марфизы, для дерзких похождений и для
комедий плаща и шпаги. Конечно, все это было не первой
свежести, бархат на платье местами залоснился от долгого
употребления, воротник смялся, при дневном свете всякий бы
заметил, что кружева порыжели; золотое шитье на шарфе, если
приглядеться, стало бурым и отдавало явной мишурой, позумент
кое-где протерся до ниток, помятые перья вяло трепыхались на
полях шляпы, волосы слегка развились, и соломинки из повозки
самым жалостным образом вплелись в их великолепие.
Однако эти досадные мелочи не мешали донне Серафине иметь
осанкукоролевыбезкоролевства.Если одежда ее была
потрепанна, то лицо дышало свежестью, - а кроме того, этот
туалет казался ослепительным молодому барону де Сигоньяку,
непривычному к такой роскоши и видевшему на своем веку лишь
крестьянок в юбках из грубой шерсти и в коломянковых чепцах. К
тому же он был слишком занят глазами красотки, чтобы обращать
внимание на изъяны ее наряда.
Изабелла была моложе донны Серафины, как того и требовало
амплуа простушки. Она не позволяла себе рядиться кричаще,
довольствуясьизящнойпростотой,приличествующейдочери
Кассандра, девице незнатного рода. У нее было миловидное, почти
детское личико, шелковистые русые волосы, затененные длинными
ресницами глаза, ротик сердечком и девическая скромность манер,
скорее естественная, нежели наигранная. Корсаж из серой тафты,
отделанный черным бархатом и стеклярусом, спускался мысом на
юбку того же цвета. Гофрированный воротник поднимался сзади над
грациозной шеей, где колечками вились пушистые волосы, а вокруг
шеи была надета нитка фальшивого жемчуга. Хотя с первого
взгляда Изабелла меньше привлекала внимание, чем Серафина, зато
дольше удерживала его. Она не ослепляла - она пленяла, что,
безусловно, более ценно.
Субретка полностью оправдывала прозвище morenа, которое
испанцы дают черноволосымженщинам.Кожаунеебыла
золотисто-смуглого оттенка, свойственного цыганкам. Жесткие
курчавые волосы были чернее преисподней, акариеглаза
искрились бесовским лукавством. Между яркими пунцовыми губами
ее большого рта то и дело белой молнией вспыхивал оскал зубов,
которые сделали бы честь молодому волку. Словно опаленная зноем
страсти и огнем ума, она была худа, но той молодой здоровой
худобой, которая только радует взор. Без сомнения, она и в
жизни и на театре наловчилась получать и передавать любовные
записки. Какой же уверенностью в своих чарах должна была
обладать дама, пользующаяся услугами подобной субретки! Немало
пылких признаний, проходя через ее руки, непопалипо
назначению,инеодин волокита, забыв о возлюбленной,
замешкался в передней. Она была из тех женщин,которые
некрасивы в глазах подруг, но неотразимы для мужчин и будто
сделаны из теста, сдобренного солью, перцем и пряностями, что
не мешает им проявлять хладнокровие ростовщика, чуть дело
коснется их интересов. На ней был фантастический наряд, синий с
желтым, и мантилья из дешевых кружев.
Тетка Леонарда, "благородная мать" труппы, была одета во
все черное, как полагается испанским дуэньям. Тюлевая оборка
чепца окружала ее обрюзгшее лицо с тройным подбородком, как бы
изъеденное сорока годами гримировки. Желтизна старой слоновой
кости и лежалого воска свидетельствовала о болезненности ее
полноты - скорее признака преклоненных лет, чем здоровья.
Глаза, словно два черных пятна на этом мертвенно-бледном лице,
хитро поблескивали из-под дряблых век. Углы рта были оттенены
темными волосками, которые она тщательно, но тщетно выщипывала;
лицо это почти совсем утратило женственные черты, а в морщинах
его запечатлелось немало всяческих похождений, только вряд ли
кто стал бы до них доискиваться. Леонарда с детства была на
подмостках,позналавсепревратностиэтогоремесла и
последовательно переиграла все роли, кончая ролями дуэний, с
которыми так неохотно мирится женское кокетство, не желающее
видеть разрушительные следы годов. Обладая недюжинным талантом,
Леонардапривсейсвоейстаростиумудряласьсрывать
рукоплесканиядажерядомс молоденькими и хорошенькими
товарками, которых удивляло, что одобрение публики относится к
этой старой ведьме.
Таков был женский персонал труппы. В ней имелись все
персонажи комедии, а если исполнителей не хватало, то в пути
всегда удавалось подобрать какого-нибудь бродячего актера или
любителя, которому лестно было сыграть хотя бы маленькую роль и
заодно приблизиться к Анжеликам и Изабеллам. Мужской персонал
составляли описанный выше Педант, к которому незачем больше
возвращаться, затем Леандр, Скапен, трагик Тиран и хвастун
Матамор.
Леандр, по должности призванный превращать в кротких
овечек даже гирканских тигриц, брать верх над Эргастами,
дурачить Труффальдино и проходить через все пьесы торжествующим
победителем, был молодой человек лет тридцати, но на вид
казался почти юношей, благодаря неустанным заботам о своей
наружности. Нелегкое дело олицетворять в глазах зрительниц
любовника - это загадочное и совершенное существо, которое
каждый создает по своему произволу, руководствуясь "Амадисом"
или "Астреей". Потому-то наш Леандр усердно мазал физиономию
спермацетом, а к вечеру посыпал тальком; брови его, из которых
он выщипывал непокорные волоски, казались чертой, наведенной
тушью, а к концу сходили на нет, зубы, начищенные донельзя,
блестели, как жемчужины, и он поминутно обнажал их до самых
десен, пренебрегая греческой пословицей, которая гласит, что
нет ничего глупее глупого смеха. Товарищи его утверждали, что
для авантажности он слегка румянился даже вне сцены. Черные
волосы, тщательно завитые, спускались у неговдольщек
блестящими спиралями, несколько пострадавшими от дождя, что
давало ему повод навивать их на палец, показывая холеную белую
руку,на которой сверкал бриллиант, слишком большой для
настоящего. Отложной воротник открывал округлую белую шею,
выбритуютак, что под горлом не осталось ни намека на
растительность. Каскад относительно чистой белой кисеи ниспадал
от камзола до панталон, перевитых ворохом лент, о сохранности
которых он, видимо, очень заботился. Он смотрел взором без
памяти влюбленного даже на стенку и напиться просил замирающим
голосом. Каждую фразу он сопровождал томным вздохом и, говоря о
самыхобыкновенных предметах, преуморительно жеманничал и
закатывалглаза;однакоженщинынаходилиегоужимки
обольстительными.
У Скапена была заостренная лисья мордочка, хитрая и
насмешливая, вздернутые под углом брови, резвые живчики-глаза,
желтые зрачки которых мерцали как золотая точка на капле ртути;
лукавые морщинки в углах век таили бездну лжи, коварства и
плутовства, тонкие подвижныегубынеустанношевелились,
открывая в двусмысленной ухмылке острые и кровожадные клыки;
когда он снимал белый в красную полоску берет, под остриженными
ежиком волосами обнаруживался шишковатый череп, а сами волосы,
рыжие и свалявшиеся, как волчья шерсть, дополняли весь его
облик, напоминающий злокозненногозверя.Такитянуло
взглянуть, не видно ли на руках этого молодчика мозолей от
весел, потому что он явно какой-то срок писал свои мемуары на
волнах океана пером длиной в пятнадцать футов. Его голос
внезапно со странными модуляциями и взвизгами переходил с
высоких нот на низкие, озадачивая слушателей и вызывая у них
невольный смех; его жесты, неожиданные, порывистые, как от
действияскрытойпружины, пугали своей несуразностью и,
по-видимому, преследовали цель удержать внимание собеседника, а
не выразить какую-то мысль или чувство. Это были маневры лисы,
без конца кружащей под деревом, не давая опомниться тетереву,
который сверху не спускает с нее глаз, прежде чем свалится ей в
пасть.
Из-под его серого балахона виднелись полосы традиционного
костюма,которыйоннеуспел сменить после недавнего
представления; а может, за скудостью гардероба, он носил в
жизни то же платье, что и на сцене.
Что до Тирана, то это был большой добряк, которого
природа, надо полагать, в шутку, наделила всеми внешними
признаками свирепости. Никогда еще столь кроткая душа не была
заключена в столь богопротивную оболочку. Сходящиесянад
переносицейчерные косматые брови в два пальца шириной,
курчавые волосы, густая борода до самых глаз, которую он не
брил,чтобыненуждаться в накладной, играя Иродов и
Полифонтов, темная, будто дубленая кожа - все, вместе взятое,
делало его наружность такой грозной и страшной, какой художники
любят наделять палачей и их подручных в мучениях апостола
Варфоломея или усекновениях главы Иоанна Крестителя. Зычный
голос, от которого дребезжали оконные стекла и подпрыгивали
стаканы на столе, усугублял впечатление ужаса, производимое
этим страшилищем, облаченным в допотопный черный бархатный
кафтан; недаром публика обмирала, когда он, рыча и завывая,
читал стихи Гарнье и Скюдери. Кстати, корпуленция у него была
внушительная, способная заполнить любой трон.
Актер на ролях забияки и хвастуна был худ, костляв, черен
и сух, как висельник летом; кожа у него казалась пергаментом,
наклеенным на костяк; огромный нос, похожий на клюв хищной
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145
146
147
148
149
150
151
152
153
154
155
156
157
158
159
160
161
162
163
164
165
166
167
168
169
170
171
172
173
174
175
176
177
178
179
180
181
182
183
184
185
186
187
188
189
190
191
192
193
194
195
196
197
198
199
200
201
202
203
204
205
206
207
208
209
210
211
212
213
214
215
216
217
218
219
220
221
222
223
224
225
226
227
228
229
230
231
232
233
234
235
236
237
238
239
240
241
242
243
244
245
246
247
248
249
250
251
252
253
254
255
256
257
258
259
260
261
262
263
264
265
266
267
268
269
270
271
272
273
274
275
276
277
278
279
280
281
282
283
284
285
286
287
288
289
290
291
292
293
294
295
296
297
298
299
300
301
302
303
304
305
306
307
308
309
310
311
312
313
314
315
316
317
318
319
320
321
322
323
324
325
326
327
328
329
330
331
332
333
334
335
336
337
338
339
340
341
342
343
344
345
346
347
348
349
350
351
352
353
354
355
356
357
358
359
360
361
362
363
364
365
366
367
368
369
370
371
372
373
374
375
376
377
378
379
380
381
382
383
384
385
386
387
388
389
390
391
392
393
394
395
396
397
398
399
400
401
402
403
404
405
406
407
408
409
410
411
412
413
414
415
416
417
418
419
420
421
422
423
424
425
426
427
428
429
430
431
432
433
434
435
436
437
438
439
440
441
442
443
444
445
446
447
448
449
450
451
452
453
454
455
456
457
458
459
460
461
462
463
464
465
466
467
468
469
470
471
472
473
474
475
476
477
478
479
480
481
482
483
484
485
486
487
488
489
490
491
492
493
494
495
496
497
498
499
500
501
502
503
504
505
506
507
508
509
510
511
512
513
514
515
516
517
518
519
520
521
522
523
524
525
526
527
528
529
530
531
532
533
534
535
536
537
538
539
540
541
542
543
544
545
546
547
548
549
550
551
552
553
554
555
556
557
558
559
560
561
562
563
564
565
566
567
568
569
570
571
572
573
574
575
576
577
578
579
580
581
582
583
584
585
586
587
588
589
590
591
592
593
594
595
596
597
598
599
600
601
602
603
604
605
606
607
608
609
610
611
612
613
614
615
616
617
618
619
620
621
622
623
624
625
626
627
628
629
630
631
632
633
634
635
636
637
638
639
640
641
642
643
644
645
646
647
648
649
650
651
652
653
654
655
656
657
658
659
660
661
662
663
664
665
666
667
668
669
670
671
672
673
674
675
676
677
678
679
680
681
682
683
684
685
686
687
688
689
690
691
692
693
694
695
696
697
698
699
700
701
702
703
704
705
706
707
708
709
710
711
712
713
714
715
716
717
718
719
720
721
722
723
724
725
726
727
728
729
730
731
732
733
734
735
736
737
738
739
740
741
742
743
744
745
746
747
748
749
750
751
752
753
754
755
756
757
758
759
760
761
762
763
764
765
766
767
768
769
770
771
772
773
774
775
776
777
778
779
780
781
782
783
784
785
786
787
788
789
790
791
792
793
794
795
796
797
798
799
800
801
802
803
804
805
806
807
808
809
810
811
812
813
814
815
816
817
818
819
820
821
822
823
824
825
826
827
828
829
830
831
832
833
834
835
836
837
838
839
840
841
842
843
844
845
846
847
848
849
850
851
852
853
854
855
856
857
858
859
860
861
862
863
864
865
866
867
868
869
870
871
872
873
874
875
876
877
878
879
880
881
882
883
884
885
886
887
888
889
890
891
892
893
894
895
896
897
898
899
900
901
902
903
904
905
906
907
908
909
910
911
912
913
914
915
916
917
918
919
920
921
922
923
924
925
926
927
928
929
930
931
932
933
934
935
936
937
938
939
940
941
942
943
944
945
946
947
948
949
950
951
952
953
954
955
956
957
958
959
960
961
962
963
964
965
966
967
968
969
970
971
972
973
974
975
976
977
978
979
980
981
982
983
984
985
986
987
988
989
990
991
992
993
994
995
996
997
998
999
1000