постель или покинуть Экс. Общество торжествовало. В восемь часов утра
противник Рафаэля с двумя секундантами и хирургом прибыл первым на место
встречи.
-- Здесь очень хорошо. И погода отличная для дуэли! -- весело сказал
он, окинув взглядом голубой небосвод, озеро и скалы, -- в этом взгляде не
было заметно ни тайных сомнений, ни печали. -- Если я задену ему плечо, то
наверняка уложу его в постель на месяц, -- продолжал он, -- не так ли,
доктор?
-- По меньшей мере, -- отвечал хирург. -- Только оставьте в покое это
деревце, иначе вы утомите руку и не будете как следует владеть оружием.
Вместо того чтобы ранить, вы, чего доброго, убьете противника.
Послышался стук экипажа.
-- Это он, -- сказали секунданты и вскоре увидели экипаж с четверкой
лошадей в упряжке; лошадьми правили два форейтора.
-- Что за странный субъект! -- воскликнул противник Валантена. -- Едет
умирать на почтовых...
На дуэли,также как и при игре, на воображение участников,
непосредственно заинтересованных в том или ином исходе, действует каждый
пустяк, и оттого молодой человек с некоторым беспокойством ждал, пока карета
не подъехала и не остановилась на дороге. Первым тяжело спрыгнул с подножки
старый Ионафан и помог выйти Рафаэлю; старик поддерживал его своими слабыми
руками и, как любовник о своей возлюбленной, проявлял заботу о нем в каждой
мелочи. Оба двинулись по тропинке, которая вела от большой дороги до самого
места дуэли, и, скрывшись из виду, появились много спустя: они шли медленно.
Четверо свидетелей этой странной сцены почувствовали глубокое волнение при
виде Рафаэля, опиравшегося на руку слуги: исхудалый, бледный, он двигался
молча, опустив голову и ступая, как подагрик. Можно было подумать, что это
два старика, равно разрушенные: один -- временем, другой -- мыслью; у
первого возраст обозначали седые волосы, у молодого возраста уже не было.
-- Милостивый государь, я не спал ночь, -- сказал Рафаэль своему
противнику.
Холодные слова и страшный взгляд Рафаэля заставили вздрогнуть истинного
зачинщика дуэли, в глубине души он уже раскаивался, ему было стыдно за себя.
В том, как держался Рафаэль, в самом звуке его голоса и движениях было нечто
странное. Он умолк, и никто не смел нарушить молчания. Тревога и нетерпение
достигли предела.
-- Еще не поздно принести мне самые обычные извинения, -- снова
заговорил Рафаэль, -- извинитесь же, милостивый государь, не то вы будете
убиты. Вы рассчитываете на свою ловкость, вы не отказываетесь от мысли о
поединке, ибо уверены в своем превосходстве. Так вот, милостивый государь, я
великодушен, я предупреждаю вас, что перевес на моей стороне. Я обладаю
грозным могуществом. Стоит мне только пожелать -- от вашей ловкости не
останется и следа, ваш взор затуманится, рука у вас дрогнет и забьется
сердце; этого мало: вы будете убиты. Я не хочу применять свою силу, она мне
слишком дорого обходится. Не для вас одного это будет смертельно. Если,
однако, вы откажетесь принести мне извинения, то, хотя убийство -- привычное
для вас дело, ваша пуля полетит в этот горный поток, а моя, даже без
прицела, -- попадет прямо вам в сердце.
Глухой ропот прервал Рафаэля. Говоря с противником, он не сводил с него
пристального, невыносимо ясного взора; он выпрямился, лицо у него стало
бесстрастным, как у опасного безумца.
-- Пусть он замолчит, -- сказал молодой человек одному из секундантов,
-- у меня от его голоса все переворачивается внутри!
-- Милостивый государь, довольно! Вы зря тратите красноречие! --
крикнули Рафаэлю хирург и свидетели.
-- Господа, я исполнил свой долг. Не мешало бы молодому человеку
объявить свою последнюю волю.
-- Довольно! Довольно!
Рафаэль стоял неподвижно, ни на мгновение не теряя из виду своего
противника, который, как птичка под взглядом змеи, был скован почти
волшебною силою; вынужденный подчиниться убийственному этому взгляду, он
отводил глаза, но снова невольно подпадал под его власть.
-- Дай мне воды, я хочу пить... -- сказал он секунданту.
-- Ты боишься?
-- Да, -- отвечал он. -- Глаза у него горят и завораживают меня.
-- Хочешь перед ним извиниться?
-- Поздно.
Дуэлянтов поставили в пятнадцати шагах друг от друга. У каждого была
пара пистолетов, и, согласно условиям этой дуэли, противники должны были
выстрелить по два раза, когда им угодно, но только после знака, поданного
секундантами.
-- Что ты делаешь, Шарль? -- крикнул молодой человек, секундант
противника Рафаэля. -- Ты кладешь пулю, не насыпав пороха!
-- Я погиб! -- отвечал он шепотом. -- Вы поставили меня против
солнца...
-- Солнце у вас за спиной, -- суровым и торжественным тоном сказал
Валантен и, не обращая внимания ни на то, что сигнал уже дан, ни на то, как
старательно целится в него противник, не спеша зарядил пистолет.
Вэтой сверхъестественной уверенности былонечто страшное, что
почувствовали даже форейторы, которых привело сюда жестокое любопытство.
Играясвоим могуществом, а может быть, желая испытать его, Рафаэль
разговаривал с Ионафаном и смотрел на него под выстрелом своего врага. Пуля
Шарля отломила ветку ивы и рикошетом упала в воду. Рафаэль, выстрелив
наудачу, попал противнику в сердце и, не обращая внимания на то, что молодой
человек упал, быстро вытащил шагреневую кожу, чтобы проверить, сколько
стоила ему жизнь человека. Талисман был не больше дубового листочка.
-- Что же вы мешкаете, форейторы? Пора ехать! -- сказал Рафаэль.
В тот же вечер он прибыл во Францию и по Овернской дороге выехал на
воды в Мон-Дор. Дорогой у него возникла внезапная мысль, одна из тех мыслей,
которые западают в душу, как солнце сквозь густые облака роняет свой луч в
темную долину. Печальные проблески безжалостной мудрости! Они озаряют уже
совершившиеся события, вскрывают наши ошибки, и мы сами тогда ничего не
можем простить себе. Он вдруг подумал, что обладание могуществом, как бы ни
было оно безгранично, не научает пользоваться им. Скипетр -- игрушка для
ребенка, для Ришелье -- секира, а для Наполеона -- рычаг, с помощью которого
можно повернуть мир. Власть оставляет нас такими же, каковы мы по своей
природе, и возвеличивает лишь великих. Рафаэль мог все, но не свершил
ничего.
На мондорских водах все то же общество удалялось от него с неизменной
поспешностью, как животные бросаются прочь от павшего животного, зачуяв
издали смертный дух. Эта ненависть была взаимной. Последнее приключение
внушило ему глубокую неприязнь к обществу. Поэтому первой заботой Рафаэля
было отыскать в окрестностях уединенное убежище. Он инстинктивно ощущал
потребностьприобщиться к природе, кнеподдельнымчувствам, к той
растительной жизни, которой мы так охотно предаемся среди полей. На другой
день по приезде он не без труда взобрался на вершину Санси, осмотрел горные
местности, неведомые озера, сельские хижины Мон-Дора, суровый, дикий вид
которых начинает ныне соблазнять кисть наших художников. Порою здесь
встречаются красивые уголки, полные очарования и свежести, составляющие
резкий контраст с мрачным видом этих угрюмых гор. Почти в полумиле от
деревни Рафаэль очутился в такой местности, где игривая и веселая, как
ребенок, природа, казалось, нарочно таила лучшие свои сокровища. Здесь, в
уединенных этих местах, живописных и милых, он и задумал поселиться. Здесь
можно было жить спокойной, растительной жизнью -- жизнью плода на дереве.
Представьте себе внутренность опрокинутого гранитного конуса, сильно
расширяющуюся кверху, -- нечто вроде чаши с причудливо изрезанными краями;
здесь -- ровная, гладкая, лишенная растительности голубоватая поверхность,
по которой, как по зеркалу, скользят солнечные лучи; там -- изломы скал,
перемежающихся провалами, откуда застывшая лава свисает глыбами, падение
которых исподволь подготовляется дождевыми водами, скал, нередко увенчанных
низкорослыми деревьями, которые треплет ветер; кое-где темные и прохладные
ущелья, где стоят купы высоких, точно кедры, каштанов, где желтоватые склоны
изрыты пещерами, открывающими черную и глубокую пасть, поросшую ежевикой,
цветами, украшенную полоской зелени. На дне этой чаши, которая когда-то,
вероятно, была кратером вулкана, находится небольшое озеро с прозрачной
водою, сверкающей, как бриллиант. Вокруг этого глубокого водоема в гранитных
берегах, окаймленного ивами, шпажником, ясенями и множеством благоухающих
растений, которые в ту пору цвели, -- простирался луг, зеленый, как
английский газон; трава его, тонкая и красивая, орошалась водой, струившейся
из расщелин в скалах, и удобрялась перегноем растений, которые беспрестанно
сносила буря с высоких вершин. Образуя зубчатые очертания, точно оборка на
платье, озеро занимало пространство примерно в три арпана. Скалы так близко
подходили к воде, что луг, вероятно, был шириною не более двух арпанов, в
некоторых местах едва прошла бы корова. Повыше растительность исчезала. На
небе вырисовывались гранитные скалы самых причудливых форм, принимавшие
неясную окраску, которая придает вершинам гор некоторое сходство с облаками.
Нагие, пустынные скалы противопоставляли мирной прелести долины дикую
картину запустения: глыбы, грозящие обвалом, утесы столь прихотливой формы,
что один из них назван Капуцином -- так он напоминает монаха. Порою луч
солнца освещал эти острые иглы, эти дерзко вздыбившиеся каменные громады,
эти высокогорные пещеры, и, послушные течению дневного светила и причудам
воздуха, они то принимали золотистый оттенок, то окрашивались в пурпур, то
становились ярко-розовыми, то серыми, тусклыми. Выси гор беспрестанно меняли
свою окраску, переливаясь радугой, как голубиное горло. Иногда, на рассвете
или на закате, яркий луч солнца, проникнув между двумя застывшими волнами
гранита, точно разрубленного топором, доставал до дна этой прелестной
корзины и играл на водах озера, как играет он, протянувшись золотистой
полоской сквозь щель ставня, в испанском доме, тщательно закрытом на время
полуденного отдыха. Когда же солнце стояло высоко над старым кратером,
наполнившимся водою еще во времена какого-то допотопного переворота, его
каменистые берега нагревались, потухший вулкан как будто загорался, от тепла
быстрее пробуждались ростки, оплодотворялась растительность, окрашивались
цветы и зрели плоды в этом глухом, безвестном уголке.
Когда Рафаэль забрел сюда, он заметил, что на лугу пасутся коровы;
пройдя несколько шагов по направлению к озеру, он увидел в том месте, где
полоса земли расширялась, скромный дом, сложенный из гранита, с деревянною
крышей.Кровля этой необыкновеннойхижины,гармонировавшей с самой
местностью, заросла мхом, плющом и цветами, изобличая глубокую древность
постройки.Тонкаяструядыма,ужене пугавшаяптиц, вилась из
полуразрушенной трубы. У двери стояла большая скамья меж двух огромных
кустов душистой жимолости, осыпанных розовым цветом. Стен почти не было
видно сквозь ветви винограда, сквозь гирлянды роз и жасмина, которые росли
на свободе, как придется. Видно, обитатели не обращали внимания на это
сельское убранство, совсем за ним не следили и предоставляли природе
развиваться в живой и девственной прелести. На солнце сушилось белье,
развешанное на смородиновом кусте. Кошка присела на трепалке для конопли,
под которой, среди картофельной шелухи, лежал только что вычищенный медный
котел. По другую сторону дома Рафаэль заметил изгородь из сухого терновника,
поставленную, вероятно, затем, чтобы куры не опустошали сад и огород.
Казалось, мир кончается здесь. Жилище было похоже на те искусно сделанные
птичьи гнезда, чтолепятся кскалами носят насебеотпечаток
изобретательности, а в то же время небрежности. Это была природа наивная и
добрая, подлинно дикая, но поэтичная, ибо она расцветала за тысячу миль от
прилизанной нашей поэзии и не повторяла никакого чужого замысла, но
зарождалась сама собою, как подлинное торжество случайности. Когда Рафаэль
подходил, солнечные лучи падали справа почти горизонтально, от них сверкала
всеми краскамирастительность, и при этом волшебном свете отчетливо
выделялись пятна тени, серовато-желтые скалы, зелень листьев всевозможных
оттенков, купы синих, красных, белых цветов, стебли и колокольчики ползучих
растений, бархатные мхи, пурпуровые кисти вереска и, особенно, ясная гладь
воды, где, как в зеркале, отчетливо отражались гранитные вершины, деревья,
дом, небо. На этой прелестной картине все сияло, начиная с блестящей слюды и
кончая пучком белесоватой травы, притаившейся в мягкой полутени. Все
радовало глаз своей гармонией: и пестрая, с лоснящейся шерстью, корова, и
хрупкие водяные цветы, как бахрома, окаймлявшие котловину, над которыми
жужжали лазоревые и изумрудные насекомые, и древесные корни, увенчавшие
бесформенную груду голышей наподобие русых волос. От благовонного тепла,
которым дышали воды, цветы и пещеры уединенного этого приюта, у Рафаэля
появилось какое-то сладостное ощущение.
Торжественнуютишину, котораяцарила вэтой рощице, повсей
вероятности, не попавшей в списки сборщика податей, внезапно нарушил лай
двух собак. Коровы повернули головы ко входу в долину, а затем, показав
Рафаэлю свои мокрые морды и, тупо посмотрев на него, продолжали щипать
траву. Коза с козленком, точно каким-то волшебством повисшие на скалах,
спрыгнули на гранитную площадку неподалеку от Рафаэля и остановились,
вопросительно поглядывая на него. На тявканье собак выбежал из дома толстый
мальчуган и замер с разинутым ртом, затем появился седой старик среднего
роста. Оба эти существа гармонировали с окрестным видом, воздухом, цветами и
домом. Здоровье било через край среди этой изобильной природы, старость и
детство были здесь прекрасны. Словом, от всех разновидностей живых существ
здесь веяло первобытной непосредственностью, привычным счастьем, перед лицом
которого обнажалась вся ложь ханжеского нашего философствования и сердце
излечивалось от искусственных страстей. Старик, казалось, мог бы служить
излюбленной натурой для мужественной кисти Шнетца: загорелое лицо с сетью
морщин, вероятно, жестких на ощупь; прямой нос, выдающиеся скулы, все в
красных жилках, как старый виноградный лист, резкие черты -- все признаки
силы, хотя сила уже иссякла; руки, все еще мозолистые, хотя они уже не
работали, были покрыты редким седым волосом; старик держался, как человек
воистину свободный, так что можно было вообразить, что в Италии он стал бы
разбойником из любви к бесценной свободе. У ребенка, настоящего горца, были
черные глаза, которыми он мог смотреть на солнце не щурясь, коричневый цвет
лица, темные растрепанные волосы. Он был ловок, решителен, естествен в
движениях, как птица; одет он был в лохмотья, и сквозь них просвечивала
белая, свежая кожа. Оба молча стояли рядом, с одним и тем же выражением на
лице, и взгляд их говорил о совершенной тождественности их одинаково
праздной жизни. Старик перенял у ребенка его игры, а ребенок у старика --
его прихоти, по особому договору между двумя видами слабости -- между силой,
уже иссякающей, и силой, еще не развившейся. Немного погодя на пороге
появилась женщина лет тридцати. Она на ходу сучила нитку. Это была овернка;
у нее были белые зубы, смуглое, веселое и открытое лицо, лицо настоящей
овернки, стан овернки, платье и прическа овернки, высокая грудь овернки и
овернский выговор, трудолюбие, невежество, бережливость, сердечность --
словом, все вместе взятое олицетворяло овернский край.
Она поклонилась Рафаэлю; завязался разговор. Собаки успокоились, старик
сел на скамью на солнышке, а ребенок ходил за матерью по пятам, молча
прислушивался и во все глаза смотрел на незнакомого человека.
-- Вы не боитесь здесь жить, голубушка?
-- А чего бояться? Когда загородим вход, кто сюда может войти? Нет, мы
ничего не боимся! И то сказать, -- добавила она, приглашая маркиза войти в
самую большую комнату в доме, -- что ворам и взять-то у нас?
Она обвела рукой закопченные стены, единственным украшением которых
служили разрисованные голубой, красной и зеленой красками картины: "Смерть
Кредита", "Страсти господни" и "Гренадеры императорской гвардии"; да еще
была в комнате старая ореховая кровать с колонками, стол на витых ножках,
скамьи, квашня, свиное сало, подвешенное к потолку, соль в горшке, печка и
на полке очага пожелтевшие раскрашенные гипсовые фигуры. Выйдя из дома,
Рафаэль заметил среди скал мужчину с мотыгой в руках, который, нагнувшись, с
любопытством посматривал на дом.
-- Хозяин, -- сказала овернка, и у нее появилась обычная для крестьянки
улыбка. -- Он там работает.
-- А старик -- ваш отец?
-- Нет, изволите ли видеть, это дед моего хозяина. От роду ему сто два
года. А все же на днях он сводил нашего мальчишку пешком в Клермон! Крепкий
был человек, ну, а теперь только спит, пьетда ест. С мальчишкой
забавляется, иной раз малыш тащит его в горы, и он ничего, идет.
Валантен сразу же решил поселиться со стариком и ребенком, дышать тем
же воздухом, есть тот же хлеб, спать тем же сном, наполнить свои жилы такою
же кровью, Причуды умирающего! Стать улиткой, прилепившейся к этим скалам,
на несколько лишних дней сберечь свою раковину, заглушить в себе работу
смертистало для негоосновой поведения, единственной целью бытия,
прекрасным идеалом жизни, единственно правильной жизнью, настоящей жизнью.
Глубоко эгоистическая мысль вошла в самое его существо и поглотила для него
вселенную. Ему представлялось, что вселенной больше нет, -- вселенная
сосредоточилась в нем. Для больного мир начинается у изголовья постели и
кончается у его ног. Эта долина сделалась постелью Рафаэля.
Кто не следил хоть раз за хлопотливым муравьем, кто не просовывал
соломинок в единственное отверстие, через которое дышит белесая улитка? Кто
не наблюдал за причудливым полетом хрупкой стрекозы, не любовался множеством
жилок, ярко, точно витражи готического собора, выделяющихся на красноватом
фоне дубовых листьев? Кто не наслаждался, подолгу любуясь игрою дождя и
солнца на темной черепице крыши, не созерцал капель росы, лепестков или
разнообразного строения цветочных чашечек? Кто не погружался в такие грезы,
как бы слитые с самой природой, беспечные и сосредоточенные, бесцельные и
тем не менее приводящие к какой-нибудь мысли? Кто, иными словами, не вел
порою жизни ребенка, жизни ленивой, жизни дикаря, если изъять из нее труд?
Так прожил Рафаэль много дней, без забот, без желаний, -- он поправил свое
здоровье и чувствовал себя необычайно хорошо, и вот усмирились его тревоги,
затихли его страдания. Он взбирался на скалы и усаживался где-нибудь на
вершине, откуда было видно далеко-далеко. Там он оставался по целым дням,
как растение на солнце, как заяц в норе. Или, породнясь с явлениями
растительной жизни, с переменами, происходившими в небе, он следил за
развитием всех творений на земле, на воде, в воздухе. Он и сам пытался
приобщиться к внутренней жизни природы, как можно полнее проникнуться ее
пассивной покорностью, чтобы подпасть под владычество охранительного закона,
управляющего инстинктивным бытием. Он хотел освободиться от себя самого. В
древние времена преступники, преследуемые правосудием, спасались под сенью
храма, -- точно так же Рафаэль пытался укрыться в святилище бытия. Он достиг
того, что стал составной частью этого необъятного и могучего цветения; он
свыкся с переменами погоды, побывал во всех расщелинах скал, изучил нравы и
обычаи всех растений, узнал, как зарождаются и как текут воды, свел
знакомство с животными; словом, он так полно слился с этой одушевленной
землею, что до некоторой степени постиг ее душу и проник в ее тайны.
Бесконечные формы всех царств природы были для него развитием одной и той же
сущности, различными сочетаниями одного и того же движения, огромным
дыханием одного беспредельного существа, которое действовало, мыслило,
двигалось, росло и вместе с которым он сам хотел расти, двигаться, мыслить и
действовать. Он, как улитка, слил свою жизнь с жизнью скалы, он сросся с
ней. Благодаря таинственной этой просветленности, мнимому выздоровлению,
похожему на то благодетельное забытье, которое природа дарует, как отдых от
боли, -- Валантен в начале своего пребывания среди этой смеющейся природы
наслаждался радостями нового детства. Он мог целый день бродить в поисках
какого-нибудь пустяка, начинал тысячу дел и не кончал ни одного, забывая
назавтра вчерашние свои планы; не зная забот, он был счастлив и думал, что
он спасен.
Однажды он пролежал в постели до полудня, -- он был погружен в дремоту,
сотканную из яви и сна, которая придает действительности фантастический вид,
а грезам -- отчетливость действительной жизни; и вдруг, еще даже не
сознавая, что проснулся, он впервые услышал отчет о своем здоровье, который
хозяйка давала Ионафану, ежедневно приходившему справляться о нем. Овернка,
конечно, была уверена, что Валантен еще спит, и говорила во весь свой голос
-- голос жительницы гор.
-- Ни лучше, ни хуже, -- сообщила она. -- Опять всю ночь кашлял, --
того и гляди, думала, богу душу отдаст. Кашляет, харкает добрый наш господин
так, что жалость берет. Мы с хозяином диву даемся, откуда только у него силы
берутся так кашлять? Прямо сердце разрывается. И что это за проклятая у него
болезнь? Нет, плохо его дело! Всякий раз у меня душа не на месте, как бы не
найти его утром в постели мертвым. Бледный он, все равно как восковой Иисус!
Я вижу его, когда он встает, до чего же худ, бедняжка, -- как палка! Да уж и
дух от него идет тяжелый. А он ничего не замечает. Ему все едино, -- тратит
силы на беготню, точно у него здоровья на двоих хватит. Очень он бодрится,
виду не показывает! А ведь и то сказать: в земле ему лучше было бы, чем на
лугу, -- мучается он, как господь на кресте! Только мы-то этого не желаем,
-- какой нам интерес? Даже если б он и не дарил нам столько, мы бы любили
его не меньше, мы его не из-за интереса держим. Ах, боже ты мой, --
продолжала она, -- только у парижан и бывают такие гадкие болезни! Где они
их только схватывают? Бедный молодой человек! Уж тут добром не кончится! И
как же она его, эта лихорадка, точит, как же она его сушит, как же она его
изводит! А он ни о чем не думает, ничего-то не чует. Ничего он не
замечает... Только плакать об этом не надо, господин Ионафан! Надо сказать:
слава богу! -- когда он отмучается. Вам бы девятину в церкви заказать за его
здоровье. Я своими глазами видела, как больные выздоравливают от девятины. Я
сама бы свечку поставила, только бы спасти такого милого человека, такого
доброго, ягненочка пасхального...
Голос у Рафаэля стал настолько слаб, что он не мог крикнуть и был
принужден слушать эту ужасную болтовню. И все же он так был раздражен, что
поднялся с постели и появился на пороге.
-- Старый негодяй! -- крикнул он на Ионафана. -- Ты что же, хочешь быть
моим палачом?
Крестьянка подумала, что это привидение, и убежала.
-- Не смей больше никогда справляться о моем здоровье, -- продолжал
Рафаэль.
-- Слушаюсь, господин маркиз, -- отвечал старый слуга, отирая слезы.
-- И впредь ты прекрасно сделаешь, если не будешь сюда являться без
моего приказа.
Ионафан пошел было к дверям, но, прежде чем уйти, бросил на маркиза
взгляд, исполненный преданности и сострадания, в котором Рафаэль прочел себе
смертный приговор. Теперь он ясно видел истинное положение вещей, и
присутствие духа покинуло его; он сел на пороге, скрестил руки на груди и
опустил голову. Перепуганный Ионафан приблизился к своему господину:
-- Сударь...
-- Прочь! Прочь! -- крикнул больной.
На следующее утро Рафаэль, взобравшись на скалу, уселся в поросшей мхом
расщелине, откуда была видна тропинка, ведущая от курортного поселка к его
жилищу. Внизу он заметил Ионафана, снова беседовавшего с овернкой. Его
проницательность, достигшая необычайной силы, коварно подсказала, ему, что
означало покачивание головой, жесты безнадежности, весь простодушно-зловещий
вид этой женщины, и в тишине ветер донес до него роковые слова. Охваченный
ужасом, он укрылся на самых высоких вершинах и пробыл там до вечера, не в
силах отогнать мрачные думы, к несчастью для него навеянные ему тем жестоким
состраданием, предметом которого он был. Вдруг овернка сама выросла перед
ним, как тень в вечернем мраке; поэтическая игра воображения превратила для
него ее черное платье с белыми полосками в нечто похожее на иссохшие ребра
призрака.
-- Уже роса выпала, сударь вы мой, -- сказала она. -- Коли останетесь,
-- беды наживете. Пора домой. Вредно дышать сыростью, да и не ели вы ничего
с самого утра.
-- Проклятье! -- крикнул он. -- Оставьте меня в покое, старая колдунья,
иначе я отсюда уеду! Довольно того, что вы каждое утро роете мне могилу, --
хоть бы уж по вечерам-то не копали...
-- Могилу, сударь? Рыть вам могилу!.. Где же это она, ваша могила? Да я
вам от души желаю, чтобы вы прожили столько, сколько наш дедушка, а вовсе не
могилы! Могила! В могилу-то нам никогда не поздно...
-- Довольно! -- сказал Рафаэль.
-- Опирайтесь на мою руку, сударь!
-- Нет!
Жалость -- чувство, которое всего труднее выносить от других людей,
особенно если действительно подаешь повод к жалости. Их ненависть --
укрепляющее средство, она придает смысл твоей жизни, она вдохновляет на
месть, но сострадание к нам убивает нас, оно еще увеличивает нашу слабость.
Это -- вкрадчивое зло, это -- презрение под видом нежности или же
оскорбительная нежность. Рафаэль виделксебе у столетнего старика
сострадание торжествующее, у ребенка -- любопытствующее, у женщины --
назойливое, у ее мужа -- корыстное, но в какой бы форме ни обнаруживалось
это чувство, оно всегда возвещало смерть. Поэт из всего создает поэтическое
произведение, мрачное или же веселое, в зависимости от того, какой образ
поразил его, восторженная его душа отбрасывает полутона и всегда избирает
яркие, резко выделяющиеся краски. Сострадание окружающих создало в сердце
Рафаэля ужасную поэму скорби и печали. Пожелав приблизиться к природе, он,
вероятно, и не подумал о том, сколь откровенны естественные чувства. Когда
он сидел где-нибудь под деревом, как ему казалось -- в полном одиночестве, и
его бил неотвязный кашель, после которого он всегда чувствовал себя
разбитым, он вдруг замечал блестящие, живые глаза мальчика, по-дикарски
прятавшегося в траве и следившего за ним с тем детским любопытством, в
котором сочетается и удовольствие, и насмешка, и какой-то особый интерес,
острый, а вместе с тем бесчувственный. Грозные слова монахов-траппистов
"Брат, нужно умереть", казалось, были написаны в глазах крестьян, с которыми
жил Рафаэль; он не знал, чего больше боялся -- наивных ли слов их, или
молчания; все в них стесняло его. Однажды утром он увидел, что какие-то двое
в черном бродят вокруг него, выслеживают, поглядывают на него украдкой;
затем, прикидываясь, что пришли сюда прогуляться, они обратились к нему с
банальными вопросами, и он кратко на них ответил. Он понял, что это врач и
священник с курорта, которых подослал, по всей вероятности, Ионафан или
позвали хозяева, а может быть, просто привлек запах близкой смерти. Он уже
представил себе собственные свои похороны, слышал пение священников, мог
сосчитать свечи, -- и тогда красоты роскошной природы, на лоне которой, как
ему казалось, он вновь обрел жизнь, виделись ему только сквозь траурный
флер. Все, некогда сулившее ему долгую жизнь, теперь пророчило скорый конец.
На другой день, вдоволь наслушавшись скорбных и сочувственно-жалостливых
пожеланий, какими его провожали хозяева, он уехал в Париж.
Проспав в пути всю ночь, он проснулся, когда проезжали по одной из
самых веселых долин Бурбонне и мимо него, точно смутные образы сна,
стремительно проносились поселки и живописные виды. Природа с жестокой
игривостью выставляла себя перед ним напоказ. То речка Алье развертывала в
прекраснойдали блестящую текучуюсвоюленту; то деревушки, робко
притаившиеся в ущельях средь бурых скал, показывали шпили своих колоколен;
то, после однообразных виноградников, в ложбине внезапно вырастали мельницы,
мелькали там и сям красивые замки, лепившаяся по горному склону деревня,
дорога,обсаженнаявеличественнымитополями;наконец,необозримая,
искрящаяся алмазами водная гладь Луары засверкала среди золотистых песков.
Соблазнов -- без конца! Природа, возбужденная, живая, как ребенок, еле
сдерживая страсть и соки июня, роковым образом привлекала к себе угасающие
взоры больного. Он закрыл окна кареты и опять заснул. К вечеру, когда Кон
остался уже позади, его разбудила веселая музыка, и перед ним развернулась
картина деревенского праздника. Почтовая станция находилась возле самой
площади. Пока перепрягали лошадей, он смотрел на веселые сельские танцы, на
девушек, убранных цветами, хорошеньких и задорных, на оживленных юношей, на
раскрасневшихся,подгулявших стариков. Ребятишкирезвились,старухи,
посмеиваясь, вели между собой беседу. Вокруг стоял веселый шум, радость
словно приукрасила и платья и расставленные столы. У площади и церкви был
праздничный вид; казалось, что крыши, окна, двери тоже принарядились. Как
всем умирающим, Рафаэлю был ненавистен малейший шум, он не мог подавить в
себе мрачное чувство, ему захотелось, чтобы скрипки умолкли, захотелось
остановить движение, заглушить крики, разогнать этот наглый праздник. С
сокрушенным сердцем он сел в экипаж. Когда же он снова взглянул на площадь,
то увидел, что веселье словно кто-то спугнул, что крестьянки разбегаются,
скамьи опустели. На подмостках для оркестра один только слепой музыкант
продолжал играть на кларнете визгливую плясовую. В этой музыке без танцоров,
в этом стоящем под липой одиноком старике с уродливым профилем, со
всклокоченными волосами, одетом в рубище, былокак бы фантастически
олицетворено пожелание Рафаэля. Лил потоками дождь, настоящий июньский
дождь, который внезапно низвергается на землю из насыщенных электричеством
туч и так же неожиданно перестает. Это было настолько естественно, что
Рафаэль, поглядев, как вихрь несет по небу белесоватые тучи, и не подумал
взглянуть на шагреневую кожу. Он пересел в угол кареты, и вскоре она снова
покатила по дороге.
На другой день он был уже у себя дома, в своей комнате, возле камина.
Он велел натопить пожарче, его знобило. Ионафан принес письма. Все они были
отПолины. Он не спеша вскрыл и развернув первое, точно это была
обыкновенная повестка сборщика налогов. Он прочитал начало:
"Уехал! Но ведь это бегство, Рафаэль. Как же так?
Никто не может мне сказать, где ты. И если я не знаю, то кто же тогда
знает? "
Не пожелав читать дальше, он холодно взял письма и, бросив их в камин,
тусклым, безжизненным взглядом стал смотреть, как огонь пробегает по
надушенной бумаге, как он скручивает ее, как она отвердевает, изгибается и
рассыпается на куски.
На пепле свернулись полуобгоревшие клочки, и на них еще можно было
разобрать то начало фразы, то отдельные слова, то какую-нибудь мысль, конец
которой был уничтожен огнем, и Рафаэль машинально увлекся этим чтением.
"Рафаэль... сидела у твоей двери... ждала... Каприз... подчиняюсь...
Соперницы... я -- нет!.. твоя Полина любит... Полины, значит, больше нет?..
Если бы ты хотел меня бросить, ты бы не исчез так... Вечная любовь...
Умереть... "
От этих слов в нем заговорила совесть -- он схватил щипцы и спас от
огня последний обрывок письма.
"... Я роптала, -- писала Полина, -- но я не жаловалась, Рафаэль!
Разлучаясь со мной, ты, без сомнения, хотел уберечь меня от какого-то горя.
Когда-нибудь ты, может быть, убьешь меня, но ты слишком добр, чтобы меня
мучить. Больше никогда так не уезжай. Помни: я не боюсь никаких мучений, но
только возле тебя. Горе, которое я терпела бы из-за тебя, уже не было бы
горем, -- в сердце у меня гораздо больше любви, чем это я тебе показывала. Я
могу все вынести, только бы не плакать вдали от тебя, только бы знать, что
ты... "
Рафаэль положил на камин полуобгоревшие обрывки письма, но затем снова
кинул их в огонь. Этот листок был слишком живым образом его любви и роковой
его участи.
-- Сходи за господином Бьяншоном, -- сказал он Ионафану.
Орас застал Рафаэля в постели.
-- Друг мой, можешь ли ты составить для меня питье с небольшой дозой
опия, чтобы я все время находился в сонном состоянии и чтобы можно было
постоянно употреблять это снадобье, не причиняя себе вреда?
-- Ничего не может быть легче, -- отвечал молодой доктор, -- но только
все-таки придется вставать на несколько часов в день, чтобы есть.
-- На несколько часов? -- прервал его Рафаэль. -- Нет, нет! Я не хочу
вставать больше, чем на час.
-- Какая же у тебя цель? -- спросил Бьяншон.
-- Спать -- это все-таки жить! -- отвечал больной. -- Вели никого не
принимать, даже госпожу Полину де Вичнау, -- сказал он Ионафану, пока врач
писал рецепт.
-- Что же, господин Орас, есть какая-нибудь надежда? -- спросил старик
слуга у молодого доктора, провожая его до подъезда.
-- Может протянуть еще долго, а может умереть и нынче вечером. Шансы
жизни и смерти у него равны. Ничего не могу понять, -- отвечал врач и с
сомнением покачал головой. -- Нужно бы ему развлечься.
-- Развлечься! Вы его не знаете, сударь. Он как-то убил человека -- и
даже не охнул!.. Ничто его не развлечет.
В течение нескольких дней Рафаэль погружен был в искусственный сон.
Благодаря материальной силе опия, воздействующей на нашу нематериальную
душу, человек с таким сильным и живым воображением опустился до уровня иных
ленивых животных, которые напоминают своею неподвижностью увядшие растения и
не сдвинутся с места ради какой-нибудь легкой добычи. Он не впускал к себе
даже дневной свет, солнечные лучи больше не проникали к нему. Он вставал
около восьми вечера, в полусознательном состоянии утолял свой голод и снова
ложился. Холодные, хмурые часы жизни приносили с собой лишь беспорядочные
образы, лишь видимости, светотень на черном фоне. Он погрузился в глубокое
молчание, жизнь его представляла собою полное отрицание движения и мысли.
Однажды вечером он проснулся гораздо позже обыкновенного, и обед не был
подан. Он позвонил Ионафану.
-- Можешь убираться из моего дома, -- сказал он. -- Я тебя обогатил,
тебе обеспечена счастливая старость, но я не могу позволить тебе играть моей
жизнью... Я же голоден, негодяй! Где обед? Говори!
По лицу Ионафана пробежала довольная улыбка; он взял свечу, которая
мерцала в глубоком мраке огромных покоев, повел своего господина, опять
ставшего ко всему безучастным, по широкой галерее и внезапно отворил дверь.
В глаза больному ударил свет; Рафаэль был поражен, ослеплен неслыханным
зрелищем. Перед ним были люстры, полные свечей; красиво расставленные
редчайшиецветы еготеплицы;стол, сверкавшийсеребром,золотом,
перламутром, фарфором; царский обед, от которого, возбуждая аппетит, шел
ароматный пар. За столом сидели его друзья и вместе с ними женщины,
разодетые, обворожительные, с обнаженной грудью, с открытыми плечами, с
цветами в волосах, с блестящими глазами, все по-разному красивые, все
соблазнительные в своих роскошных маскарадных нарядах; одна обрисовала свои
формы ирландской жакеткой, другая надела дразнящую андалузскую юбку; эта,
полунагая, была в костюме Дианы-Охотницы, а та, скромная, дышащая любовью,
-- в костюме де Лавальер, и все были одинаково пьяны. В каждом взгляде
сверкали радость, любовь, наслаждение. Лишь только мертвенно бледное лицо
Рафаэля появилось в дверях, раздался дружный хор приветствий, торжествующих,
как огни этого импровизированного празднества. Эти голоса, благоухания,
свет, женщины волнующей красоты возбудили его, воскресили в нем чувство
жизни. В довершение странной грезы звуки чудной музыки гармоническим потоком
хлынули из соседней гостиной, приглушая это упоительное бесчинство. Рафаэль
почувствовал, что его руку нежно пожимает женщина, готовая обвить его своими
белыми, свежими руками, -- то была Акилина. И, внезапно осознав, что все это
уже не смутные и фантастические образы его мимолетных туманных снов, он дико
вскрикнул, захлопнул дверь и ударил своего старого почтенного слугу по лицу.
-- Чудовище! Ты поклялся убить меня! -- воскликнул он.
Затем, весь дрожа при мысли об опасности, которой только что подвергся,
он нашел в себе силы дойти до спальни, принял сильную дозу снотворного и
лег.
"Что за чертовщина! -- придя в себя, подумал Ионафан. -- Ведь господин
Бьяншон непременно велел мне развлечь его".
Было около полуночи. В этот час лицо спящего Рафаэля сияло красотой --
один из капризов физиологии; белизну кожи оттенял яркий румянец, приводящий
в недоумение и отчаяние медицинскую мысль. От девически нежного лба веяло
гениальностью. Жизнь цвела на его лице, спокойном, безмятежном, как у
ребенка, уснувшего под крылышком матери. Он спал здоровым, крепким сном, из
алых губ вылетало ровное, чистое дыхание, он улыбался, -- верно, ему
грезилась какая-то прекрасная жизнь. Быть может, он видел себя столетним
старцем, видел своих внуков, желавших ему долгих лет жизни; быть может,
снилось ему, что, сидя на простой скамье, под сенью ветвей, освещенный
солнцем, он, как пророк с высоты гор, различал в блаженной дали обетованную
землю!..
-- Наконец-то!
Это слово, произнесенное чьим-то серебристым голосом, рассеяло туманные
образы его снов. При свете лампы он увидел, что на постели сидит его Полина,
но Полина, ставшая еще красивей за время разлуки и горя. Рафаэля поразила
белизна ее лица, светлого, как лепестки водяной лилии, и оттененного
длинными черными локонами. Слезы проложили у нее на щеках две блестящих
дорожки и остановились, готовые упасть при малейшем движении. Вся в белом, с
опущенной головою, такая легкая, что она почти не примяла постели, Полина
была точно ангел, сошедший с небес, точно призрак, готовый исчезнуть при
первом мгновении.
-- Ах, я все забыла! -- воскликнула она, когда Рафаэль открыл глаза. --
Я могу сказать тебе только одно: я твоя! Да, сердце мое полно любви. Ах,
никогда, ангел жизни моей, ты не был так прекрасен! Глаза твои сверкают...
Но я все поняла, все! Ты искал без меня здоровья, ты меня боялся... Ну что
ж...
-- Беги, беги! Оставь меня! -- глухо проговорил, наконец, Рафаэль. --
Иди же! Если ты останешься, я умру. Ты хочешь, чтобы я умер?
-- Умер? -- переспросила она. -- Разве ты можешь умереть без меня?
Умереть? Но ведь ты так молод! Умереть? Но ведь я люблю тебя! Умереть! --
еще раз повторила она глубоким, грудным голосом и вне себя схватила его
руки. -- Холодные! -- сказала она. -- Или мне только кажется?
Рафаэльвытащил из-под подушки жалкий лоскуток шагреневой кожи,
маленький, как лист барвинка, и, показывая его, воскликнул:
-- Полина, прекрасный образ прекрасной моей жизни, скажем друг другу:
прости!
-- Прости?! -- повторила она с изумлением.
-- Да. Вот талисман, который исполняет мои желания и показывает, как
сокращается моя жизнь. Смотри, сколько мне остается. Взглянешь еще на меня,
и я умру.
Полина подумала, что Валантен сошел с ума; она взяла талисман и
поднесла поближе лампу. При мерцающем свете, падавшем на Рафаэля и на
талисман,она с напряженнымвниманием рассматривалаи лицо своего
возлюбленного и остаток волшебной кожи. Видя, как прекрасна сейчас Полина,
охваченная страстной любовью и ужасом, Рафаэль не мог совладать с собою:
воспоминания о ласках, о буйных радостях страсти воспрянули в его дремотной
душе и разгорелись, как разгорается огонь, тлевший под пеплом в погашенном
очаге.
-- Полина, иди сюда!.. Полина!
Страшный крик вырвался из груди молодой женщины, глаза ее расширились,
страдальчески сдвинутые брови поднялись от ужаса: в глазах Рафаэля она
читала яростное желание, которым она гордилась некогда, -- но, по мере того
как оно возрастало, лоскуток шагреневой кожи, щекоча ей руку, все сжимался и
сжимался! Опрометью бросилась Полина в соседнюю гостиную и заперла за собою
дверь.
-- Полина! Полина! -- кричал умирающий, бросаясь за нею. -- Я люблю
тебя, обожаю тебя, хочу тебя!.. Прокляну, если не откроешь! Я хочу умереть в
твоих объятьях!
С необыкновенной силой -- последней вспышкой жизни -- он выломал дверь
и увидел, что его возлюбленная, полунагая, скорчилась на диване. После
тщетной попытки растерзать себе грудь Полина решила удавить себя шалью,
только бы скорее умереть.
-- Если я умру, он будет жив! -- говорила она, силясь затянуть
наброшенную на шею петлю.
Волосы у нее растрепались, плечи обнажились, платье расстегнулось, и в
этойсхватке со смертью, плачущая, с пылающими щеками, извиваясь в
мучительном отчаянии, тысячью новых соблазнов она привела в исступление
Рафаэля, опьяневшего от страсти; стремительно, как хищная птица, бросился он
к ней, разорвал шаль и хотел сдавить ее в объятиях.
Умирающий искал слов, чтобы выразить желание, поглощавшее все его силы,
но только сдавленный хрип вырвался у него из груди, в которой дыхание,
казалось, уходило все глубже и глубже. Наконец, не в силах больше проронить
ни единого звука, он укусил Полину в грудь. Напуганный долетевшими до него
воплями, явился Ионафан и попытался оторвать молодую женщину от трупа, над
которым она склонилась в углу.
-- Что вам нужно? -- сказала она. -- Он мой, я его погубила, разве я
этого не предсказывала!
ЭПИЛОГ
-- А что же сталось с Полиной?
-- Ах, с Полиной? Так слушайте. Случалось ли вам тихим зимним вечером,
сидя у домашнего камелька, предаваться сладостным воспоминаниям о любви или
о юности и смотреть, как огонь исчерчивает дубовое полено? Вон там на
горящем дереве вырисовываются красные клеточки шахматной доски, а здесь
полено отливает бархатом; на огненном фоне пробегают, играют и скачут синие
огоньки. И вот является неведомый живописец, -- пользуясь красками этого
пламени, с непередаваемым искусством набрасывает он среди лиловыхи
пурпуровых огоньков женский профиль какой-то сверхъестественной красоты,
неслыханной нежности -- явление мгновенное, которое никогда больше не
повторится; волосы этой женщины развевает ветер, а черты ее дышат дивной
страстью, -- огонь в огне! Она улыбается, она исчезает, вы больше ее не
увидите.Прощай,цветок,расцветшийвпламени!Прощай,явление
незавершенное, неожиданное, возникшее слишком рано или слишком поздно для
того, чтобы стать прекрасным алмазом!
-- А Полина?
-- Так вы не поняли? Я начинаю снова. Посторонитесь! Посторонитесь! Вот
она, венец мечтаний, женщина, быстролетная, как поцелуй, женщина, живая, как
молния, и, как молния, опаляющая, существо неземное, вся -- дух, вся --
любовь! Она облеклась в какое-то пламенное тело, или же ради нее само пламя
на мгновение одухотворилось! Черты ее такой чистоты, какая бывает только у
небожителей. Не сияет ли она, как ангел? Не слышите ли вы воздушный шелест
ее крыльев? Легче птицы опускается она подле вас, и грозные очи ее чаруют;
ее тихое, но могучее дыхание с волшебной силой притягивает к себе ваши уста;
она устремляется прочь и увлекает вас за собой, и вы не чувствуете под собою
земли. Вы жаждете хоть единый раз исступленным движением руки коснуться
этого белоснежного тела, жаждете смять ее золотистые волосы, поцеловать
искрящиеся ее глаза. Вас опьяняет туман, вас околдовывает волшебная музыка.
Вы вздрагиваете всем телом, вы весь -- желание, весь -- сплошная мука. О
неизреченное счастье! Вы уже прильнули к устам этой женщины, но вдруг вы
пробуждаетесь от страшной боли! Ах! Вы ударились головой об угол кровати, вы
поцеловали темное красное дерево, холодную позолоту, бронзу или же медного
амура.
-- Ну, а Полина?
-- Все еще мало? Так слушайте же. Один молодой человек, выезжая
чудесным утром из Тура на пароходе "Город Анжер", держал в своей руке руку
красивой женщины. И долго они любовались белой фигурой, которая нежданно
возникла в тумане, над широкой гладью Луары, как детище воды и солнца или же
как причуда облаков и воздуха. Легкое это создание то ундиной, то сильфидой
парило в воздухе, -- так слово, которого тщетно ищешь, витает где-то в
памяти, но его нельзя поймать; видение блуждало между островами, оно кивало
головой, прячасьзаветви высоких тополей, потомженщина достигла
исполинских размеров, и тогда засверкали бесчисленные складки ее платья, а
быть может, то засиял ореол, очерченный солнцем вокруг ее лица; видение
парило над деревушками, над холмами, и казалось, что оно не даст пароходу
пройти мимо замка Юссе. Можно было подумать, что это призрак Дамы,
изображенной Антуаном де ла Саль, хочет защитить свою страну от вторжения
современности.
-- Хорошо, я понимаю, это о Полине. А Феодора?
-- О! Феодора! С нею вы еще встретитесь... Вчера она была в Итальянском
театре, сегодня будет в Опере, она везде. Если угодно, она -- это общество.
Париж. 1830-1831 гг.
Примечания
Савари Феликс -- французский астроном и математик, друг
Бальзака.
Гуасакоалько -- река в Мексике; на берегу ее во время
Реставрации (1814-1830) находилась колония французских ссыльных.
ДарсеЖан(1725-1801)--французскийхимик,
разработавший способ извлечения из костей желатина для использования его как
дешевого продукта питания в благотворительных учреждениях.
"Трант э карант" (тридцать и сорок) -- число очков в
одноименной карточной игре.
Савояр (савоец) -- уроженец Савойи, департамента в
Южной Франции.
Калибан -- фантастический персонаж из драмы Шекспира
"Буря", получеловек-получудовище, "дух земли".
Сезострис -- греческое имя легендарного героя Египта,
которого легенда отождествляла с фараоном Рамзесом II (XIII в. до н. э. ).
Писарро Франциско (1475-1541) -- испанский завоеватель
Перу; с неслыханной жестокостью проводил колонизацию захваченных земель.
Музей Руйша. -- Руйш, голландский ученый-анатом, создал
большую анатомическую коллекцию, которая в 1717 году была куплена Петром I и
отправлена в Петербург (Кунсткамера).
Лара -- герой одноименной поэмы Байрона, тип гордого,
властного человека.
Вотивные щиты -- щиты, которые древние римляне вешали
в храмах в честь победы, одержанной над врагами.
... бессмертный наш естествоиспытатель... -- то есть
французский естествоиспытатель Жорж Кювье (1769-1832),которыйпутем
сравнительно-анатомического метода восстанавливал ископаемые организмы по
отдельным костям, найденным при раскопках.
Кадм -- легендарный основатель древнегреческого города
Фивы; согласно мифу, первые жители этого города выросли из зубов дракона,
посеянных Кадмом.
Курульное кресло -- кресло, на котором восседали при
исполнении своих обязанностей высшие римские магистраты: консулы, преторы и
т. д.
... богфранцузского неверия... --тоесть
французский писатель, философ-просветитель Вольтер (1694-1778), который вел
постоянную борьбу с религиозным мракобесием и изуверством церковников.
Гей-Люссак Жозеф-Луи (1778-1850)-французский физик и
химик; законы, открытые им, имели большое значение для прогресса этих наук,
для развития материалистического миропонимания.
Араго Доминик Франсуа (1786-1853)-физик, совершивший
рядважных открытий в области астрономии, оптики, электромагнетизма,
метеорологии и т. д.
Я видел распутный двор регента. -- Имеется в виду двор
Филиппа Орлеанского, бывшего регентом (с 1715 по 1723 г. ) в годы
несовершеннолетия Людовика XV.
Сведенборг Эммануэль (1688-1772)-шведский реакционный
писатель, автор ряда религиозно-мистических произведений.
Леонарда -- кухарка, персонаж романа французского
писателя Лесажа (1668-1747) "Похождения Жиль Блаза из Сантильяны".
... бюджет переехал... из Сен-Жерменского предместья
на Шоссе д'Антен... -- то есть бюджетом теперьраспоряжается не
аристократия, а буржуазия (Сен-Жерменское предместье -- аристократический
квартал в Париже; Шоссе д'Антен -- улица, гдежили преимущественно
представители крупной буржуазии).
Король-гражданин--прозвище, данноекоролю
Луи-Филиппу кругами французской буржуазии.
Криспин -- тип пронырливого, хитрого слуги в старых
итальянских комедиях, в комедиях Реньяра и Лесажа.
"Красный корсар" -- роман американского писателя Ф.
Купера, вышедший в 1828 году.
Ботани-бэй (Ботаническая бухта) -- бухта в Австралии;
на ее берегах английское правительство в 1787 году основало колонию для
ссыльных.
De viris illustribus" ("О знаменитых мужах"- лат. ) --
жизнеописание великихлюдей древности, составленное римским историком
Корнелием Непотом (I в. до н. э. ).
Мэтр Алькофрибас --псевдонимФрансуаРабле,
французского писателя-сатирика XVI века,автораромана "Гаргантюа и
Пантагрюэль".
... разбавлять атмосферу беседы азотом... -- то есть
делать беседу вялой, скучной (азот -- название химического элемента,
по-гречески значит "безжизненный").
... ложь Людовика XVIII; е д и н е н и е и з а б в е н
и е... -- лозунг, провозглашенный Людовиком XVIII в начале его царствования
(единение всей французской нации и забвение внутренних разногласий), на деле
оказался ложью, так как с первых же дней Реставрации противники Бурбонов
стали подвергаться жестоким преследованиям.
Боссюэ Жак-Бенинь (1627-1704) -- французский епископ,
автор ряда исторических и богословских сочинений.
Балланшист -- последователь французского публициста,
философа-мистика Балланша(1776-1847), видевшего путьк прогрессу в
осуществлении религиозно-мистических христианских идеалов.
Карлист -- приверженец французского короля Карла X,
низвергнутого буржуазной революцией 1830 года.
Лафайет Мари-Жозеф (1757-1834)-французский
политический деятель, снискавший популярность как участник освободительной
войны американского народа; в 1789 году был избран в Генеральные штаты, но в
дальнейшем, напуганныйактивностьюнародных масс, сблизилсяс
контрреволюционными кругами и 17 июля 1791 года руководил расстрелом
народной демонстрации. В 1830 году способствовал возведению на престол
Луи-Филиппа.
"История короля богемского и семи его замков" --
произведение французского писателя-романтика первой половины XIX века Шарля
Нодье.
... изображая "Ревю де Де Монд",,. -- редактор журнала
"Ревю де Де Монд" Бюлоз был кривоглаз.
Биша Франсуа (1771-1802) -- французский ученый,
врач-физиолог.
Оссиан -- легендарный шотландский певец; под его
именем поэт Макферсон издал в 1762 году сборник своих эпических поэм-песен.
Карраччи Аннибал (1560-1609) -- итальянский художник.
"Спасенная Венеция" --трагедияанглийского
драматурга Томаса Отвея (1652-1685).
Ларошельские смельчаки -- Бори, Губен, Помье и Pay --
четыре сержанта, служившие в Ла-Рошели; в 1822 году были казнены как
участники революционного заговора.
Пандемониум Мильтона -- обиталище духов зла-демонов в
поэме английского поэта Мильтона (1608-1674) "Потерянный рай".
Каримари, Каримара! -восклицание Рабле (см. "Гаргантюа
и Пантагрюэль", книга I, гл. 17).
Пиррон -- древнегреческий философ-скептик (ок. 360-270
гг. до н. э. ).
Буриданов осел -- Буридан, французский ученый-схоласт
XIV века, доказывая невозможность свободы воли, будто бы приводил в пример
осла, умершего с голоду между двумя мерами овса равной величины, одинаково
привлекавшими его.Образ этотсталнарицательнымдляобозначения
нерешительного, колеблющегося человека.
Дамьен Робер-Франсуа -- в 1757 году был четвертован за
покушение на Людовика XV. По рассказам очевидцев, во время казни сдерживал
четырех коней до тех пор, пока палачи не перерезали ему сухожилия на руках и
ногах.
Виллель -- председатель совета министров во Франции в
20-х годах XIX века, ставленник ультрароялистов.
Марселина -- мать Фигаро, персонаж из комедии Бомарше
"Женитьба Фигаро".
Мост Искусств -- предназначался для пешеходов, за
переход по нему платили одно су.
"Свинцовые камеры"-тюремные камеры под крышей Дворца
дожей в Венеции; стены их были обиты свинцом, чтобы заключенные мучились от
жары.
Диогенствовал -- то есть вел образ жизни по примеру
древнегреческого философа Диогена (ок. 404-323 гг. до н. э. ), который,
согласно преданиям, отказался от всехземных благ и жил вбочке,
довольствуясь лишь самым необходимым для поддержания существования. Диоген
утверждал, что такой образ жизни будто бы способствует ясности ума и
спокойствию духа, необходимым для мыслителя.
Ариэль -- фантастический персонаж из драмы Шекспира
"Буря", дух воздуха.
Сен-Дени -- школа длядочерей кавалеров ордена
Почетного легиона, учрежденная Наполеоном I в пригороде Парижа Сен-Дени.
Новый Пигмалион -- Пигмалион, по древнегреческим
мифам, скульптор, полюбивший прекрасную статую, изваянную им; боги, вняв его
мольбам, вдохнули жизнь в эту статую.
Лозен -- придворный Людовика XIV, светский развратник,
прославившийся своими похождениями.
... в таких галстуках, при виде которых может лопнуть
от зависти вся Кроатия... -- игра слов: французское слово cravate (галстук)
считается происходящим от слова croat (хорватский). В форму хорватской армии
входили чрезвычайно пышные галстуки, мода на которые перешла во Францию.
Письма Лекомба -- любовные письма Марии Лекомба,
героини нашумевшего уголовного процесса в XVIII веке.
... читая "Клариссу Гарлоу", сочувствовать рычаниям
Ловласа -- "Кларисса, или История молодой леди" -- роман английского
писателя Ричардсона (1689-1761). Ловлас -- персонаж из этого романа,
соблазнитель Клариссы.
Арсиноя -- персонаж из комедии Мольера "Мизантроп",
тип лицемерной кокетки.
Араминта -- персонажизкомедии английского
драматурга В. Конгрива (1670-1729) "Старый холостяк".
Дело с ожерельем --Имеется в виду нашумевшее
скандальное дело о покупке ожерелья королевой Марией-Антуанеттой, в котором
былизамешанымногиевидныефранцузскиегосударственныедеятели,
представители знати, духовенства и проч.
Жан-Поль Рихтер (1763-1825) -- немецкий
писатель-романтик.
Герцог Кларенс -- брат английского короля Эдуарда IV
(XV в. ), приговоренный к смертной казни, по преданию, получил право выбора
способа казни и просил утопить его в бочке с вином.
... геркулесова чаша...избавилавселеннуюот
Александра -- Согласно преданию, причиной смерти Александра Македонского
послужила выпитая им на пиру колоссальная чаша вина.
Евсевий Сальверт -- автор книги "Философскийи
исторический опыт об именах людей, народов и географических названиях"
(1823).
Баремова мораль -- Бертран Барем (XVII в. ) составил
справочник по счетоводству. В данном случае слово "Баремова" употребляется в
смысле мелочно-расчетливая.
Ролен Шарль (1661-1741) -- французский историк и
педагог.
... сопротивление возобладало над движением...--
Имеется в виду борьба двух французских буржуазных партий после 1830 года:
"партии движения", настаивавшей на либеральных реформах, и консервативной
"партии сопротивления", вполне удовлетворенной политикой своего ставленника
Луи-Филиппа.
Андуйлетская аббатиса -- действующее лицо романа
английского писателя Л. Стерна "Жизнь и мнения Тристрама Шенди джентльмена",
произносяругательства, она выговаривала лишь половинуслова, чтобы
"уменьшить грех".
Вестолл Ричард (1765-1836) -- английский художник,
иллюстратор Мильтона и Шекспира.
Проза императора Николая -- Имеется в виду воззвание
Николая I к полякам после подавления восстания в Польше в 1830 году.
Орас Бьяншон--врач, действующее лицо многих
произведений "Человеческой комедии" Бальзака.
"Вот почему ваша дочь онемела" -- фраза из комедии
Мольера "Лекарь поневоле".
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145
146
147
148
149
150
151
152
153
154
155
156
157
158
159
160
161
162
163
164
165
166
167
168
169
170
171
172
173
174
175
176
177
178
179
180
181
182
183
184
185
186
187
188
189
190
191
192
193
194
195
196
197
198
199
200
201
202
203
204
205
206
207
208
209
210
211
212
213
214
215
216
217
218
219
220
221
222
223
224
225
226
227
228
229
230
231
232
233
234
235
236
237
238
239
240
241
242
243
244
245
246
247
248
249
250
251
252
253
254
255
256
257
258
259
260
261
262
263
264
265
266
267
268
269
270
271
272
273
274
275
276
277
278
279
280
281
282
283
284
285
286
287
288
289
290
291
292
293
294
295
296
297
298
299
300
301
302
303
304
305
306
307
308
309
310
311
312
313
314
315
316
317
318
319
320
321
322
323
324
325
326
327
328
329
330
331
332
333
334
335
336
337
338
339
340
341
342
343
344
345
346
347
348
349
350
351
352
353
354
355
356
357
358
359
360
361
362
363
364
365
366
367
368
369
370
371
372
373
374
375
376
377
378
379
380
381
382
383
384
385
386
387
388
389
390
391
392
393
394
395
396
397
398
399
400
401
402
403
404
405
406
407
408
409
410
411
412
413
414
415
416
417
418
419
420
421
422
423
424
425
426
427
428
429
430
431
432
433
434
435
436
437
438
439
440
441
442
443
444
445
446
447
448
449
450
451
452
453
454
455
456
457
458
459
460
461
462
463
464
465
466
467
468
469
470
471
472
473
474
475
476
477
478
479
480
481
482
483
484
485
486
487
488
489
490
491
492
493
494
495
496
497
498
499
500
501
502
503
504
505
506
507
508
509
510
511
512
513
514
515
516
517
518
519
520
521
522
523
524
525
526
527
528
529
530
531
532
533
534
535
536
537
538
539
540
541
542
543
544
545
546
547
548
549
550
551
552
553
554
555
556
557
558
559
560
561
562
563
564
565
566
567
568
569
570
571
572
573
574
575
576
577
578
579
580
581
582
583
584
585
586
587
588
589
590
591
592
593
594
595
596
597
598
599
600
601
602
603
604
605
606
607
608
609
610
611
612
613
614
615
616
617
618
619
620
621
622
623
624
625
626
627
628
629
630
631
632
633
634
635
636
637
638
639
640
641
642
643
644
645
646
647
648
649
650
651
652
653
654
655
656
657
658
659
660
661
662
663
664
665
666
667
668
669
670
671
672
673
674
675
676
677
678
679
680
681
682
683
684
685
686
687
688
689
690
691
692
693
694
695
696
697
698
699
700
701
702
703
704
705
706
707
708
709
710
711
712
713
714
715
716
717
718
719
720
721
722
723
724
725
726
727
728
729
730
731
732
733
734
735
736
737
738
739
740
741
742
743
744
745
746
747
748
749
750
751
752
753
754
755
756
757
758
759
760
761
762
763
764
765
766
767
768
769
770
771
772
773
774
775
776
777
778
779
780
781
782
783
784
785
786
787
788
789
790
791
792
793
794
795
796
797
798
799
800
801
802
803
804
805
806
807
808
809
810
811
812
813
814
815
816
817
818
819
820
821
822
823
824
825
826
827
828
829
830
831
832
833
834
835
836
837
838
839
840
841
842
843
844
845
846
847
848
849
850
851
852
853
854
855
856
857
858
859
860
861
862
863
864
865
866
867
868
869
870
871
872
873
874
875
876
877
878
879
880
881
882
883
884
885
886
887
888
889
890
891
892
893
894
895
896
897
898
899
900
901
902
903
904
905
906
907
908
909
910
911
912
913
914
915
916
917
918
919
920
921
922
923
924
925
926
927
928
929
930
931
932
933
934
935
936
937
938
939
940