но сохранившее прежние черты.
Что касается Пьера Ругона, то он отрастил брюшко, превратился в
почтенного буржуа, которому нехватало только, капитала для полной важности.
Его одутловатое, бесцветное лицо, его грузная фигура и сонный вид - все
говорило о богатстве. Однажды какой-то крестьянин, не зная Ругона, сказал
при нем: "Ну и толстый! Должно быть, богач. Наверно, нет ему заботы, чем
завтра пообедать!" Эти слова поразили Пьера в самое сердце. Он считал, что
судьба жестоко подшутила над ним, одарив его дородством, самодовольной
важностью миллионера и оставив его нищим. По воскресеньям, бреясь перед
маленьким грошовым зеркальцем, подвешенным у окна, он тешил себя мыслью, что
во фраке и в белом галстуке выглядел бы на приеме у супрефекта гораздо
представительнее многих плассанских чиновников. Этот крестьянский сын,
побледневший от деловых забот, разжиревший от сидячей жизни, скрывал свои
низменные вожделения под бесстрастным от природы выражением лица и
действительно обладал той безличной и внушительной наружностью, той
бессмысленной самоуверенностью, которые придают представительный вид на
официальных приемах. Говорили, что он под башмаком у жены, и ошибались. Он
был упрям, как осел; чужая, резко выраженная воля приводила его в такое
бешенство, что он готов был лезть в драку. Но Фелисите была ловка и открыто
ему не противоречила. У этой карлицы был живой, пылкий характер, но она не
брала препятствий с бою: решив добиться чего-нибудь от мужа, она увивалась
вокруг него, кружилась, как цикада, жалила то тут, то там, сто раз повторяла
одно и то же, пока он, наконец, не сдавался, сам того не замечая. К тому же
он сознавал, что жена умнее его, и довольно терпеливо выслушивал ее советы.
Фелисите оказалась полезнее, чем муха в басне, и зачастую обделывала свои
дела одним только жужжанием над ухом Пьера. Как это ни странно, супруги
почти никогда не попрекали друг друга своими неудачами. Только вопрос об
образовании детей вызывал бурю.
Революция 1848 года застала Ругонов настороже: все они были озлоблены
неудачами и готовы за горло схватить фортуну, попадись она им в укромном
месте. Все члены этой семьи выжидали событий, как разбойники в засаде,
готовые ринуться на добычу. Эжен караулил в Париже; Аристид мечтал ограбить
Плассан; отец и мать, пожалуй, еще более алчные, чем они, рассчитывали
поработать сами, но непрочь были поживиться и за счет сыновей. И только один
Паскаль, скромный служитель науки, жил уединенной жизнью влюбленного в науку
ученого в маленьком светлом домике нового города.
III
В Плассане, этом обособленном городке, где в 1848 году были так резко
выражены сословные разграничения, политические события находили слабый
отклик. Даже в наши дни голос народа здесь мало слышен: его подавляет
буржуазия своей расчетливостью, дворянство своим немым отчаянием,
духовенство своими тонкими интригами. Пусть рушатся троны, возникают
республики - город сохраняет спокойствие. Когда в Париже дерутся, в Плассане
спят. Но если на поверхности все тихо и невозмутимо, то в глубине идет
глухая работа, весьма любопытная для наблюдений. Правда, на улицах не слышно
стрельбы, зато салоны нового города и квартала св. Марка кишат интригами. До
1830 года с народом вовсе не считались. Да и сейчас его продолжают
игнорировать. Все дела вершат духовенство, дворянство и буржуазия.
Священники, которых в городе очень много, задают тон в местной политике: в
большом ходу всяческие подкопы, удары из-за угла, ловкая и осторожная
тактика, допускающая раз в десять лет шаг вперед или шаг назад. Тайные
происки людей, которые больше всего боятся огласки, требуют особой ловкости
приемов, мелочного склада ума, выдержки и бесстрастия. Провинциальная
медлительность, над которой подсмеиваются в Париже, таит предательства,
коварные убийства, тайные победы и тайные поражения. Затроньте их интересы,
и эти мирные люди, не выходя из дому, убьют вас щелчками так же верно, как
убивают из пушек на площадях.
Политическая история Плассана, как и других мелких городов Прованса,
представляет любопытную особенность. До 1830 года плассанцы были ревностными
католиками и ярыми роялистами: даже народ то и дело поминал бога и своих
законных королей.
Но мало-помалу взгляды странным образом переменились: вера угасла,
рабочие и буржуа отреклись от легитимистов и примкнули к могучему
демократическому движению нашей эпохи. Когда разразилась революция 1848
года, одни лишь дворяне и священники встали на сторону Генриха V {Генрих V -
имя, данное графу Шамбору (1820-1883), внуку Карла X, изгнанному вместе с
ним из Франции в 1830 году во время Июльской революции. Легитимисты, главным
образом дворянство и духовенство, безуспешно выдвигали его в качестве
претендента на французский престол.}. Они долгое время считали воцарение
Орлеанов {Орлеаны - герцоги Орлеанские, младшая линия династии Бурбонов,
занимавшие престол во Франции с 1589 года; к этой линии принадлежал и король
Луи-Филипп.} бессмысленной попыткой, которая рано или поздно приведет к
возвращению Бурбонов; правда, их надежды сильно пошатнулись, но они все же
продолжали бороться, возмущаясь отступничеством прежних соратников и пытаясь
вернуть их в свои ряды. Квартал св. Марка, при поддержке всех своих
приходов, принялся за работу. В первые дни после февральских событий
буржуазия и особенно народ бурно ликовали. Республиканские новички спешили
проявить свой революционный пыл. Но у рантье нового города он вспыхнул и
угас, как солома. Мелкие собственники, бывшие торговцы, все те, кто при
монархии наслаждался праздностью или округлял свои капиталы, быстро
поддались панике; при Республике жизнь была полна всевозможных потрясений, и
они дрожали за свою мошну, за свое безмятежное эгоистическое существование.
И поэтому в 1849 году, с возникновением клерикальной реакции, почти все
плассанские буржуа перешли в партию консерваторов. Их приняли с
распростертыми объятиями. Никогда еще новый город не сближался так тесно с
кварталом св. Марка: некоторые дворяне стали даже подавать руку адвокатам и
торговцам маслом. Эта неожиданная предупредительность покорила новый
квартал, и он тут же объявил непримиримую войну республиканскому
правительству. Сколько ловкости и терпения пришлось потратить духовенству,
чтобы добиться подобного сближения! В сущности, плассанское дворянство
находилось в глубокой прострации, в своего рода агонии: оно сохранило свою
веру, но, погрузившись в глубокий сон, предпочитало бездействовать,
предоставив все воле неба; охотнее всего оно протестовало молча, быть может,
смутно чувствуя, что кумиры его умерли и ему остается только присоединиться
к ним. Даже в эпоху переворота, катастрофы 1848 года, когда еще можно было
надеяться на возвращение Бурбонов, дворяне оставались инертными и
безучастными; на словах они готовь: были ринуться в бой, но на деле с
большой неохотой отходили от своего камина. Духовенство неустанно боролось с
этим духом уныния и покорности. Оно боролось яростно. Когда священник
приходит в отчаяние, он сражается еще ожесточеннее. Вся политика церкви
заключается в том, чтобы неуклонно итти вперед, если нужно, откладывая
осуществление своих планов на несколько столетий, но, не теряя ни единого
часа, все время, непрерывно двигаться дальше. И потому в Плассане реакцию
возглавило духовенство. Дворянство играло роль подставного лица, не более;
духовенство скрывалось за ним, управляло, понукало и даже одушевляло его
подобием жизни. Когда, наконец, удалось добиться от дворян, чтобы они,
поборов свое предубеждение, объединились с буржуазией, духовенство уверовало
в свою победу. Почва была превосходно подготовлена; старый город роялистов,
город мирных буржуа и трусливых торгашей рано или поздно неминуемо должен
был примкнуть к "партии порядка". Искусная тактика духовенства ускорила
переход. Завербовав крупных собственников нового города, оно сумело
переубедить и мелких розничных торговцев старого квартала. Город оказался во
власти реакции. В этой реакции были представлены все убеждения. Трудно
вообразить более разношерстную компанию, смесь озлобленных либералов,
легитимистов, орлеанистов, бонапартистов и клерикалов. Но в тот момент
разногласия не имели значения. Важно было одно - добить Республику. А
Республика была в агонии. Ничтожная часть населения, не более тысячи рабочих
из десяти тысяч жителей Плассана, продолжала еще приветствовать дерево
свободы, посаженное на площади супрефектуры.
Даже самые тонкие политики Плассана, руководители реакционного
движения, не сразу почувствовали приближение Империи. Популярность принца
Луи-Наполеона {Луи-Наполеон Бонапарт (1808-1873) - племянник Наполеона I,
при Луи-Филиппе дважды неудачно пытался захватить власть. В 1848 году, после
кровавого подавления Временным правительством буржуазных республиканцев
произошедшего в июне восстания пролетариата, Луи-Наполеон был избран
(декабрь 1848 г.) "партией порядка" (буржуазией и крестьянством] в
президенты республики. Затем в декабре 1851 года, путем плебисцита,
проведенного под давлением покорной ему государственной администрации, он, в
нарушение конституции, добился своего, избрания президентом на десять лет, а
2 декабря 1852 года при поддержке буржуазии и реакционного крестьянства
Сенат провозгласил его императором под именем Наполеона III.} представлялась
им временным увлечением толпы, с которым нетрудно совладать. Самая особа
принца не внушала им больших симпатий. Его считали ничтожеством, пустым
мечтателем, неспособным наложить руку на Францию и, тем более, удержаться у
власти.
Он был для них простым орудием, которое они намеревались использовать
для достижения своей цели и отбросить, как только появится настоящий
претендент. Но прошло несколько месяцев, и политики призадумались; они
начинали подозревать, что их обманывают. Им не дали времени опомниться.
Произошел государственный переворот, и оставалось только приветствовать его.
"Великая блудница", Республика, была убита. Уже это одно можно было считать
победой. Духовенство и дворянство примирились с положением вещей, отложили
на будущее осуществление своих надежд, и, мстя за свои обманутые ожидания,
объединились с бонапартистами, чтобы доконать республиканцев.
На этих событиях Ругоны построили свое благополучие. Участвуя во всех
стадиях кризиса, они сумели возвыситься на развалинах свободы. Эти
разбойники, выжидавшие в засаде, ограбили Республику; когда ее умертвили,
они приняли участие в дележе.
В первые же дни после февральских событий Фелисите, самая пронырливая в
семье, почуяла, что они, наконец, встали на правильный путь. Она принялась
увиваться вокруг мужа, подзадоривать его, побуждать к действию. Первые
раскаты революции испугали Пьера. Но когда жена растолковала ему, что терять
нечего, а в общей сумятице можно многое выиграть, он быстро согласился с
ней.
- Не знаю, что именно тебе надо делать, - повторяла Фелисите, - но,
думается мне, кое-что можно сделать. Помнишь, на днях господин де Карнаван
говорил, что он разбогател бы, если бы вернулся Генрих V, и что король щедро
вознаградит всех, кто за него. Может быть, и наше счастье в этом. Должно же
и нам когда-нибудь повезти!
Маркиз де Карнаван, тот самый дворянин, который, если верить
скандальной хронике города, был когда-то близок с матерью Фелисите, время от
времени появлялся у Ругонов. Злые языки утверждали, что г-жа Ругон похожа на
него. Маркизу было тогда семьдесят пять лет. Он был мал ростом, худощав,
подвижен, и Фелисите, старея, действительно начала походить на него чертами
и манерами. Говорили, что маркиз истратил на женщин остатки состояния, уже
сильно поубавленного его отцом во время эмиграции. Да он и не скрывал своей
бедности. Родственник маркиза, граф Валькейра, приютил его у себя, и тот жил
у графа на положении прихлебателя, ел и пил за графским столом и спал в
каморке на чердаке графского особняка.
- Послушай, детка, - говаривал маркиз, трепля Фелисите по щеке, - если
Генрих V возвратит мне мое состояние, я все завещаю тебе.
Фелисите было за пятьдесят, а он все еще называл ее "деткой". Именно
это фамильярное обращение и постоянные обещания наследства и побудили г-жу
Ругон толкнуть мужа на путь политики. Маркиз де Карнаван часто горько
сетовал на то, что не в силах ей помочь. Конечно, он позаботится о ней как
отец, если обстоятельства изменятся. Пьер, которому жена намекнула на
истинное положение вещей, согласился действовать по указаниям маркиза.
Маркиз де Карнаван благодаря своему особому положению с первых же дней
Республики стал деятельным агентом реакции. Этот суетливый человечек, судьба
которого зависела от возвращения законных престолонаследников, усердно
работал в пользу своей партии. В то время как дворяне квартала св. Марка
дремали, погруженные в немое отчаяние, быть может, боясь скомпрометировать
себя и снова очутиться в изгнании, маркиз появлялся повсюду, агитировал,
вербовал сторонников. Он был орудием в чьих-то невидимых руках. У Ругонов он
теперь бывал ежедневно. Ему нужна была штаб-квартира. Его родственник, граф
Вальнейра, запретил ему приводить в дом единомышленников, и потому маркиз
избрал для своих целей желтый салон Фелисите. К тому же он нашел в Пьере
весьма ценного помощника. Сам маркиз не мог вести агитацию в пользу
легитимистов среди мелких торговцев и рабочих старого квартала; его
встретили бы насмешками и презрением. Но Пьер провел с ними всю жизнь,
говорил их языком, знал их нужды; он умел к ним подойти и убедить их. В
скором времени он стал незаменим. Не прошло и двух недель, как Ругоны
превратились в более ярых роялистов, чем сам король. Маркиз, видя рвение
Пьера, ловко скрылся за его спиной. К чему выставлять себя напоказ, благо
есть достаточно крепкий человек, на которого можно взвалить все ошибки,
совершаемые партией. И маркиз предоставил Пьеру играть роль, чваниться,
важничать, принимать повелительный тон, сам же ограничивался тем, что
сдерживал или подталкивал его, смотря по обстоятельствам. Бывший торговец
маслом быстро превращался в важную персону. По вечерам, когда они оставались
одни, Фелксите говорила мужу:
- Продолжай, ничего не бойся. Мы на верном пути. Если так дальше
пойдет, мы непременно разбогатеем, у нас будет такая же гостиная, как у
сборщика податей, мы станем давать званые вечера.
В доме Ругонов образовался центр консерваторов; они каждый вечер
собирались в желтом салоне только для того, чтобы поносить Республику.
Здесь было три-четыре бывших купца, которые дрожали за свою ренту и
всей душой жаждали "мудрого и твердого правительства". Главой этой группы
был Исидор Грану, бывший торговец миндалем, член муниципального совета.
Заячья губа, круглые глаза, самодовольное и в то же время недоумевающее
выражение лица придавали ему сходство с откормленным гусем, который
переваривает пищу, с опаской озираясь на повара. Грану говорил мало, с
трудом подбирая слова, и прислушивался к разговору только в тех случаях,
когда речь заходила о том, что республиканцы собираются грабить богачей; тут
он багровел так, что казалось, его вот-вот хватит удар, и бормотал глухие
проклятия, без конца повторяя: "Бездельники, негодяи, воры, убийцы!"
Но не все завсегдатаи желтого салона отличались тупостью этого жирного
гусака. Богатый землевладелец Рудье, у которого было пухлое лицо и
вкрадчивые манеры, разглагольствовал часами с пылом орлеаниста, чьи расчеты
рухнули после падения Луи-Филиппа {Луи-Филипп (1773-1850) - сын герцога
Орлеанского, Филиппа Эгалите, участника первой буржуазной революции,
бежавший за границу после казни отца. Вернулся во Францию в царствование
Людовика XVIII. При Карле X слыл либералом. В 1830 году, после Июльской
революции, был провозглашен буржуазией королем, главой конституционной
монархии.}. Рудье, в прошлом владелец галантерейной торговли в Париже и
поставщик императорского двора, сделал сына чиновником, рассчитывая, что
Орлеаны откроют ему доступ к высоким должностям. Революция убила все его
надежды, и он очертя голову ударился в реакцию. Благодаря своему богатству,
прошлым деловым сношениям с Тюильри, которым он пытался придать характер
дружественных связей, а также престижу, окружающему в провинции людей,
наживших состояние в Париже и удалившихся в глушь на покой, Рудье
пользовался очень большим весом; находились люди, которые верили ему, как
оракулу.
Всех же посетителей желтого салона бесспорно превзошел тесть Аристида,
майор Сикардо. Этот вояка богатырского сложения, с кирпично-красным лицом,
покрытым шрамами и усеянным пучками седых волос, прославился в великой армии
своим тупоумием. Во время февральских событий его возмущали только уличные
бои: он то и дело с негодованием возвращался к этой теме, заявляя, что так
сражаться - сущий позор, и с гордостью вспоминал славное царствование
Наполеона.
Кроме того у Ругонов бывал некто Вюйе, подозрительного вида человек с
липкими руками; Вюйе владел книжной лавкой и поставлял священные картинки и
четки всем ханжам города; он был ревностный католик и поэтому имел большую
клиентуру среди многочисленных монастырей и церквей. Ему пришла счастливая
мысль сочетать торговлю с изданием газеты. "Плассанский вестник" выходил два
раза в неделю и был посвящен исключительно интересам духовенства. Вюйе терял
на газете каждый год не менее тысячи франков, но зато она создала ему
репутацию поборника церкви и помогала сплавлять церковные товары,
залежавшиеся в лавке. Этот невежественный, малограмотный человек сам сочинял
статьи для своей газеты, причем смирение и желчь заменяли ему талант. Когда
маркиз приступил к своей кампании, он сразу понял, какую пользу можно
извлечь из этой великопостной физиономии пономаря, из этого бездарного и
продажного пера. Начиная с февраля в "Плассанском вестнике" стало меньше
ошибок: его редактировал маркиз.
Легко вообразить, какое любопытное зрелище представлял собой по вечерам
желтый салон Ругонов. Люди самых различных убеждений сталкивались здесь и
хором ругали Республику. Их сближала ненависть. Впрочем, маркиз, не
пропускавший ни одного собрания, одним своим присутствием прекращал споры,
вспыхивавшие порой между, майором и другими посетителями салона. Всем этим
обывателям втайне льстило рукопожатие, которым маркиз удостаивал их при
встрече и при уходе. И только Рудье, вольнодумец с улицы св. Оноре, заявлял,
что у маркиза нет ни гроша за душой и плевать ему на маркиза. А у маркиза не
сходила с лица любезная улыбка светского человека; снисходя к этим
обывателям, он не позволял себе ни одной презрительной гримаски, от чего не
удержались бы другие обитатели квартала св. Марка. Жизнь приживальщика
научила маркиза обходительности. Он был душой этого кружка. Он руководил им
от имени неизвестных особ, никогда не раскрывая их инкогнито. "Они хотят"
или "они возражают", заявлял он. Эти невидимые боги, следившие с заоблачных
высот за судьбами Плассана, лично не вмешиваясь в общественные дела, были,
по всей вероятности, важные духовные особы, политические тузы этого края.
Когда маркиз произносил таинственное слово "они", внушавшее присутствующим
почтительный трепет, Вюйе всем своим благоговейным видом показывал, что
прекрасно знает, о ком идет речь.
Но счастливее всех была Фелисите. Наконец-то ее салон стали посещать.
Правда, она немного стыдилась своей ветхой мебели, обитой желтым бархатом,
но утешала себя мечтой о том, какую богатую обстановку она приобретет, когда
восторжествует правое дело. Ругоны в конце концов крепко уверовали в
монархию. В отсутствие Рудье Фелисите уверяла даже, что если они не
разбогатели на торговле маслом, то исключительно из-за июльской монархии.
Таким образом, их бедность приобретала политическую окраску. Фелисите была
любезна со всеми, даже с Грану, и каждый вечер придумывала новый способ
незаметно будить его перед уходом.
Ее салон, это гнездо консерваторов, принадлежащих к различным партиям,
с каждым днем приобретал все большее влияние. Благодаря разнообразию своих
членов, а главное, благодаря тайному импульсу, который все они получали от
духовенства, он превратился в центр реакции, откуда тянулись нити по всему
Плассану. Тактика маркиза, который продолжал оставаться в тени, состояла в
том, чтобы выдвигать Ругона как главу этой группы. Собирались у Ругона, и
этого было достаточно для непроницательного взора большинства, чтобы
провозгласить его вождем, привлечь к нему общественное внимание. Вся работа
приписывалась Пьеру; считалось, что Пьер - главный поборник движения,
которое постепенно привлекало в партию консерваторов тех, кто еще вчера был
ярым республиканцем. Бывают положения, из которых извлекают выгоду только
люди с запятнанной репутацией. Они строят свое благополучие там, где люди с
лучшим положением и большим весом побоялись бы рискнуть своим именем. Рудье,
Грану и многие другие состоятельные, почтенные люди, конечно, были бы в сто
раз предпочтительнее Пьера для роли активного вождя консерваторов. Но ни
один из них не согласился бы превратить свою гостиную в политический центр;
у них не было твердых убеждений, они не рискнули бы открыто
скомпрометировать себя; в сущности это были просто болтуны, провинциальные
сплетники, злопыхатели, всегда готовые посудачить с соседом о Республике,
особенно если ответственность падала на соседа. Игра была слишком
рискованной, и из всей плассанской буржуазии итти на риск согласны были
только Ругоны, неудовлетворенные, озлобленные, дошедшие до крайности.
В апреле 1849 года из Парижа неожиданно приехал Эжен и прожил у отца
две недели. Цель этой поездки так и осталась неизвестной. Надо полагать, что
Эжен прибыл в родной город, чтобы позондировать почву, узнать, может ли он
рассчитывать на успех своей кандидатуры в члены Законодательного собрания,
которое должно было вскоре заменить собою Учредительное. Эжен был слишком
осторожен, чтобы рисковать неудачей. Вероятно, общественное мнение
показалось ему неблагоприятным, потому что он воздержался от каких бы то ни
было выступлений; впрочем, в Плассане не знали, кем он стал и чем занимается
в Париже. В городе нашли, что он похудел и стал не таким сонным. Им
заинтересовались, пытались вызвать на разговор; он притворялся, что ничего
не знает, вызывал на откровенность других, но сам не откровенничал. Люди
более проницательные сообразили бы, что под его наружным безразличием
скрывается острый интерес к политическим настроениям города. По-видимому, он
знакомился с обстановкой и, вероятно, не столько для себя, сколько для
какой-то партии.
Несмотря на то, что Эжен отказался от всяких личных надежд, он пробыл в
Плассане до конца месяца, весьма усердно посещая собрания в желтом салоне.
При первом же звонке он занимал место в оконной нише, как можно дальше от
лампы. Там он просиживал весь вечер, подперев подбородок правой рукой,
слушая с благоговейным вниманием. Он оставался невозмутимым при самых
чудовищных благоглупостях. Он на все одобрительно кивал головой, даже на
бессвязное бормотание Грану. Если спрашивали его мнения, он вежливо
присоединялся к большинству. Ничто не могло истощить его терпения - ни
пустые бредни маркиза, говорившего о Бурбонах так, как если бы все еще был
1815 год, ни излияния буржуа Рудье, который с умилением вспоминал, сколько
пар носков он продал королю-гражданину. Напротив, среди этого вавилонского
столпотворения Эжен, видимо, чувствовал себя как рыба в воде. Порой, когда
все эти шуты с остервенением набрасывались на Республику, в его глазах
мелькала усмешка, но губы не улыбались. Его сосредоточенное внимание, его
изысканная любезность завоевали ему общую симпатию. Его считали недалеким,
но добродушным. Если какой-нибудь бывший торговец маслом и миндалем не мог в
общем гаме поведать о том, как именно он спас бы Францию, будь власть в его
руках, он подсаживался к Эжену и громогласно излагал ему свои изумительные
проекты. А Эжен тихо покачивал головой и, по-видимому, с восхищением внимал
этим возвышенным идеям. Только Вюйе подозрительно поглядывал на него.
Книготорговец, - помесь пономаря с журналистом, - был менее болтлив и более
наблюдателен, чем остальные. Он заметил, что адвокат шепчется по углам с
майором Сикардо, и решил проследить за ним; но ему ни разу не удалось
подслушать ни единого слова. При его приближении Эжен взглядом останавливал
майора. С этой поры Сикардо начал говорить о Наполеоне с загадочной
усмешкой.
За два дня до отъезда в Париж Эжен встретил на проспекте Созер своего
брата Аристида, и тот уцепился за него с упорством человека, который
нуждается в совете. Аристид находился в большом затруднении. Как только
провозгласили Республику, он проявил горячую преданность новому
правительству. Его ум, отточенный двухлетним пребыванием в Париже, был
проницательнее неповоротливых мозгов плассанцев. Аристид угадывал бессилие
легитимистов {Легитимисты (от латинского слова legitimus - законный) -
приверженцы свергнутой династии Бурбонов.} и орлеанистов {Орлеанисты -
партия монархистов, приверженцев дома Орлеанов, стоявшая у власти в
царствование Луи-Филиппа и защищавшая интересы преимущественно финансовой
аристократии. Во время революции 1848 года в борьбе против республиканцев
она сблизилась с легитимистами, представлявшими интересы крупных
землевладельцев.}, но еще не уяснил себе, кто тот третий вор, которому
суждено ограбить Республику. На всякий случай он перешел на сторону
победителя. Он порвал связь с отцом и публично заявлял, что Ругон сошел с
ума, что старого дурака провели дворяне.
- Но ведь мать умная женщина, - добавлял он. - Никогда бы я не подумал,
что она толкнет мужа в партию, обреченную на провал. В конце концов они
останутся нищими. Но разве женщины что-нибудь смыслят в политике!
Сам Аристид намеревался продать себя как можно дороже. Главная
трудность состояла в том, чтобы уловить, откуда дует ветер и во-время
перейти на сторону тех, кто щедро вознаградит его в час торжества. К
несчастью, он брел ощупью, затерянный в провинциальной глуши, как в лесу,
без компаса, без руководящей нити. Выжидая, пока ход событий не выведет его
на правильный путь, Аристид продолжал изображать из себя пламенного
республиканца, придерживаясь линии, взятой с первых же дней. Благодаря этому
он удержался в супрефектуре; ему даже прибавили жалованья. Но скоро его
стало терзать желание играть роль; он уговорил книготорговца, конкурента
Вюйе, издавать демократическую газету и сделался одним из самых ревностных
ее редакторов. "Независимый", подстрекаемый Аристидом, объявил беспощадную
войну реакционерам. Мало-помалу течение увлекло Аристида дальше, чем он
хотел; в конце концов он стал писать такие вызывающие статьи, что сам
ужасался, перечитывая их. В Плассане произвела большое впечатление газетная
кампания, которую повел сын против лиц, ежедневно посещавших знаменитый
желтый салон отца. Благосостояние таких особ, как Рудье и Грану, приводило
Аристида в бешенство, и он терял всякую осторожность. Обуреваемый завистью и
озлоблением изголодавшегося человека, он создал себе в лице буржуазии
непримиримого врага; но приезд Эжена и его поведение в Плассане поразили
Аристида. Он считал брата тонким политиком. По его мнению, этот сонный
толстяк спал только одним глазом, как кошка перед мышиной норкой. И вот,
оказывается, Эжен проводит все вечера в желтом салоне и благоговейно
выслушивает шутов, которых он, Аристид, так безжалостно высмеивает. Узнав из
городских пересудов, что Эжен жмет руку Грану и обменивается рукопожатиями с
маркизом, Аристид задал себе вопрос: чему же верить? Неужели он так грубо
ошибается? Неужели у легитимистов или орлеанистов есть шансы на успех? Эти
мысли приводили его в ужас. Он потерял покой и, как это часто бывает, еще
ожесточеннее набросился на консерваторов, чтобы отомстить за свое
ослепление.
За день до встречи с Эженом на проспекте Совер Аристид поместил в
"Независимом" громовую статью о происках духовенства в ответ на заметку
Вюйе, обвинявшего республиканцев в том, что они собираются разрушить храмы.
Вюйе был особенно ненавистен Аристиду. Не проходило и недели, чтобы оба
журналиста не обменялись самыми грубыми оскорблениями. В провинции, где еще
процветает витиеватый стиль, полемизирующие стороны облекают в красивые
фразы самую базарную ругань. Аристид называл своего противника "Иудой" и
"слугой св. Антония", а Вюйе парировал, говоря о республиканце, как о
"чудовище, упившемся кровью", которую ему "поставляет презренная гильотина".
Желая выпытать что-нибудь у брата, но не решаясь открыто проявить
беспокойство, Аристид спросил Эжена:
- Ты читал мою вчерашнюю статью? Что ты о ней скажешь?
Эжен пожал плечами.
- Ты болван, братец мой, - ответил он просто.
- Так, значит, - воскликнул журналист, бледнея, - ты считаешь, что Вюйе
прав? Ты веришь в торжество Вюйе?
- Я? Верю ли я в Вюйе?.. - Эжен явно хотел сказать: "Вюйе такой же
болван, как и ты", но при виде искаженного лица брата одумался и спокойно
добавил: - У Вюйе есть свои хорошие стороны.
Аристид расстался с Эженом в еще большем недоумении. Брат, очевидно,
посмеялся над ним; трудно было представить себе более гнусную личность, чем
Вюйе. Аристид решил впредь быть осторожнее и ничем не связывать себя, дабы
сохранить свободу действий на тот случай, если придется помочь какой-нибудь
партии придушить Республику.
В день отъезда, за час до отхода дилижанса, Эжен заперся с отцом в
спальной и имел с ним долгую беседу. Фелисите, оставшаяся в гостиной, тщетно
пыталась подслушать. Мужчины говорили шопотом, словно опасались, что
кто-нибудь услышит хоть слово. Когда они вышли из спальни, вид у них был
возбужденный. Попрощавшись с отцом и с матерью, Эжен, обычно цедивший слова,
сказал неожиданно оживленным и взволнованным голосом:
- Вы все поняли, отец? В этом залог нашего успеха. Работайте в этом
направлении не щадя сил. Доверьтесь мне.
- Я все выполню точно, - ответил Ругон, - но и ты не забудь, чего я
прошу в награду за мои труды.
- Если мы победим, все ваши желания будут исполнены, даю вам слово.
Впрочем, я буду вам писать, буду направлять вас согласно ходу событий. Не
надо ни паники, ни чрезмерного пыла. Слепо слушайтесь меня.
- Что вы затеяли? - с любопытством спросила Фелисите.
- Дорогая мама, - ответил Эжен, улыбаясь, - вы так долго сомневались во
мне, что я не могу поделиться с вами моими надеждами, да они пока что и
весьма туманны. Для того, чтобы понимать, надо верить. Впрочем, отец вам все
расскажет, когда придет время.
И так как у Фелисите был явно обиженный вид, он еще раз поцеловал ее и
шепнул ей на ухо:
- Я ведь весь в тебя, хотя ты меня и не признаешь. Сейчас слишком умный
человек может повредить. Но когда наступит решительный момент, ты возьмешь
дело в свои руки.
Эжен вышел, потом приоткрыл дверь и сказал повелительным тоном:
- Главное, остерегайтесь Аристида: это вздорный человек, он все
испортит. Я хорошо изучил его и уверен, что он всегда сумеет вывернуться.
Жалеть его нечего. Если мы разбогатеем, он сумеет выманить у нас свою долю.
Когда Эжен уехал, Фелисите попыталась выведать тайну, которую от нее
скрывали. Она слишком хорошо знала мужа, чтобы прямо спросить его: он бы
сердито ответил, что это ее не касается. Но несмотря на все свои тонкие
подходы, она ничего не добилась. В это тревожное время, когда требовалась
сугубая осторожность, Эжен выбрал себе превосходного сообщника. Пьер,
польщенный доверием сына, напустил на себя еще большую непроницаемость и
непоколебимость, превращавшие его в какую-то тяжелую, внушительную глыбу.
Фелисите поняла, что ничего от него не добьется, и перестала кружить вокруг
него. Ее мучил только один вопрос, самый острый из всех. Муж и сын говорили
о какой-то награде, которую потребовал Пьер. Что это за награда? Для
Фелисите, совершенно равнодушной к политике, весь интерес сводился именно к
этому. Она знала, что муж себя дешево не продаст, но ей не терпелось узнать,
за какую цену его купили. Как-то вечером, лежа в кровати и видя, что Пьер в
хорошем настроении, она завела разговор о дрязгах, неразлучных с бедностью.
- Пора бы уже покончить с этим, - сказала она. - С тех пор как к нам
ходят все эти господа, мы прямо разоряемся на отопление и освещение. А кто
нам заплатит? Никто.
Пьер поддался на эту удочку. Он самодовольно и снисходительно
улыбнулся.
- Потерпи немного, - сказал он и с хитрым видом добавил, глядя жене
прямо в глаза: - Хочешь быть женой частного сборщика?
Фелисите вспыхнула от радости. Она села на постели и по-детски
всплеснула сухими старушечьими ладошками. - Правда? - прошептала она. -
Здесь в Плассане?
Пьер утвердительно кивнул головой. Он наслаждался удивлением своей
подруги. А она задыхалась от волнения.
- Но ведь требуется огромный залог, - сказала она наконец. - Мне
говорили, что нашему соседу, господину Пейроту, пришлось внести в казну
восемьдесят тысяч франков.
- Ну что ж, - ответил бывший торговец, - меня это не касается. Эжен все
берет на себя. Он достанет мне залог у какого-нибудь парижского банкира.
Сама понимаешь, я выбрал место повыгоднее. Эжен сначала было не соглашался;
стал говорить, что для такой должности надо иметь состояние, что обычно
выбирают людей с положением. Но я стоял на своем, и он уступил. От сборщика
не требуется учености. Я, как господин Пейрот, найму помощника, который
будет вести дела.
Фелисите слушала с восхищением.
- Да, да, надо остаться, - подхватила она. - Здесь мы страдали, здесь и
будем торжествовать. Уж я им покажу, всем этим франтихам на Майле, которые
смотрят свысока на мои шерстяные платья... Мне и в голову не приходило место
сборщика, я думала, ты хочешь стать мэром...
- Мэром, что ты! Ведь это должность без оклада! Эжен тоже говорил мне о
мэрии. Но я ему прямо сказал: "Я согласен, если ты мне дашь впридачу
пятнадцать тысяч дохода".
В их беседе крупные цифры так и взлетали, словно ракеты, и это
приводило Фелисите в восторг. В нетерпении она вертелась, испытывая какой-то
внутренний зуд. Наконец она успокоилась, овладела собой и сказала:
- Давай-ка подсчитаем, сколько ты будешь получать.
- Твердый оклад, если не ошибаюсь, три тысячи франков, - ответил Пьер.
- Три тысячи франков, - повторила Фелисите.
- Потом проценты со сборов. В Плассане это может дать тысяч двенадцать.
- Значит, всего пятнадцать тысяч.
- Да, около пятнадцати тысяч. Пейрот столько и зарабатывает. Но это не
все. Он занимается еще банковскими операциями. Это разрешается. Может быть,
если нам повезет, рискну и я.
- Ну, скажем, всего двадцать тысяч... Двадцать тысяч франков дохода, -
повторила Фелисите, ошеломленная этой цифрой.
- Придется вернуть аванс, - заметил Пьер.
- Ничего, - ответила Фелисите, - все равно мы будем богаче всех этих
господ. Ну, а маркиз и все остальные? Тебе, пожалуй, придется поделиться с
ними нашим пирогом?
- Нет, нет, это все нам одним.
Фелисите продолжала расспрашивать, но Пьер, решив, что она хочет
выпытать у него тайну, нахмурился.
- Ну, будет, - резко сказал он. - Уже поздно. Пора спать. Нечего нам
считать заранее, а то еще сглазим. Ведь я еще не получил места. И, главное,
помалкивай.
Они потушили лампу, но Фелисите не могла уснуть. Лежа с открытыми
глазами, она строила воздушные замки. Двадцать тысяч франков кружились перед
ней в темноте в какой-то дьявольской пляске. Она жила в новом городе, в
прекрасной квартире, обставленной с такой же роскошью, как у г-на Пейрота,
она давала званые вечера, она ослепляла своим богатством весь город. Но
особенно льстило ее самолюбию прекрасное положение, ожидающее ее мужа. Он
будет выплачивать ренту Грану и Рудье, всем буржуа, которые сейчас заходят к
ней, как в кафе, поболтать и узнать последние новости. Фелисите отлично
видела, как развязно эти люди держатся в ее гостиной, и ненавидела их за
это. Даже маркиз со своей иронической вежливостью нравился ей теперь гораздо
меньше. Оказаться единственными победителями, забрать себе все, весь пирог,
по ее выражению, - вот месть, которую она лелеяла. Когда все эти грубияны
начнут заискивать перед господином сборщиком Ругоном, придет ее черед
третировать их. Всю ночь Фелисите перебирала эти мысли. Наутро она
раздвинула шторы и прежде всего инстинктивно поглядела на окна г-на Пейрота;
она улыбнулась при виде широких штофных занавесей за стеклами.
Надежды Фелисите, изменив свое течение, стали еще упорнее. Как и всем
женщинам, ей нравилась некоторая таинственность: неведомая цель, к которой
стремился ее муж, привлекала ее гораздо больше, чем легитимистские интриги
маркиза де Карнаван. Она легко отказалась от расчетов, основанных на успехе
маркиза, теперь, когда Пьер намеревался извлечь все выгоды для одного себя.
Надо признать, что она проявила замечательную выдержку и осторожность.
Но ее продолжало терзать любопытство: она изучала малейшие жесты Пьера,
стремясь проникнуть в их тайный смысл. Что если он на ложном пути? Что если
Эжен увлекает его на погибель и их ожидает голод и черная нужда. Все же она
начинала верить. Эжен рассуждал так авторитетно, что она в конце концов
уверовала в него. Здесь опять-таки действовало обаяние неизвестности. Пьер с
таинственным видом говорил о высоких особах, с которыми старший сын
встречается в Париже. Но если Фелисите не знала, чем занимается Эжен в
Париже, то она не могла закрывать глаза на безумные выходки Аристида в
Плассане. Журналиста-демократа сурово порицали в ее собственной гостиной, не
стесняясь ее присутствием. Грану сквозь зубы называл его разбойником, а
Рудье два-три раза в неделю повторял Фелисите:
- Ваш сын пишет невозможные вещи. Не далее как вчера он с самым
возмутительным цинизмом нападал на нашего друга Вюйе.
И весь салон вторил ему. Майор Сикардо угрожал дать зятю пощечину. Пьер
решительно отрекался от сына. Несчастная мать опускала голову, глотая слезы.
Иногда ее охватывало возмущение, ей хотелось крикнуть Рудье в лицо, что,
несмотря ни на что, ее дорогой мальчик во сто раз лучше их всех вместе
взятых. Но она была связана по рукам и ногам, она боялась пошатнуть
положение, завоеванное с таким трудом. Видя, что весь город против Аристида,
она с отчаянием думала, что бедняжка губит себя. Раза два-три она тайком
говорила с сыном, заклинала его вернуться к ним, не восстанавливать против
себя желтый салон. Аристид отвечал, что она ничего не смыслит в этих делах и
совершила величайшую ошибку, сделав мужа орудием маркиза. Фелисите пришлось
отступиться, но она твердо решила, что в случае успеха заставит Эжена
поделиться с бедным мальчиком, который попрежнему оставался ее любимцем.
После отъезда старшего сына Пьер Ругон продолжал стоять в центре
реакции. Казалось, ничто не изменилось в убеждениях пресловутого желтого
салона; каждый вечер те же лица все так же превозносили монархию, и хозяин
дома одобрял их и поддерживал с прежним пылом. Эжен уехал из Плассана
первого мая. Через несколько дней желтый салон был охвачен радостным
волнением. Обсуждалось письмо президента Республики к генералу Удино о
римском походе {Римский поход (или Римская экспедиция) - так называлась
франко-австрийская интервенция в Италии. Когда в Риме, в результате
восстания против светской власти папы, была провозглашена Римская республика
(февраль 1849 г.), Луи-Наполеон в союзе с Австрией послал в Италию войска
для свержения республиканцев-карбонариев и восстановления папской власти.
Удино, Никола-Шарль-Виктор - французский генерал, взявший Рим во время
"Римской экспедиции" 1849 года.}. Это письмо сочли доказательством блестящей
победы, которую удалось одержать благодаря непреклонности партии
реакционеров. С 1848 года Палаты обсуждали римский вопрос: нужен был
Бонапарт, чтобы задушить нарождающуюся Республику при помощи интервенции,
которую никогда не допустила бы свободная Франция. Маркиз заявил, что
невозможно лучше работать в пользу легитимистов. Вюйе разразился
великолепной статьей. Общий восторг достиг апогея месяц спустя, когда майор
Сикардо, придя вечером к Ругонам, объявил, что французская армия сражается у
стен Рима. Среди радостных восклицаний он многозначительно пожал руку Пьеру.
Потом, усевшись, начал восхвалять президента Республики, который один, по
его словам, может спасти Францию от анархии.
- Так пусть спасает скорее, - перебил его маркиз, - и пусть он в
дальнейшем также выполнит свой долг и вернет власть законному монарху.
Пьер, по-видимому, искренне одобрил этот прекрасный ответ. Доказав свою
глубокую преданность роялизму, он осмелился заметить, что в данном случае
все его симпатии на стороне принца Луи-Бонапарта. Между ним и майором
произошел короткий разговор, причем оба восхваляли добрые намерения
президента; создавалось впечатление, что эти фразы приготовлены и выучены
заранее. Впервые в желтый салон открыто проник бонапартизм. Правда, после
декабрьских выборов о принце говорили уже более мягко. Он был, конечно,
гораздо более приемлем, чем Кавеньяк {Кавеньяк, Луи-Эжен - французский
генерал, губернатор Алжира, глава исполнительной власти в 1848 году; подавил
со зверской жестокостью восстание парижского пролетариата в июньские дни
1848 года. Выставил свою кандидатуру в президенты республики, конкурируя с
Луи-Наполеоном, но успеха не имел.}, и вся реакционная клика голосовала за
него. Все же на принца смотрели скорее как на сообщника, чем на друга; и
этому сообщнику не доверяли, его обвиняли в том, что он загребает жар чужими
руками. Но в тот вечер благодаря римскому походу собрание одобрительно
отнеслось к похвалам майора и Пьера.
Группа Грану и Рудье начинала уже требовать, чтобы президент расстрелял
всех этих негодяев - республиканцев. Маркиз, прислонясь к камину,
внимательно рассматривал вытертый узор ковра. Когда он, наконец, поднял
голову, Пьер, украдкой следивший за действием своих слов, вдруг замолчал.
Маркиз де Карнаван улыбнулся и многозначительно взглянул на Фелисите. Эта
быстрая игра ускользнула от присутствующих буржуа. И только Вюйе довольно
едко сказал:
- Я предпочел бы, чтобы ваш Бонапарт был не в Париже, а в Лондоне. Наше
дело выиграло бы от этого.
Бывший торговец маслом слегка побледнел, опасаясь, что выдал себя.
- Я вовсе не отстаиваю "моего" Бонапарта, - сказал он довольно твердо.
- Вы знаете, куда бы я его упрятал, будь моя власть. Я просто считаю, что
римская экспедиция - хорошее дело.
Фелисите следила за этой сценой с удивлением и любопытством. Но она
ничего не сказала потом мужу; и этот случай дал толчок ее тайному
предчувствию. Улыбка маркиза, значение которой ускользало от нее, заставила
ее призадуматься.
С этого дня Ругон время от времени, когда представлялась возможность,
вставлял словечко в пользу президента Республики. В такие вечера майор
Сикардо любезно подавал ему реплики. Однако в желтом салоне по-прежнему
царили клерикальные настроения. Группа реакционеров начала пользоваться в
городе значительным влиянием, особенно на следующий год, благодаря
реакционному движению, охватившему в то время Париж. Вся совокупность
антилиберальных мер, получившая название "римской экспедиции внутри страны",
окончательно укрепила торжество Ругонов в Плассане. Последние энтузиасты из
буржуазии, видя что Республика умирает, спешили перейти на сторону
консерваторов. Час Ругонов настал. Новый город устроил им нечто вроде овации
в тот день, когда к а площади Супрефектуры спилили дерево свободы. Это
дерево, молодой тополь, пересаженный с берегов Вьорны, понемногу засыхало, к
великому огорчению рабочих-республиканцев, которые по воскресеньям приходили
наблюдать за течением болезни и не могли понять причины его медленного
увядания. В конце концов какой-то подмастерье с шляпной фабрики заявил, что
своими глазами видел, как из дома Ругонов вышла женщина и выплеснула у
подножья дерева ведро отравленной воды. С тех пор пошел слух, что Фелисите
встает по ночам и поливает тополь купоросом. Когда дерево засохло,
муниципальные власти заявили, что его необходимо срубить, что этого требует
достоинство Республики. Но так как боялись недовольства рабочих, то
назначили для этого поздний вечерний час. Консерваторы, рантье нового
города, узнав о предполагаемом торжестве, явились в полном составе на
площадь Супрефектуры посмотреть, как падет дерево свободы. Вся компания
желтого салона расселась у окон. Когда раздался глухой треск и тополь рухнул
в темноте во весь рост, как пораженный насмерть герой, Фелисите сочла нужным
помахать белым платком. В толпе раздались рукоплескания, зрители тоже стали
махать платками, группа людей подошла под самые окна, крича:
- Хоронить так хоронить!
Очевидно, они подразумевали Республику. С Фелисите от волнения чуть не
сделалась истерика. Для желтого салона это был знаменательный вечер.
Между тем маркиз продолжал поглядывать на Фелисите с той же загадочной
улыбкой. Этот старичок был слишком хитер, чтобы не понимать, куда идет
Франция. Он один из первых почуял Империю. Позднее, когда Законодательное
собрание расходовало свои силы на бесплодные споры, когда даже орлеанисты и
легитимисты примирились с мыслью о государственном перевороте, маркиз решил,
что дело проиграно бесповоротно. Но понимал это только он один. Правда, Вюйе
чувствовал, что движение в пользу Генриха V, которое поддерживала его
газета, становится крайне непопулярным, но это его не смущало; он был
покорной креатурой духовенства, и вся его политика состояла в том, чтобы
сбыть как можно больше четок и образков. Что касается Рудье и Грану, то они
пребывали в слепом страхе; трудно сказать, были ли у них какие-нибудь
убеждения; они желали одного - мирно есть и мирно спать; к этому сводились
все их политические стремления. Маркиз, распростившись со своими надеждами,
все же постоянно бывал у Ругонов. Это его развлекало. Столкновение
честолюбий, проявление обывательской тупости, - все это доставляло ему
каждый вечер занимательное зрелище. Мысль о том, что он останется один в
комнатке, предоставленной ему из милости графом Валькейра, вызывала у него
дрожь. С тайным злорадством он скрывал от всех свою уверенность в том, что
час Бурбонов еще не настал. Он притворялся слепым, по-прежнему работал в
пользу партии легитимистов и продолжал отстаивать интересы духовенства и
дворянства. С первого же дня он раскусил новую тактику Пьера, но был
убежден, что Фелисите действует заодно с мужем. Как-то вечером, придя раньше
других, он застал ее одну.
- Ну, что, деточка, - сказал он со своей обычной ласковой
фамильярностью. - Как дела? Что это ты со мной скрытничаешь?
- Я и не думаю скрытничать, - ответила удивленная Фелисите.
- Смотрите-ка! Она хочет провести меня, такого стреляного воробья.
Дорогая моя, ведь я твой друг и готов тайно помогать вам. Будь же со мной
откровенна.
Фелисите вдруг осенило. Скрывать ей было нечего, но при умелом молчании
можно было многое узнать.
- Ты улыбаешься? - продолжал маркиз. - Это уже начало признания. Я так
и знал, что ты прячешься за спиной мужа. Пьер слишком, неповоротлив, - он
сам никогда бы не додумался до такого великолепного предательства, какое вы
затеяли. Право же, я от всей души желаю, чтобы Бонапарт дал вам то, что я
собирался выхлопотать для вас у Бурбонов.
Эта простая фраза подтвердила сомнения, возникшие с некоторых пор у
Фелисите.
- Правда, что у принца Луи все шансы на успех? - живо спросила она.
- Надеюсь, ты меня не выдашь, если я признаюсь, что и сам так думаю, -
смеясь, ответил маркиз. - Я уже давно примирился с этим, деточка. Я старый
человек, моя песенка спета. Если я и делал что-нибудь, то только для тебя.
Но раз ты нашла правильный путь и без моей помощи, то я утешусь мыслью о
том, что ты выигрываешь от моего поражения. Главное, никаких секретов.
Обращайся ко мне, если будешь в затруднении. И он добавил, улыбаясь
скептической улыбкой опустившегося дворянина:
- Чорт возьми, отчего бы и мне не совершить маленькое предательство!
В этот момент вошла вся клика бывших торговцев маслом и миндалем.
- А, дорогие реакционеры! - шепнул маркиз де Карнаван. - Видишь ли,
деточка, в политике все искусство состоит в том, чтобы смотреть в оба, когда
другие ничего не видят. В этой игре у тебя все козыри.
На следующий день Фелисите, подзадоренная этим разговором, захотела
убедиться в правильности своих подозрений. Было начало 1851 года. В
продолжение последних полутора лет Ругон регулярно два раза в месяц получал
письма от Эжена. Он читал эти письма, запершись в спальной, а потом прятал
их в старую конторку, ключ от которой хранил в жилетном кармане. Когда жена
расспрашивала его, он отвечал только: "Эжен пишет, что здоров". Фелисите
давно мечтала добраться до этих писем. Утром, когда Пьер еще спал, она
осторожно встала, нашла в жилете мужа ключ от конторки и заменила его ключом
от комода такой же величины. Как только муж ушел из дому, она в свою очередь
заперлась в спальне, открыла ящик и с лихорадочным любопытством стала читать
письма. Господин де Карнаван не ошибся, и все ее подозрения подтвердились. В
ящике было около сорока писем, и по ним Фелисите могла проследить все этапы
широкого бонапартистского движения {Бонапартисты - политическая партия,
ставившая своей целью восстановление на французский престол династии
Бонапартов.}, которому суждено было завершиться Империей. Письма
представляли собой как бы краткий дневник, в котором Эжен излагал факты,
одни за другими, высказывал свои надежды, основанные на этих фактах, и давал
советы. Эжен был убежден. Он говорил о принце Луи-Бонапарте как о
неизбежном, необходимом человеке, который один мог спасти положение. Эжен
уверовал в принца еще до возвращения его во Францию, когда бонапартизм
представлялся пустой химерой. Фелисите поняла, что ее сын с 1848 года был
тайным агентом, и притом весьма активным. Он не сообщал, какое положение
занимает в Париже, но было очевидно, что он работает в пользу Империи по
указаниям определенных лиц, о которых он отзывался с известной
фамильярностью. В каждом письме говорилось, что дело двигается и что можно
надеяться на близкую развязку. Почти все письма заканчивались изложением
линии поведения, которой Пьеру надлежало придерживаться в Плассане. Теперь
Фелисите стали понятны многие слова и поступки мужа, которым она раньше не
находила объяснения: Пьер повиновался сыну и слепо выполнял его указания.
Когда старуха дочитала последнее письмо, она уже прониклась
убежденностью сына. Весь замысел Эжена стал ей ясен. Он рассчитывал в общей
свалке сделать политическую карьеру и расплатиться с родителями за
полученное образование, кинув им подачку при дележе добычи. Пусть только
отец поможет ему, пусть будет полезен делу, и Эжен легко добьется для него
назначения на должность частного сборщика. Как отказать тому, кто
собственноручно выполнял самые секретные поручения? Письма Эжена
предостерегали Ругона и помогли ему избежать многих ошибок. Фелисите
почувствовала горячую благодарность; и она перечитала некоторые места, те,
где Эжен туманно говорил о конечной катастрофе. Эта катастрофа, значения и
размеров которой она себе не представляла, казалась Фелисите чем-то вроде
светопреставления: бог поставит праведников одесную, а грешников - ошую и
сопричтет ее к лику праведных.
На следующую ночь ей удалось положить ключ обратно в жилетный карман;
она намеревалась тем же способом знакомиться с каждым новым письмом. Она
решила, что будет попрежнему проявлять полное неведение. Тактика эта
оказалась превосходной. Отныне Фелисите могла содействовать мужу, и тем
успешнее, что делала это как бы невзначай. Пьеру казалось, что он работает
один, но чаще всего жена наводила разговор на нужную тему и вербовала
сообщников для решительного момента. Она страдала от недоверия Эжена. Ей так
хотелось иметь возможность сказать ему после победы: "Я все знала и не
только ничего не испортила, но, наоборот, способствовала вашему торжеству".
Никогда еще ни один заговорщик не работал с меньшим шумом и большим толком.
Маркиз, которому Фелисите поверяла свои тайны, был в восхищении.
Но Фелисите продолжала тревожиться за судьбу своего дорогого Аристида.
С тех пор как она уверовала в старшего сына, неистовые статьи "Независимого"
все больше пугали ее. Она страстно желала обратить заблудшего республиканца
в свою веру, но раздумывала, как это сделать поосторожнее. Она помнила, что
Эжен настойчиво предостерегал ее против Аристида. Она рассказала об этом
маркизу де Карнаван, который вполне согласился с Эженом.
- Деточка, - сказал он, - в политике надо быть эгоистом. Если бы вам
удалось обратить вашего сына и "Независимый" начал бы защищать бонапартизм,
вы страшно повредили бы делу. "Независимый" обречен; одно его имя приводит в
ярость плассанских буржуа. Пусть ваш ненаглядный Аристид выкручивается сам:
это полезно молодому человеку. Мне думается, он не из тех, кто долго играет
роль жертвы.
Но Фелисите не терпелось направить всех близких на верный путь теперь,
когда она знала истину, и она принялась наставлять Паскаля. Доктор, с
эгоизмом ученого, погруженного в свои исследования, мало интересовался
политикой. Империи могли рушиться, - если бы он в это время производил опыт,
он не повернул бы головы. Все же он сдался на просьбы матери, упрекавшей его
в том, что он живет отшельником.
- Если бы ты вращался среди порядочных людей, - говорила она, - ты мог
бы приобрести практику в хорошем обществе. Ну, хотя бы приходи по вечерам в
наш салон. Ты познакомишься с господами Рудье, Грану, Сикардо. Это все люди
солидные, они платят по четыре-пять франков за визит. От бедняков не
очень-то разбогатеешь.
Стремление к успеху, к обогащению всей семьи превратилось у Фелисите в
настоящую манию. Чтобы не огорчать мать, Паскаль провел несколько вечеров в
желтом салоне. Против ожидания ему не было скучно. В первый раз его
поразило, до какой степени тупости может дойти нормальный человек. Бывшие
торговцы маслом и миндалем, и даже маркиз и майор, казались ему любопытными
животными, каких ему еще не случалось наблюдать. Паскаль с интересом
натуралиста рассматривал их физиономии, на которых застыла гримаса; по ней
Паскаль угадывал их занятия, их вожделения. Он слушал их пустую болтовню,
как если бы пытался уловить смысл мяуканья или собачьего лая. В то время он
увлекался сравнительной зоологией и переносил на людей наблюдения над
наследственностью у животных. В желтом салоне он чувствовал себя, как в
зверинце. Он отыскивал сходство между каждым из этих обывателей и
каким-нибудь животным. Маркиз своей худобой и маленькой умной головкой до
смешного напоминал большого зеленого кузнечика; Вюйе казался ему тусклой,
скользкой жабой; Паскаль был несколько снисходительнее настроен к Рудье -
жирному барану, и майору - старому, беззубому догу. Зато Грану поверг его в
изумление. Доктор целый вечер изучал его лицевой угол. Слушая, как Грану
бормочет какие-то угрозы по адресу кровопийц-республиканцев, Паскаль все
время ожидал, что он замычит как теленок, а когда Грану вставал с места, то
доктору казалось, что он сейчас на четвереньках выбежит из гостиной.
- Чего же ты молчишь? - шептала мать. - Постарайся получить практику у
этих господ.
- Я не ветеринар, - ответил Паскаль, потеряв, наконец, терпение.
Однажды вечером Фелисите отвела его в сторону и принялась читать ему
нотацию. Она рада, что он стал чаше бывать у них, и надеется, что он уже
втянулся в их общество; говоря это, она, конечно, не подозревала, какое
странное удовольствие он испытывает, издеваясь над богачами. Фелисите
задумала сделать сына модным доктором в Плассане. Для этого достаточно,
чтобы его пустили в ход такие люди, как Грану и Рудье. Но, главное, нужно
было внушить Паскалю политические взгляды семьи; она понимала, что доктор
только выиграет, если станет сторонником того режима, который сменит
Республику.
- Друг мой, - говорила она, - теперь, когда ты образумился, надо
подумать о будущем. Тебя обвиняют в том, что ты республиканец, потому что ты
имеешь глупость бесплатно лечить всех городских нищих. Скажи откровенно:
какие у тебя убеждения?
Паскаль с наивным удивлением взглянул на мать. Потом, улыбаясь,
ответил:
- Мои убеждения? Право, не знаю... Вы говорите, меня обвиняют в том,
что я республиканец? Ну, что же. Меня это ничуть не смущает. Наверно, так
оно и есть, если под этим словом разумеют человека, который желает всеобщего
блага.
- Но ведь это тебе ничего не даст, - живо перебила его Фелисите, - ты
ничего не достигнешь. Посмотри-ка на братьев: они стараются пробиться в
жизни.
Паскаль понял, что ему нечего оправдываться перед матерью в своем
эгоизме ученого. Она обвиняла его только в том, что он не извлекает выгоды
из политического положения. Он засмеялся, правда, немного грустным смехом, и
перевел разговор на другую тему. Фелисите так и не удалось убедить его
хорошенько обдумать этот вопрос и примкнуть к той партии, у которой больше
шансов на успех. Все же Паскаль время от времени проводил вечера в желтом
салоне. Грану интересовал его, как некое допотопное животное.
Между тем события развивались. Для плассанских политиков 1851 год был
годом тревог и волнений, послуживших на пользу тайному замыслу Ругонов. Из
Парижа доходили самые противоречивые слухи: то побеждали республиканцы, то
партия консерваторов сокрушала Республику. Отголоски споров, раздиравших
Законодательное собрание, долетали до провинции в преувеличенном или,
наоборот, преуменьшенном виде, до того искаженные, что даже самые
проницательные политики блуждали, как в потемках. Но все чувствовали, что
близится развязка. И так как никто не знал, какова будет эта развязка, то
трусливые обыватели находились в тревожном недоумении. Они ждали конца. Они
страдали от неизвестности и готовы были приветствовать хоть турецкого
султана, если бы султан соблаговолил "избавить Францию от анархии".
Улыбка маркиза становилась все загадочнее. По вечерам в желтом салоне,
когда бормотанье Грану от страха делалось совершенно нечленораздельным,
маркиз подходил к Фелисите и шептал ей на ухо:
- Ну, деточка, плод созрел... Покажите себя, будьте полезны.
Фелисите, которая продолжала читать письма Эжена и знала, что кризиса
можно ждать со дня на день, сама понимала, как важно "быть полезными"; она
только не могла решить, как за это взяться Ругонам. Наконец она
посоветовалась с маркизом.
- Все зависит от обстоятельств, - ответил старик. - Если в департаменте
все будет спокойно, если в Плассане не разразится восстание, то вам трудно
будет выделиться и проявить преданность новому правительству. В таком случае
мой совет вам: сидите дома и спокойно ждите благодеяний вашего сына Эжена.
Но если народ восстанет и наши бравые буржуа почувствуют себя в опасности,
вы сможете сыграть очень и очень выигрышную роль. Правда, твой муж несколько
неповоротлив...
- Ничего, - сказала Фелисите, - я берусь его расшевелить. А как вы
думаете, департамент восстанет?
- По-моему, это неизбежно. Возможно, что в Плассане все будет спокойно,
здесь слишком сильна реакция. Но в соседних городах, в местечках и селах
давно уже ведут работу тайные общества, и все они принадлежат к крайней
республиканской партии. Если произойдет переворот, то набат прозвучит по
всему краю, от лесов Сейльи до плоскогорья Святого Рура.
Фелисите собиралась с мыслями.
- Так, значит, - продолжала она, - вы полагаете, что только восстание
может упрочить наше будущее?
- Я в этом убежден, - ответил маркиз де Карнаван.
И добавил с легкой иронической усмешкой:
- Новую династию можно основать только с боя. Кровь - прекрасное
удобрение. Хорошо будет, если Ругоны, как многие знатные фамилии, поведут
свою родословную от какой-нибудь резни.
От этих слов и сопровождавшей их улыбки у Фелисите мороз пробежал по
коже. Но она была умная женщина, и вид прекрасных занавесей г-на Пейрота,
которые она благоговейно созерцала по утрам, поддерживал в ней мужество.
Когда она чувствовала, что слабеет, то подходила к окну и смотрела на дом
сборщика. Это было ее Тюильри {Тюильри - дворец в Париже, старинная
резиденция французских королей, уступившая место Версалю.}. Она готова была
на все, лишь бы попасть в новый город, в эту обетованную землю, на пороге
которой она томилась столько лет.
Разговор с маркизом помог ей окончательно уяснить положение вещей.
Через несколько дней ей удалось прочесть новое письмо Эжена: наемник
государственного переворота, по-видимому, тоже рассчитывал на восстание,
чтобы прославить отца. Эжен хорошо знал свой департамент. Все его советы
сводились к тому, чтобы реакционеры желтого салона распространили свое
влияние возможно шире; тогда в критический момент Ругоны овладеют городом.
Его указания были выполнены, и к ноябрю 1851 года желтый салон стал главой
Плассана: Рудье был представителем богатой буржуазии; его поведение,
несомненно, должно было послужить примером для всего нового города; Грану
был еще ценнее - за ним стоял муниципальный совет, - то, что Грану был одним
из самых влиятельных его членов, позволяло судить об остальных. И, наконец,
в лице майора Сикардо, которого маркизу удалось назначить начальником
национальной гвардии, желтый салон располагал вооруженной силой. Ругозы, эти
нищие с дурной репутацией, сумели, в конце концов, собрать вокруг себя все
необходимые орудия своего будущего благополучия. Каждый, по глупости или из
трусости, повиновался им и слепо трудился над их возвышением. Ругоны могли
опасаться только одного: чтобы кто-нибудь не вздумал действовать в том же
направлении и, таким образом, не умалил бы их заслуги. Этого-то они и
боялись больше всего, ибо хотели одни выступить в роли спасителей. Ругоны
знали заранее, что духовенство и дворянство не только не будут им помехой,
но скорее всего даже поддержат их. Но в случае, если супрефект, мэр и другие
чиновники выступят и немедленно же подавят восстание, то подвиги Ругонов не
только умалятся, но будут даже пресечены. У них не найдется ни времени, ни
случая стать полезными. И потому они мечтали о полной пассивности, полной
панике чиновников. Если представители власти скроются из города, если Ругоны
хоть на один день окажутся вершителями судеб Плассана, - их карьера
упрочена. К счастью, среди администрации не было ни одного убежденного или
энергичного человека, готового рискнуть собой. Супрефект был либерально
настроен, и исполнительная власть оставила его в Плассане, вероятно, только
из-за хорошей репутации города; робкий по натуре, неспособный на превышение
власти, супрефект в случае восстания оказался бы в весьма затруднительном
положении. Руганы, зная его демократические симпатии, все же не опасались
его рвения, но с любопытством спрашивали себя, какую позицию он займет.
Муниципалитет также не внушал опасений. Мэр, г-н Гарсонне, был легитимистом.
Кварталу св. Марка удалось провести его на этот пост в 1849 году; он
ненавидел республиканцев и третировал их крайне пренебрежительно; но он был
слишком тесно связан с духовенством, чтобы активно участвовать в
бонапартистском перевороте. Остальные чиновники находились в таком же
положении: мировые судьи, почтмейстер, сборщик податей г-н Пейрот, - все
были ставленниками клерикальной партии и не могли особенно горячо
приветствовать Империю. И хотя Ругоны еще не знали, как отделаться от этих
людей, как расчистить место, чтобы одним остаться на виду, они все же были
полны надежд; некому было конкурировать с ними в роли спасителей.
Развязка приближалась. В один из последних дней ноября, когда пронесся
слух о государственном перевороте и принца-президента начали обвинять в том,
что он добивается, чтобы его провозгласили императором, Грану вдруг
воскликнул:
- Ну что ж, мы провозгласим его кем угодно, - только бы он перестрелял
этих разбойников республиканцев!
Все думали, что Грану, по обыкновению, дремлет, и его восклицание
вызвало сильное волнение; маркиз сделал вид, что не слышит, но все буржуа
дружно закивали головой, одобряя выступление бывшего торговца миндалем.
Рудье, который не боялся громко высказать свое одобрение, потому что был
богат, заявил, искоса поглядывая на маркиза, что положение стало невыносимо
и что давно пора чьими угодно руками навести во Франции порядок.
Маркиз снова промолчал, и его молчание сочли за согласие. Клика
консерваторов явно отрекалась от дела легитимистов и осмеливалась мечтать об
Империи.
- Друзья мои, - сказал майор Сикардо, поднимаясь, - Друзья, в наши дни
необходим Наполеон, чтобы защитить порядочных людей и их собственность,
которой угрожает опасность... Не беспокойтесь, я принял все необходимые меры
для того, чтобы в Плассане царил порядок.
И в самом деле, майор вместе с Ругоном припрятали в сарае, возле
укреплений запас картечи и изрядное количество ружей. Кроме того, майор
заручился содействием национальной гвардии, считая, что на нее можно
положиться. Его слова произвели прекрасное впечатление. В этот вечер мирные
буржуа желтого салона, расходясь по домам, толковали о том, что необходимо
перебить красных, если те посмеют шелохнуться.
1 декабря Пьер Ругон получил письмо от Эжена и с обычной осторожностью
отправился читать его в спальню. Когда он вышел из комнаты, Фелисите
заметила, что муж сильно встревожен. Она весь день вертелась вокруг
конторки. К вечеру ее терпение истощилось. Как только муж уснул, она
тихонько встала, вынула ключ из жилетного кармана и достала письмо, стараясь
производить как можно меньше шума. Эжен в нескольких строках предупреждал
отца о том, что кризис наступил, и советовал ввести мать в курс дела. Настал
момент посвятить ее в тайну: ее советы могли понадобиться.
Наутро Фелисите напрасно ожидала откровенного разговора: его не
последовало. Она не решалась проявить любопытство и продолжала притворяться,
будто ничего не знает, хотя ее и бесила бессмысленная недоверчивость мужа,
который, по-видимому, считал ее болтливой и слабой, подобно другим женщинам.
Пьер с самомнением мужчины, уверенного в том, что он глава семьи, приписывал
Фелисите все неудачи, испытанные ими в прошлом. С тех пор как он, по его
мнению, стал вести дело один, все пошло как по маслу. И Пьер твердо решил
обойтись без советов жены и ни во что ее не посвящать, вопреки указаниям
сына.
Фелисите до того обиделась, что, пожалуй, стала бы совать палки в
колеса, если бы сама не желала успеха так же страстно, как и Пьер. Она
продолжала энергично подготовлять победу, но в то же время ей хотелось
отомстить мужу.
"Ах, если бы я могла его как следует припугнуть, - думала она. - Если
бы только он сделал какую-нибудь изрядную глупость! Тогда он волей-неволей
смирится и придет ко мне за советом, и вот тут-то настанет мой черед".
Она опасалась, что Пьер чересчур возомнит о себе, если одержит победу
без ее помощи. Когда она, выходя замуж, предпочла крестьянского сына
нотариусу, она рассчитывала управлять мужем как паяцем, которого можно
дергать за веревочку. И вдруг в решительный момент этот паяц, в тупом
ослеплении, пожелал двигаться самостоятельно. Все ее лукавство, вся
потребность в лихорадочной деятельности протестовали против этого. Она
знала, что Пьер способен действовать очень решительно и грубо, как в том
случае, когда он заставил мать подписать расписку на пятьдесят тысяч
франков. Пьер был орудием, вполне пригодным и не слишком разборчивым; но
Фелисите понимала, что им надо управлять, особенно при новых
обстоятельствах, требующих особой гибкости.
Официальное сообщение о государственном перевороте пришло в Плассан
только в четверг 3 декабря. С семи часов вечера вся компания в полном
составе собралась в желтом салоне. Хотя все они уже давно с нетерпением
ожидали кризиса, - на лицах было написано волнение. Обсуждая события, они
болтали без конца. Пьер, бледный, как и все остальные, счел нужным из
осторожности оправдать решительное выступление принца Луи в глазах
орлеанистов и легитимистов желтого салона.
- Поговаривают о воззвании к народу, - сказал он. - Нация сможет
выбрать себе правительство по душе... Президент не такой человек, чтобы
остаться, если появится законный претендент.
Один лишь маркиз, сохранявший хладнокровие светского человека, встретил
эти слова улыбкой. Остальным в эту минуту дела не было до того, что
последует дальше! Все убеждения рушились. Рудье, этот бывший лавочник,
позабыв о своей приверженности к Орлеанам, резко перебил Пьера; раздались
крики:
- Довольно рассуждений! Подумаем, как бы нам поддержать порядок!
Все эти обыватели до смерти боялись республиканцев. Между тем в городе
парижские события не вызвали особого волнения. Правда, люди толпились перед
воззваниями, расклеенными на дверях супрефектуры; говорили, что несколько
сот рабочих прекратили работу и пытаются организовать сопротивление. Но и
только. По-видимому, никаких серьезных выступлений не ожидалось. Гораздо
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145
146
147
148
149
150
151
152
153
154
155
156
157
158
159
160
161
162
163
164
165
166
167
168
169
170
171
172
173
174
175
176
177
178
179
180
181
182
183
184
185
186
187
188
189
190
191
192
193
194
195
196
197
198
199
200
201
202
203
204
205
206
207
208
209
210
211
212
213
214
215
216
217
218
219
220
221
222
223
224
225
226
227
228
229
230
231
232
233
234
235
236
237
238
239
240
241
242
243
244
245
246
247
248
249
250
251
252
253
254
255
256
257
258
259
260
261
262
263
264
265
266
267
268
269
270
271
272
273
274
275
276
277
278
279
280
281
282
283
284
285
286
287
288
289
290
291
292
293
294
295
296
297
298
299
300
301
302
303
304
305
306
307
308
309
310
311
312
313
314
315
316
317
318
319
320
321
322
323
324
325
326
327
328
329
330
331
332
333
334
335
336
337
338
339
340
341
342
343
344
345
346
347
348
349
350
351
352
353
354
355
356
357
358
359
360
361
362
363
364
365
366
367
368
369
370
371
372
373
374
375
376
377
378
379
380
381
382
383
384
385
386
387
388
389
390
391
392
393
394
395
396
397
398
399
400
401
402
403
404
405
406
407
408
409
410
411
412
413
414
415
416
417
418
419
420
421
422
423
424
425
426
427
428
429
430
431
432
433
434
435
436
437
438
439
440
441
442
443
444
445
446
447
448
449
450
451
452
453
454
455
456
457
458
459
460
461
462
463
464
465
466
467
468
469
470
471
472
473
474
475
476
477
478
479
480
481
482
483
484
485
486
487
488
489
490
491
492
493
494
495
496
497
498
499
500
501
502
503
504
505
506
507
508
509
510
511
512
513
514
515
516
517
518
519
520
521
522
523
524
525
526
527
528
529
530
531
532
533
534
535
536
537
538
539
540
541
542
543
544
545
546
547
548
549
550
551
552
553
554
555
556
557
558
559
560
561
562
563
564
565
566
567
568
569
570
571
572
573
574
575
576
577
578
579
580
581
582
583
584
585
586
587
588
589
590
591
592
593
594
595
596
597
598
599
600
601
602
603
604
605
606
607
608
609
610
611
612
613
614
615
616
617
618
619
620
621
622
623
624
625
626
627
628
629
630
631
632
633
634
635
636
637
638
639
640
641
642
643
644
645
646
647
648
649
650
651
652
653
654
655
656
657
658
659
660
661
662
663
664
665
666
667
668
669
670
671
672
673
674
675
676
677
678
679
680
681
682
683
684
685
686
687
688
689
690
691
692
693
694
695
696
697
698
699
700
701
702
703
704
705
706
707
708
709
710
711
712
713
714
715
716
717
718
719
720
721
722
723
724
725
726
727
728
729
730
731
732
733
734
735
736
737
738
739
740
741
742
743
744
745
746
747
748
749
750
751
752
753
754
755
756
757
758
759
760
761
762
763
764
765
766
767
768
769
770
771
772
773
774
775
776
777
778
779
780
781
782
783
784
785
786
787
788
789
790
791
792
793
794
795
796
797
798
799
800
801
802
803
804
805
806
807
808
809
810
811
812
813
814
815
816
817
818
819
820
821
822
823
824
825
826
827
828
829
830
831
832
833
834
835
836
837
838
839
840
841
842
843
844
845
846
847
848
849
850
851
852
853
854
855
856
857
858
859
860
861
862
863
864
865
866
867
868
869
870
871
872
873
874
875
876
877
878
879
880
881
882
883
884
885
886
887
888
889
890
891
892
893
894
895
896
897
898
899
900
901
902
903
904
905
906
907
908
909
910
911
912
913
914
915
916
917
918
919
920
921
922
923
924
925
926
927
928
929
930
931
932
933
934
935
936
937
938
939
940
941
942
943
944
945
946
947
948
949
950
951
952
953
954
955
956
957
958
959
960
961
962
963
964
965
966
967
968
969
970
971
972
973
974
975
976
977
978
979
980
981
982
983
984
985
986
987
988
989
990
991
992
993
994
995
996
997
998
999
1000