мечты. Он перечитывал обязательства, данные Сен-Пуанжем, и указы за
подписью Лувуа, слушал описания этих людей, основанные на истине или,
напротив, на заблуждении; каждый из присутствующих рассуждал о министрах и
министерствах с той застольной свободой, которая во Франции почитается
самой драгоценной из всех свобод.
- Будь я французским королем, - сказал Простодушный, - я избрал бы
военным министром человека знатнейшего рода, ибо у него в подчинении
дворяне; я потребовал бы, чтобы он был офицером, который, начав с младшего
чина, дослужился, по крайней мере, до генерал-лейтенанта армии, достойного
производства в маршалы: ибо разве можно, не служа, узнать как следует все
тонкости службы? И разве не стали бы офицеры во сто крат охотнее выполнять
приказы военного человека, который, как и они, сотни раз выказывал
мужество, нежели приказы человека кабинетного, который, как бы он ни был
умен, может руководить военными действиями только наугад? Я был бы не
прочь, чторы во сто крат охотнее выполнять приказы военного чиняло иной
раз затруднения королевскому казначею.
Мне было бы приятно, чтобы работа у него спорилась и чтобы он отличался
той остроумной веселостью, которая присуща лишь даровитым деятелям: она по
душе народу, и благодаря ей любое бремя перестает быть тягостным.
Простодушному потому хотелось, чтобы у министра был такой нрав, что он
не раз замечал: хорошее расположение духа несовместимо с жестокостью.
Возможно, монсеньер де Лувуа остался бы недоволен подобными пожеланиями
Простодушного, поскольку его достоинства были совсем иного рода.
Меж тем, пока они сидели за столом, болезнь несчастной девушки приняла
зловещий характер; начался сильный жар, открылась пагубная горячка;
прекрасная Сент-Ив страдала, но не жаловалась, стараясь не отравлять общую
радость.
Брат, зная, что она не спит, подошел к ее изголовью: ее состояние
поразило его. Сбежались все, вслед за братом пришел возлюбленный. Он был
более всех встревожен и опечален; но ко всем дарам, которыми наделила его
природа, теперь присоединилась еще и сдержанность; тонкое понимание
благопристойности заняло в его душе важнейшее место.
Тотчас же вызвали жившего по соседству врача, из той породы медиков,
что на скорую руку осматривают больных, путают недавно виденный недуг с
тем, который видят сейчас, упрямо следуют рутине в той науке, которая
остается опасно шаткой, даже когда ею занимаются люди, обладающие здравым,
зрелым и осмотрительным разумом. Этот врач, поспешив прописать больной
модное в то время лекарство, лишь ухудшил ее состояние. Мода повсюду, даже
во врачевании! В Париже это просто повальное помешательство.
И все же усугубил болезнь Сент-Ив не столько врач, сколько гнет
горестных раздумий. Душа убивала тело.
Мысли, обуревавшие ее, вливали в вены страдалицы отраву более
губительную, чем яд самой лютой горячки.
Глава двадцатая. ПРЕКРАСНАЯ СЕНТ-ИВ УМИРАЕТ, И КАКИЕ ПРОИСТЕКАЮТ ОТСЮДА ПОСЛЕДСТВИЯ
Призвали другого врача, этот, вместо того чтобы прийти на помощь
природе, предоставив ей полную свободу в борьбе за молодое существо, все
органы которого взывали к жизни, только и делал, что препирался с собратом
по ремеслу. Через два дня болезнь стала смертельной. Мозг, который
считается обиталищем разума, был поражен так же сильно, как и сердце,
которое, как говорят, является обиталищем страстей.
"Какая непостижимая механика подчиняет наши органы воздействию чувства
и мысли? Каким образом одна-единственная горестная мысль нарушает
обращение крови? И, с другой стороны, каким образом расстройство
кровообращения влияет на разум человека?
Какой неведомый, но, бесспорно, существующий ток, более быстрый и
деятельный, чем свет, проносится по всем жизненным руслам, порождает
ощущения, воспоминания, грусть или веселье, разумное суждение или безумный
бред, заставляет вспомнить с ужасом о том, что хотелось бы забыть, и
обращает мыслящее животное либо в предмет восхищения, либо в предмет
жалости и слез?"
Так думал добрый Гордон, но эти столь естественные размышления, тем нз
менее так редко приходящие людям в голову, ничуть не уменьшали его
горести, ибо он не принадлежал к числу тех несчастных философов, которые
силятся быть бесчувственными. Участь девушки печалила его, как отца,
наблюдавшего за медленным умиранием любимого ребенка. Аббат де Сент-Ив был
в отчаянии; у приора и у его сестры слезы лились ручьем.
Но кто сумел бы описать состояние ее возлюбленного?
Ни на одном наречии не подыскать слов, способных выразить это
невыразимое горе: человеческие наречия слишком несовершенны.
Тетушка, сама еле живая, немощными руками поддерживала голову
умирающей; в изножье кровати преклонил колени бр?т; возлюбленный сжимал ей
руку, орошая ее слезами, и громко рыдал; он называл ее своей
благодетельницей, своей надеждой и жизнью, половиной своего существа,
своей любимой, своей женой.
При слове "жена" она вздохнула, посмотрела на него с невыразимой
нежностью и вдруг вскрикнула от ужаса; потом, в один из тех промежутков,
когда изнеможение, подавленность и страдания не так сильно давали себя
знать и душа ее вновь обрела свободу, она воскликнула:
- Я? Ваша жена? О мой возлюбленный, это название, это счастье, эта
награда не для меня; я умираю, и смерть моя заслуженна. Ангел души моей,
вы, кого я принесла в жертву адским демонам! Вы видите, все кончено, я
понесла наказание, живите счастливо.
В этих нежных и страстных словах таилась неразрешимая загадка, но они
заронили в сердца ее близких ужас и сочувствие. У нее хватило мужества
объясниться, и при каждом ее слове присутствующие содрогались от
изумления, горя и сострадания. Все, как один, прониклись ненавистью к
могущественному человеку, который согласился устранить вопиющую
несправедливость лишь пенею преступления и вынудил благородную невинность
стать его сообщницей.
- Как? Вы виноваты? - сказал ей возлюбленный. - Нет, это неправда;
преступление может быть совершено, только если в нем принимает участие
сердце; а ваше сердце предано добродетели и мне.
Он выражал свои чувства словами, которые, казалось, возвратам! жизнь
прекрасной Сент-Ив. Утешенная в своей скорби, она тем не менее удивлялась,
что ее продолжают любить. Старый Гордон осудил бы ее в былые времена,
когда был всего лишь янсенистом, но теперь, превратившись и мудреца,
воздавал ей должное уважение и плакал.
В то время как столько было слез и тревог, как все сердца были удручены
и полны опасений за жизнь прекрасной Сект-Ив, - вдруг говорят, что прибыл
придворный гонец. Гонец? От кого же? И зачем? Оказалось, что он явился к
приору храма Горной богоматери от имени королевского духовника; но писал
не отец де Ла Шез, а брат Вадбле, его прислужник, человек в ту пору очень
влиятельный: это он передавал архиепископам волю его преподобия, принимал
посетителей, обещал духовные должности, а иной раз даже писал приказы о
взятии под стражу. Он сообщал аббату храма Горкой богоматери, что "его
преподобие осведомлен о происшествии с его племянником, который по ошибке
был заточен в тюрьму; такие мелкие неприятности случаются часто, и на них
не надо обращать внимания. Приору надлежит завтра привести на прием своего
племянника, захватив с собою и достопочтенного Гордона, а он, брат Вадбле,
представит их его преподобию и монсеньеру де Лувуа, который скажет им
несколько слов у себя в приемной".
Он добавлял, что об истории Простодушного и о его сражении с
англичанами было доложено королю, что король, наверное, соизволит заметить
его, когда будет следовать по галерее, - может быть, даже кивнет ему
головой. Письмо кончалось лестными для него предположениями, что все
придворные дамы будут, вероятно, подзывать к себе его племянника, что
многие из них даже скажут ему: "Здравствуйте, господин Простодушный", - и
что о нем, несомненно, пойдет речь за королевским столом. Письмо было
подписано: "Преданный вам Вадбле, брат иезуит".
Когда приор вслух прочитал это письмо, его племянник рассвирепел, но,
совладав на время со своим гневом, ничего не сказал подателю письма;
обратившись к товарищу по несчастью, он спросил, какого тот мнения о слоге
этого послания. Гордон ответил:
- С людьми здесь обращаются, кок с обезьянами:
бьют, а потом заставляют плясать.
Простодушный, снова сделавшись самим собой, что случается всегда при
больших потрясениях, изорвал письмо в клочки и швырнул посланному в лицо:
- Вот мой ответ.
Его дядюшке почудилось со страху, будто грянул гром и целых два десятка
приказов об аресте свалилось ему на голову. Он быстро настрочил ответ и
попросил, как умел, прощения за племянника, допустившего то, в чем приор
усмотрел юношескую заносчивость и что в действительности было проявлением
душевного величия.
Однако более тягостные заботы заполнили тем временем все сердца.
Несчастная красавица Сент-Ив чувствовала, что конец ее близок; она была
спокойна, но тем ужасным спокойствием ослабевшего организма, который уже
не в силах бороться.
- О мой любимый! - сказала она }гасающим голосом. - Смерть карает меня
за мой проступок, но я утешаюсь сознанием, что вы на свободе. Я любила
вас, изменяя вам, и люблю, прощаясь с вами навеки.
Ей чужда была показная твердость духа и то жалкое тщеславие, которое
жаждет, чтобы два-три соседа сказали: "Она мужественно приняла смерть".
Можно ли без сожалений и без раздирающей душу тоски в двадцать лет навеки
терять возлюбленного, жизнь и то.
что именуется "честью"! Она чувствовала весь ужас своего положения и
давала почувствовать его дрлгим словами и меркнущим взглядом, которым
присуща такая властная выразительность. И она плакала вместе со всеми в
минуты, когда хватало сил плакать.
Пусть иные восхваляют пышную кончину тех, кто бесчувственно расстается
с жизнью, - но таково ведь поведение и любого животного! Мы только тогда
умираем равнодушно, когда возраст или болезнь, притупляя наше понимание,
уподобляют нас животным. У кого великие утраты, у того и великие
сожаления; если же он заглушает их, стало быть, вплоть до объятий смерти
хранит в душе тщеславие.
Когда наступило роковое мгновение, у всех присутствующих хлынули слезы
и вырвались стоны. Простодушный лишился сознания. У людей, сильных духом,
если им свойственна нежность, чувства проявляются более бурно, чем у
других. Добрый Гордон, который знал его достаточно хорошо, опасался, как
бы, придя в себя, он не покончил с собой. Убрали все оружие; несчастный
молодой человек заметил это; без слез, без упреков, без волнения сказал он
своим родным и Гордону:
- Неужели вы думаете, что есть на земле человек, который имел бы право
и мог бы помешать мне совершить самоубийство?
Гордон воздержался от повторения тех скучных общих мест, с помощью
которых пытаются доказать, что человек не имеет права воспользоваться
своей свободой и лишить себя жизни, когда жить ему больше невмоготу, что
не следует уходить из дому, когда нет больше сил в нем оставаться, что
человек на земле - как солдат на посту: как будто Существу Существ есть
дело до того, в этом ли или в другом месте находится данное соединение
частиц материи! Все это - тщетные доводы, которых не послушается твердое и
обдуманное отчаяние и на которые Катон ответил ударом кинжала.
Угрюмое, грозное молчание Простодушного, его мрачные глаза, дрожащие
губы, озноб, пробегавший по его телу, вселяли в сердца тех, кто глядел на
него, ту смесь сострадания и ужаса, которая сковывает все душевные
движения, исключает возможность слов и проявляется только в виде несвязных
восклицаний. Прибежала хозяйка гостиницы вместе со своим семейством; все
трепетали при виде его скорби, с него не спускали глаз, следили за всеми
его жестами. Оледеневшее тело прекрасной Сент-Ив вынесли в залу с низким
потолком, подальше от глаз Простодушного, который, казалось, еще искал ее,
хотя больше ничего уже не мог видеть.
В то время, когда смерть являла такое зрелище, когда тело уже было
выставлено у дверей дома и два священника, стоя у кропильницы, рассеянно
читали молитвы, а прохожие от нечего делать брызгали на гроб святой водой
или равнодушно шли своей дорогой, когда родные плакали, а жених готов был
лишить себя жизни, - заявился вдруг Сен-Пуанж с версальской приятельницей.
Мимолетная прихоть, только единожды удовлетворенная, обратилась у него
в любовь. Отказ от его благодеяний задел вельможу за живое. Отец де Ла Шез
никогда и не подумал бы заглянуть в этот дом, но Сен-Пуанж, непрестанно
воскрешая образ прекрасной Сент-Ив, горя желанием утолить страсть, которая
после однократного наслаждения вонзилась в его сердце острым жалом, сам,
не колеблясь, пришел за той, с кем не захотел бы увидеться и трех раз,
если бы она явилась к нему по собственному почину.
Он выходит из кареты и первое, что видит, - это гроб; он отводит глаза
с естественным отвращением человека, вскормленного наслаждениями и
считающего, что должен быть избавлен от зрелища людского горя.
Он собирается войти в дом. Женщина из Версаля спрашивает из
любопытства, кого хоронят; ей говорят, что м-ль де Сент-Ив. При этом имени
она бледнеет и громко вскрикивает; Сен-Пуанж оборачивается, его душа
наполняется изумлением и скорбью. Добряк Гордон был тут же, весь в слезах.
Прервав свои печальные молитвы, он сообщает царедворцу об ужасном
несчастье. Он говорит с той властностью, которой наделяют человека скорбь
и добродетель. Сен-Пуанж по природе не был злым; поток дел и забав увлек
его душу, не успевшую познать себя. Он был еще далек от старости, которая
обыкновенно ожесточает сердца вельмож, и слушал Гордона, потупившись,
затем утер несколько слезинок, пролившихся, к его собственному удивлению:
он изведал раскаяние.
- Я непременно хочу повидать, - проговорил он, - необыкновенного
человека, о котором вы мне рассказали; он приводит меня почти в такое же
умиление, как та невинная жертва, которая умерла по моей вине.
Гордон следует за ним в комнату, где приор, м-ль Де Керкабон, аббат де
Сент-Ив и кое-кто из соседей приводят в сознание молодого человека,
лишившегося чувств.
- В вашем несчастье повинен я, - сказал ему помощник министра, - и
готов потратить всю жизнь на то, чтобы его загладить.
Первым побуждением Простодушного было убить его, а затем и себя. Это
было бы всего уместнее, но он был безоружен и за ним зорко следили.
Сен-Пуанжа не расхолодили отказы, сопровождавшиеся укорами, а также
знаками презрения и отвращения, вполне им заслуженными.
Время смягчает все. Монсеньеру де Лувуа удалось в конце концов сделать
из Простодушного превосходного офицера, который под другим именем появился
в Париже и в армии, заслужил одобрение всех порядочных людей и неизменно
выказывал себя истинным воином, равно как и философом.
О былом он никогда не говорил без стенаний, а между тегл все его
утешение было в том, чтобы говорить о нем. До последнего мига жизни чтил
он память нежной Сент-Ив. Аббат де Сент-Ив и приор оба получили выгодные
духовные должности. Добрая м-ль де Керкабон утвердилась во мнении, что
воинские почести - лучший удел для ее племянника, чем сан иподьякона.
Алмазные серьги так и остались у версальской богомолки, которой был
преподнесен еще один прекрасный подарок. Отец Тут-и-там получил много
коробок шоколада, кофе, леденцов, лимонных цукатов, а в придачу еще
"Размышления преподобного отца Круазе"
и "Цвет святости" в сафьяновых переплетах. Добрый Гордон до самой
смерти был в теснейшей дружбе с Простодушным; он тоже получил хороший
приход и навсегда позабыл и об искупительной благодати, и о
соприсутствующей помощи. "Нет худа без добра", - такова была его любимая
поговорка. А сколько на свете честных людей, которые могли бы сказать:
"Из худа не бывает добра!"
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145
146
147
148
149
150
151
152
153
154
155
156
157
158
159
160
161
162
163
164
165
166
167
168
169
170
171
172
173
174
175
176
177
178
179
180
181
182
183
184
185
186
187
188
189
190
191
192
193
194
195
196
197
198
199
200
201
202
203
204
205
206
207
208
209
210
211
212
213
214
215
216
217
218
219
220
221
222
223
224
225
226
227
228
229
230
231
232
233
234
235
236
237
238
239
240
241
242
243
244