- Хватилась! Да никого и нет. Госпожа Кутюр со своей девицей еще с
восьми часов пошли к причастию к святому Этьену. Папаша Горио вышел с
каким-то свертком. Студент вернется только в десять, после лекций. Я убирал
лестницу и видел, как они уходили, еще папаша Горио задел меня своим
свертком, твердым, как железо. И чем он только промышляет, этот старикашка?
Другие его гоняют, как кубарь, а все-таки он человек хороший, лучше их всех.
Дает-то он пустяки, зато уж дамы, к которым он посылает меня иной раз,
отваливают на водку - знай наших, ну, да и сами разодеты хоть куда.
- Уж не те ли, что он зовет своими дочками? Их целая дюжина.
- Я ходил только к двум, тем самым, что приходили сюда.
- Никак хозяйка завозилась; поднимет сейчас гам, надо итти. Кристоф,
постереги-ка молоко от кошки.
Сильвия поднялась к хозяйке.
- Что это значит, Сильвия? Без четверти десять, я сплю, как сурок, а
вам и горя мало. Никогда не бывало ничего подобного.
- Это все туман, такой, что хоть ножом его режь.
- А завтрак?
- Куда там! В ваших жильцов, видно бес вселился, - они улепетнули ни
свет ни пора.
- Выражайся правильно, Сильвия, - заметила г-жа Воке, - говорят: ни
свет ни заря.
- Ладно, буду говорить по-вашему. А завтракать можете в десять часов.
Мишонетка и ее Порей еще не ворошились. Только их и в доме, да и те спят,
как колоды; колоды и есть.
- Однако, Сильвия, ты их соединяешь вместе, словно...
- Словно что? - подхватила Сильвия, заливаясь глупым смехом. - Из двух
выходит пара.
- Странно, Сильвия, как это господин Вотрен вошел сегодня ночью, когда
Кристоф уже запер на засов?
- Даже совсем напротив, сударыня. Он услыхал господина Вотрена и сошел
вниз отпереть ему. А вы уж надумали...
- Дай мне кофту и поживее займись завтраком. Приготовь остатки баранины
с картофелем и подай вареных груш, что по два лиара штука.
Через несколько минут Воке сошла вниз, как раз в то время, когда кот
ударом лапы сдвинул тарелку, накрывавшую чашку с молоком, и торопливо лакал
его.
- Мистигри! - крикнула Воке.
Кот удрал, но затем вернулся и стал тереться об ее ноги.
- Да, да, подмазывайся, старый подлюга! - сказала ему хозяйка. -
Сильвия! Сильвия!
- Ну! чего еще, сударыня?
- Смотри-ка, сколько вылакал кот!
- Это скотина Кристоф виноват, я же ему сказала накрыть на стол. Куда
это он запропастился? Не беспокойтесь, сударыня; это молоко пойдет для кофе
папаши Горио. Подолью воды, он и не заметит. Он ничего не замечает, даже -
что есть.
- Куда пошел этот шут гороховый? - спросила г-жа Воке, расставляя
тарелки.
- Кто его ведает, где его черти носят?
- Переспала я, - заметила г-жа Воке.
- А свежи, как роза...
В эту минуту послышался звонок, и в столовую вошел Вотрен, напевая
басом:
Объехал я весь белый свет
И счастлив был необычайно...
- Хо! Хо! Доброе утро, мамаша Воке, - сказал он, заметив хозяйку и
игриво заключая ее в объятия.
- Ну же, бросьте...
- Скажите: "Нахал!" Говорите же! Вам ведь хочется сказать?.. Ну, так и
быть, помогу вам накрывать на стол. Разве я не мил, а?
Блондинок и брюнеток цвет
Умел везде срывать...
Сейчас я видел нечто странное...
случайно...
- А что? - спросила вдова.
- Папаша Горио был в половине девятого на улице Дофины у ювелира,
который скупает старое столовое серебро и галуны. Он продал ему за
кругленькую сумму какой-то домашний предмет из золоченого серебра,
сплющенный очень здорово для человека без сноровки.
- Да ну, в самом деле?
- Да. Я шел домой, проводив одного своего приятеля, который уезжает
совсем из Франции через посредство Компании почтовых сообщений; я дождался
папаши Горио, чтобы понаблюдать за ним, - так, для смеху. Он вернулся в наш
квартал, на улицу де-Грэ, где и вошел в дом к известному ростовщику по имени
Гобсек, - плут, каких мало, способен сделать костяшки для домино из костей
родного отца; это - еврей, араб, грек, цыган, но обокрасть его дело
мудреное: денежки свои он держит в банке.
- А чем же занимается папаша Горио?
- А тем, что разоряется, - ответил Вотрен. - Этот болван настолько
глуп, что тратится на девочек, а они...
- Вот он! - сказала Сильвия.
- Кристоф, - кликнул папаша Горио, - поднимись ко мне!
Кристоф последовал за Горио и вскоре сошел вниз.
- Ты куда? - спросила г-жа Воке слугу.
- По поручению господина Горио.
- А это что такое? - сказал Вотрен, вырывая из рук Кристофа письмо, на
котором было написано: Графине Анастази де Ресто. - Куда идешь? - спросил
Вотрен, отдавая письмо Кристофу.
- На Гельдерскую улицу. Мне велено отдать это письмо графине в
собственные руки.
- А что это там внутри?! - сказал Вотрен, рассматривая письмо на свет.
- Банковый билет?.. Не то! - Он приоткрыл конверт. - Погашенный вексель! -
воскликнул он. - Вот так штука! Любезен же старый дуралей. Иди, ловкач, -
сказал он, накрывая своей лапой голову Кристофа и перевертывая его, как
волчок, - тебе здорово дадут на водку.
Стол был накрыт. Сильвия кипятила молоко. Г-жа Воке разводила огонь в
печке; хозяйке помогал Вотрен, все время напевая:
Объехал я весь белый свет
И счастлив был необычайно...
Когда все было уже готово, вернулись г-жа Кутюр и мадмуазель Тайфер.
- Откуда вы так рано, дорогая? - спросила у г-жи Кутюр г-жа Воке.
- Мы с ней молились у святого Этьена дю-Мон; ведь сегодня нам предстоит
итти к господину Тайферу. бедная девочка дрожит, как лист, - отвечала г-жа
Кутюр, усаживаясь против печки и протягивая к топке свои ноги, обутые в
ботинки, от которых пошел пар.
- Погрейтесь, Викторина, - предложила г-жа Воке.
- Просить бога, чтобы он смягчил сердце вашего отца, дело хорошее, -
сказал Вотрен, подавая стул сироте. - Но этого мало. Вам нужен друг, чтобы
он выложил все начистоту этой свинье, этому дикарю, у которого, говорят, три
миллиона, а он не дает вам приданого. По теперешним временам и красивой
девушке приданое необходимо.
- Бедный ребенок, - посочувствовала г-жа Воке. - Послушайте, моя
голубка, ваш отец - чудовище. Он накликает на себя всяких бед.
При этих словах на глаза Викторины навернулись слезы, и вдова
замолчала, заметив знак, сделанный ей г-жой Кутюр.
- Хоть бы нам удалось повидать его, хоть бы я могла поговорить с ним и
передать ему прощальное письмо его жены! - снова начала вдова интендантского
комиссара. - Я не рискнула послать письмо по почте; он знает мой почерк.
- О женщины невинные, несчастные, гонимые, - воскликнул Вотрен, перебив
ее, - до чего же вы дошли! На-днях я займусь вашими делами, и все пойдет на
лад.
- О господин Вотрен, - обратилась к нему Викторина, бросая на него
влажный и горячий взор, не возмутивший, впрочем, спокойствия Вотрена, - если
у вас окажется возможность повидать моего отца, передайте ему, что его
любовь и честь моей матери мне дороже всех богатств мира. Если бы вам
удалось смягчить его суровость, я стала бы молиться за вас богу. Будьте
уверены в признательности...
- "Объехал я весь белый свет..." - иронически пропел Вотрен.
В этот момент спустились вниз Пуаре, мадмуазель Мишоно и Горио,
вероятно привлеченные запахом подливки, которую готовила Сильвия к остаткам
баранины. Когда нахлебники, приветствуя друг друга, сели за стол, пробило
десять часов, и с улицы послышались шаги студента.
- Вот и хорошо, господин Эжен; сегодня вы позавтракаете со всеми
вместе, - сказала Сильвия.
Студент поздоровался с присутствующими и сел рядом с папашей Горио.
- Со мной случилось удивительное приключение, - сказал он, наложив себе
вдоволь баранины и отрезая кусок хлеба, причем г-жа Воке, как и всегда,
прикинула на глаз весь этого куска.
- Приключение?! - воскликнул Пуаре.
- Так чему же вы дивитесь, старая шляпа? - сказал Вотрен, обращаясь к
Пуаре. - Господин Эжен создан для приключений.
Мадмуазель Тайфер робко взглянула на юного студента.
- Расскажите же нам о вашем приключении, - попросила г-жа Воке.
- Вчера я был на балу у своей родственницы, виконтессы де Босеан, в ее
великолепном особняке, где комнаты обиты шелком. Короче говоря, она устроила
нам роскошный праздник, на котором я веселился, как король...
- лек, - добавил Вотрен, прерывая его речь.
- Что вы этим хотите сказать? - вспыхнул Эжен.
- Я говорю - королек, потому что королькам живется гораздо веселее, чем
королям.
- Да, это верно, - заметил "д'акальщик" Пуаре, - я бы скорей предпочел
быть этой беззаботной птичкой, чем королем, потому что...
- На этом балу, - продолжал студент, обрывая Пуаре, - я танцовал с
одной из первых красавиц, восхитительной графиней, самым прелестным
созданием, какое когда-либо встречал. Цветы персика красовались у нее на
голове, сбоку был приколот изумительный букет живых, благоухающих цветов. Да
что там! Разве женщина, одухотворенная танцем, поддается описанию? - надо ее
видеть! И вот сегодня, около девяти часов утра, я встретил эту божественную
графиню; она шла пешком по улице де-Грэ. О, как забилось мое сердце, я
вообразил, что...
- ...что она шла сюда, - продолжал Вотрен, окинув студента глубоким
взглядом. - А всего верней шла она к дядюшке Гобсеку, к ростовщику. Если вы
когда-нибудь копнете в сердце парижской женщины, то раньше вы найдете там
ростовщика, а потом уже любовника. Вашу графиню зовут Анастази де Ресто, и
живет она на Гельдерской улице.
При этом имени студент пристально взглянул на Вотрена. Папаша Горио
резко вскинул голову и устремил на обоих собеседников живой и тревожный
взор, поразивший всех.
- Кристоф пришел слишком поздно: она туда уже ходила! - скорбно
воскликнул Горио.
- Я угадал, - сказал Вотрен на ухо г-же Воке.
Горио ел машинально, не разбирая, что он ест. Никогда не казался он до
такой степени бестолковым и поглощенным своей заботой, как в этот раз.
- Господин Вотрен, какой бес назвал вам ее имя? - спросил Эжен.
- Ага! Вот оно что! Папаша-то Горио знает его отлично! Почему же не
знать и мне?!
- Господин Горио! - окликнул его студент.
- А? Что? Так вчера она была очень красива? - спросил бедняга старик.
- Кто?
- Госпожа де Ресто.
- Взгляните на старого скрягу, как разгорелись у него глаза! - сказала
Вотрену г-жа Воке.
- Уж не ее ли он содержит? - шепнула студенту мадмуазель Мишоно.
- О да! Она была бесподобно хороша, - продолжал Эжен, на которого жадно
смотрел папаша Горио. - Не будь самой госпожи де Босеан, моя божественная
графиня была бы царицей бала, молодые люди только и смотрели, что на нее, я
оказался двенадцатым в ее списке кавалеров; она была занята во всех
контрдансах. Все остальные женщины бесились. Если кто был вчера счастлив,
так это она. Совершенно правильно говорят, что нет ничего красивее фрегата
под всеми парусами, лошади на галопе и женщины, когда она танцует.
- Вчера - наверху счастья, у герцогини, а утром - на последней ступени
бедствия, у ростовщика: вот вам парижанка! - сказал Вотрен. - Когда мужья не
в состоянии поддерживать их необузданную роскошь, жены торгуют собой. А если
не умеют продаваться, распотрошат родную мать, лишь бы найти, чем блеснуть.
Словом, готовы на все что угодно. Старо, как мир!
Лицо папаши Горио, сиявшее, как солнце в ясный день, пока он слушал
Растиньяка, сразу омрачилось при этом жестоком замечании Вотрена.
- Ну, а где же ваше приключение? - спросила г-жа Воке. - Вы
разговаривали с ней? Спрашивали, не собирается ли она изучать право?
- Она не видела меня, - ответил Эжен. - Но встретить одну из самых
красивых парижанок на улице де-Грэ в девять часов утра, если она, наверно,
вернулась с бала в два часа ночи, разве это не странно? Только в Париже и
возможны такого рода приключения.
- Ну-ну! Бывают позабавнее! - воскликнул Вотрен.
Мадмуазель Тайфер была так поглощена предстоящим свиданием с отцом, что
еле слушала. Г-жа Кутюр подала ей знак, чтобы она встала из-за стола и шла
одеваться. Когда обе дамы вышли, папаша Горио последовал их примеру.
- Ну что! Видали? - сказала г-жа Воке Вотрену и остальным пансионерам.
- Ясно, что он разорился на подобных женщин.
- Меня не уверят никогда, что красавица графиня де Ресто принадлежит
папаше Горио! - воскликнул студент.
- Да мы и не стремимся вас уверить, - перебил его Вотрен. - Вы еще
слишком молоды, чтобы знать хорошо Париж; но когда-нибудь вы узнаете, что в
нем встречаются, как мы их называем, одержимые страстями.
При этих словах мадмуазель Мишоно насторожилась и бросила на Вотрена
понимающий взгляд. Ни дать ни взять - полковая лошадь, услышавшая звук
трубы.
- Так! Так! - перебил себя Вотрен, пристально взглянув на Мишоно. - Уж
не было ли и у нас кое-каких страстишек?
Старая дева потупила глаза, словно монашенка при виде голых статуй.
- И вот, - продолжал Вотрен, - эти люди уцепятся за какую-нибудь
навязчивую идею так, что не отцепишь. Жаждут они воды определенной, из
определенного колодца, нередко затхлого, и чтобы напиться из него, они
продадут жен и детей, продадут душу чорту. Для одних такой колодец -
азартная игра, биржа, собирание картин или насекомых, музыка; для других -
женщина, которая умеет их полакомить. Предложите этим людям всех женщин
мира, им наплевать: подай им только ту, которая удовлетворяет их страстям.
Частенько эта женщина вовсе их не любит, помыкает ими и очень дорого продает
им крохи удовлетворения, и что же? - моим проказникам это не претит: они
снесут в ломбард последнее одеяло, чтобы принести ей последнее свое экю.
Папаша Горио из их числа. Графиня обрабатывает его, потому что он не
болтлив, - вот вам высший свет! Жалкий чудак только о ней и думает. Вне
своей страсти, вы сами видите, он тупое животное. А наведите-ка его на эту
тему, и лицо его заиграет, как алмаз. Разгадка его тайны - штука нехитрая.
Сегодня утром он отнес серебряную вещь на перелив; я видел, как он входил к
дядюшке Гобсеку на улице де-Грэ. Следите хорошенько! Придя оттуда, он
посылает к графине де Ресто этого дурака Кристофа, который показал нам адрес
на письме, куда был вложен погашенный вексель. Ясно, что раз графиня тоже
ходила к старому ростовщику, значит дело было крайне спешное. Папаша Горио
любезно уплатил вместо нее. Чтобы разобраться в этом деле, не надо быть семи
пядей во лбу. Все доказывает вам, юный мой студент, что, пока графиня
смеялась, танцовала, ломалась, потряхивала персиковыми цветами и подбирала
пальчиками платье, - у ней, как говорится, сердце было не на месте при мысли
о просроченных векселях - своих или любовника.
- Вы возбуждаете во мне непреодолимое желание узнать правду. Завтра же
пойду к графине де Ресто! - воскликнул студент.
- Да, - подтвердил Пуаре, - завтра надо пойти к графине де Ресто.
- Может быть, вы встретите там и чудака Горио, который явится получить
что следует за свою любезность.
- Значит, ваш Париж - грязное болото, - сказал Эжен с отвращением.
- И презабавное, - добавил Вотрен. - Те, кто пачкается в нем, разъезжая
в экипажах, - это порядочные люди, а те, кто пачкается, разгуливая пешком, -
мошенники. Стащите, на свою беду, какую-нибудь безделку, вас выставят на
площади Дворца правосудия, как диковину. Украдите миллион, и вы во всех
салонах будете ходячей добродетелью. Для поддержания такой морали вы платите
тридцать миллионов в год жандармам и суду. Мило!
- Как? Папаша Горио продал на перелив свою серебряную золоченую чашку?
- воскликнула Воке.
- Не было ли там на крышке двух горлинок? - спросил Эжен.
- Вот именно.
- А ведь он очень дорожил своим прибором, он плакал, когда плющил блюдо
и чашку. Случайно я это видел, - сказал Эжен.
- Они ему были дороже жизни, - ответила Воке.
- Видите, какая страсть в нашем чудаке! - воскликнул Вотрен. - Эта
женщина знает, как его раззадорить.
Студент поднялся к себе наверх. Вотрен ушел из дому. Через несколько
минут г-жа Кутюр и Викторина сели в фиакр, за которым посылали Сильвию.
Пуаре предложил руку мадмуазель Мишоно, и они вдвоем отправились в
Ботанический сад - провести там два часа лучшего времени дня.
- Ну вот, они вроде как и женаты, - сказала толстуха Сильвия. - Сегодня
первый раз выходят вместе. Оба до того сухи, что, стукнись они друг об
дружку, так брызнут искры, будто от огнива.
- Тогда прощай шаль мадмуазель Мишоно: загорится, словно трут, - смеясь
заметила г-жа Воке.
Вернувшись в четыре часа дня, папаша Горио увидел при свете коптивших
ламп Викторину с красными от слез глазами. Г-жа Воке слушала рассказ о
неудачной утренней поездке к г-ну Тайферу. Досадуя на настойчивость дочери и
этой старой женщины, Тайфер решил принять их, чтобы объясниться.
- Представьте себе, дорогая моя, - жаловалась г-жа Кутюр вдове Воке, -
он даже не предложил Викторине сесть, и она все время стояла. Мне же он
сказал без раздраженья, совершенно холодно, чтобы мы не трудились ходить к
нему и что мадмуазель, - он так и не назвал ее дочерью, - уронила себя в его
мнении, беспокоя его так назойливо (один-то раз в год, чудовище!); что, мол,
Викторине не на что притязать, так как ее мать вышла замуж, не имея
состояния; словом, наговорил самых жестоких вещей, отчего бедная девочка
залилась горючими слезами. Она бросилась к ногам отца и мужественно заявила,
что была так настойчива лишь ради матери и безропотно подчинится его воле,
но умоляет его прочесть завещание покойницы; достала письмо и подала ему,
говоря самые трогательные, чудесные слова; даже не знаю, откуда они у нее
брались, видно их подсказал ей сам бог: такое вдохновение нашло на бедного
ребенка; я слушала ее и плакала, как дурочка. А знаете, как вел себя этот
ужасный человек? Он стриг ногти, письмо же, омоченное слезами бедной госпожи
Тайфер, швырнул на камин, сказав: "Хорошо!" Он хотел поднять дочь с пола, но
Викторина хватала и целовала его руки, а он их вырывал. Разве это не
злодейство? Тут вошел его дуралей-сын и даже не поздоровался с сестрой.
- Ведь это же чудовища! - воскликнул папаша Горио.
- Затем, - продолжала г-жа Кутюр, не обращая внимания на восклицание
старика, - отец и сын распрощались с нами, ссылаясь на спешные дела. Вот вам
и все наше посещение. По крайней мере он видел свою дочь. Не понимаю, как он
может отрекаться от нее, ведь они похожи друг на друга, как две капли воды.
Жильцы и нахлебники со стороны, прибывая друг за другом, обменивались
приветствиями и всяким вздором, который в известных слоях парижского
общества часто сходит за веселое остроумие, - его основой является
какая-нибудь нелепость, а вся соль - в произношении и жесте. Этот жаргон
непрестанно меняется. Шутка, порождающая его, не живет и месяца.
Политическое событие, уголовный процесс, уличная песенка, выходки актеров -
все служит пищей для подобной игры ума, состоящей в том, что собеседники,
подхватив на лету какую-нибудь мысль или словцо, перекидывают их друг другу,
как волан. После недавнего изобретения диорамы, достигшей более высокой
степени оптической иллюзии, чем панорама, в некоторых живописных мастерских
привилась нелепая манера добавлять к словам окончание "рама", и эту манеру,
как некий плодоносный черешок, привил к "Дому Воке" один из завсегдатаев,
юный художник.
- Ну, господин Пуаре, - сказал музейный чиновник, - как ваше
здоровьерама? - И, не дожидаясь ответа, обратился к г-же Кутюр и Викторине:
- Милые дамы, у вас горе?
- А будем мы обедать? Мой желудок ушел usque ad talones, - воскликнул
студент-медик Орас Бьяншон, друг Растиньяка.*В пятки (лат.).
- Какая сегодня студерама! - заметил Вотрен. - Ну-ка, подвиньтесь,
папаша Горио. Какого чорта! Вы своей ногой заслонили все устье печки.
- Достославный господин Вотрен, - сказал Бьяншон, - а почему вы
говорите "студерама"? Это неправильно, надо - "стужерама".
- Нет, - возразил музейный чиновник, - надо - "студерама", - ведь
говорится: "студень".
- Ха! Ха!
- А вот и его превосходительство маркиз де Растиньяк, доктор
кривдоведения! - Воскликнул Бьяншон, хватая Эжена за шею и сжимая ее, как
будто собирался задушить его. - Эй вы, ко мне, на помощь!
Мадмуазель Мишоно вошла тихонько, молча поклонилась, молча села рядом с
тремя женщинами.
- Меня всегда пробирает дрожь от этой старой летучей мыши, - шепнул
Бьяншон Вотрену. - Я изучаю систему Галля[48] и нахожу у Мишоно шишки Иуды.
- А вы были с ним знакомы? - спросил Вотрен.
- Кто же с ним не встречался! - ответил Бьяншон. - Честное слово, эта
белесая старая дева производит впечатление одного из тех длинных червей,
которые в конце концов съедают целую балку.
- Это значит вот что, молодой человек, - произнес Вотрен, разглаживая
бакенбарды:
И розой прожила, как розы, только утро -
Их красоты предел[48].
- Ага, вот и замечательный суп из чеготорамы! - воскликнул Пуаре,
завидев Кристофа, который входил, почтительно неся похлебку.
- Простите, это суп из капусты, - ответила г-жа Воке.
Все молодые люди покатились со смеху.
- Влип Пуаре!
- Пуарета влипла!
- Отметьте два очка маменьке Воке, - сказал Вотрен. - Вы обратили
внимание на туман сегодня утром? - спросил музейный чиновник.
- То был, - сказал Бьяншон, - туман неистовый и беспримерный, туман
удушливый, меланхолический, унылый, беспросветный, как Горио.
- Гориорама, потому что в нем ни зги не видно, - пояснил художник.
- Эй, милорд Гоуриотт, это разговариуайт об уас.
Сидя в конце стола у двери, в которую входила подававшая прислуга,
папаша Горио приподнял голову и нюхал взятый из-под салфетки кусок хлеба, -
по старой коммерческой привычке, еще проявлявшейся иногда.
- Ну, по-вашему, не хорош, что ли, хлеб? - резко крикнула Воке,
покрывая своим голосом звон тарелок, ложек и голоса других.
- Наоборот, сударыня, он испечен из этампской муки первого сорта, -
ответил Горио.
- Откуда вы это знаете? - спросил Эжен.
- По белизне, на вкус.
- На вкус носа? Ведь вы же нюхаете хлеб, - сказала г-жа Воке. - Вы
становитесь так бережливы, что в конце концов найдете способ питаться
запахом из кухни.
- Тогда возьмите патент на это изобретение - наживете большое
состояние! - крикнул музейный чиновник.
- Полноте, он это делает, чтобы убедить нас, будто был вермишельщиком,
- заметил художник.
- Так у вас не нос, а колба? - снова ввязался музейный чиновник.
- Кол?.. как? - спросил Бьяншон.
- Кол-о-бок.
- Кол-о-кол.
- Кол-о-брод.
- Кол-ода.
- Кол-баса.
- Кол-чан.
- Кол-пик.
- Кол-рама.
Восемь ответов прокатились по зале с быстротою беглого огня и вызвали
тем больше смеха, что папаша Горио бессмысленно глядел на сотрапезников,
напоминая человека, который старается понять чужой язык.
- Кол?.. - спросил он Вотрена, сидевшего с ним рядом.
- Кол-пак, старина! - ответил Вотрен и, хлопнув ладонью по голове
папаши Горио, нахлобучил ему шляпу по самые глаза. Бедный старик,
озадаченный этим внезапным нападением, продолжал сидеть некоторое время
неподвижно. Кристоф унес его тарелку, думая, что старик кончил есть суп, и
когда папаша Горио, сдвинув со лба шляпу, взялся за ложку, он стукнул ею по
пустому месту. Раздался взрыв общего смеха.
- Сударь, - сказал старик, - вы шутник дурного тона, и, если вы
позволите себе еще раз так нахлобучивать...
- То что будет, папенька? - прервал его Вотрен.
- То когда-нибудь вы дорого поплатитесь за это...
- В аду, не правда ли? - спросил художник. - В том темном уголке, куда
ставят в наказанье озорных ребят!
- Мадмуазель, что же вы не кушаете? - обратился Вотрен к Викторине. -
Видно, ваш папенька оказался упористым?
- Один ужас, - ответила г-жа Кутюр.
- Надо наставить его на ум.
- Но, поскольку мадмуазель не ест, - сказал Растиньяк, сидевший рядом с
Бьяншоном, - она могла бы возбудить иск о возврате денег за питание. Э! Э!
Глядите, как папаша Горио уставился на мадмуазель Тайфер.
Старик, забыв обиду, разглядывал бедную девушку, в чертах которой ярко
отражалось неподдельное страдание, страдание дочери, любящей своего отца и
отвергнутой им.
- Дорогой мой, - говорил шопотом Эжен Бьяншону, - мы ошибались
относительно папаши Горио. Это не дурак и не человек без нервов. Приложи к
нему твою систему Галля и поделись со мной своими мыслями на этот счет. Я
видел этой ночью, как он скручивал серебряное золоченое блюдо, точно оно из
воска, и сейчас его лицо говорит о незаурядных чувствах. Жизнь его кажется
мне очень таинственной и стоит изучения. Напрасно смеешься, Бьяншон, я не
шучу.
- Что этот человек - врачебный случай, я согласен, - ответил Бьяншон, -
и если он захочет, я готов произвести вскрытие.
- Нет, ты пощупай его голову.
- Ишь ты, а вдруг его глупость заразительна!
На следующий день, часа в три, Растиньяк, одетый очень элегантно,
отправился к графине де Ресто, предаваясь дор'огой тем безрассудно-ветреным
надеждам, что вносят в жизнь молодых людей столько прекрасных волнующих
переживаний; тогда для них не существует ни препятствий, ни опасностей, они
во всем видят успех, поэтизируют свою жизнь одной игрой воображения, а когда
рушатся их планы, основанные только на необузданных желаньях, то сразу
впадают в уныние и чувствуют себя несчастными; хорошо, что они неопытны и
робки, иначе общественный порядок стал бы невозможен. Эжен шел, принимая все
предосторожности, чтобы не запылиться, но в то же время обдумывал свой
разговор с графиней де Ресто, запасался остроумием, сочинял ответы в
воображаемой беседе, оттачивал тонкие выражения и фразы в духе Талейрана,
предполагая всякие счастливые возможности для любовного признания, на
котором он строил свое будущее. Студент, однако, запылился, - пришлось в
Пале-Рояле чистить штаны и сапоги.
"Будь я богат, - размышлял Эжен, разменивая монету в сто су, взятую на
крайний случай, - ехал бы я себе в карете и мог бы думать на свободе".
Наконец он добрался до Гельдерской улицы и спросил графиню де Ресто.
Как человек, уверенный в своем конечном торжестве, Эжен с немою яростью, но
все же выдержал презрительные взгляды челяди, заметившей, что он шел пешком
по двору, не слыхавшей шума экипажа у ворот. Эти взгляды ощущались тем
острее, что Эжен пережил чувство унижения еще входя во двор, где била
копытами о землю красивая лошадь в богатой сбруе, запряженная в щегольской
кабриолет такого пошиба, какой гласит о расточительно широкой жизни и
вызывает мысль о привычке ко всем парижским благам. Предоставленный самому
себе, Эжен впал в уныние. Ящички, открывшиеся у него в мозгу и, по его
расчетам, наполненные остроумием, вдруг захлопнулись: он поглупел. Пока
лакей ходил докладывать графине о пришедшем госте, Эжен ждал ответа в
передней у окна и, упираясь одной ногою в пол, облокотясь на шпингалет,
машинально смотрел во двор. Время тянулось бесконечно, и он ушел бы, не будь
в нем южного упорства, способного делать чудеса, когда оно идет напролом.
- Сударь, - обратился к нему лакей, - графиня в будуаре и очень занята,
она мне не ответила; если вам угодно, пройдите в гостиную, там уже есть
гость.
Изумляясь страшной власти этой челяди, способной одним словом вынести
приговор своим хозяевам, Растиньяк, - наверно, думая показать
наглецам-лакеям, что ему все в доме известно, - смело открыл дверь, откуда
только что вышел лакей, и влетел в комнату, где находились буфеты, лампы и
прибор для нагревания купальных полотенец; там же был выход в темный коридор
и на внутреннюю лестницу. Подавленный смех донесся из передней и довершил
смущение Эжена.
- Сударь, в гостиную пожалуйте сюда, - сказал ему лакей с деланной
почтительностью, звучавшей, как новая насмешка.
Эжен бросился обратно так стремительно, что наскочил на ванну, но, к
счастью, удержал на голове цилиндр, который чуть не упал в налитую воду. В
эту минуту в конце длинного коридора, освещенного небольшой лампой,
растворилась дверь, и Растиньяк услышал голос графини де Ресто и папаши
Горио, а затем звук поцелуя. Эжен вошел в столовую, пересек ее в
сопровождении лакея и, наконец, попав в первую гостиную, где и остановился у
окна, заметив, что оттуда виден двор. Ему хотелось посмотреть на этого
папашу Горио: был ли он настоящим папашей Горио? У Эжена забилось сердце: он
вспомнил страшные рассуждения Вотрена. Лакей ждал Растиньяка у дверей второй
гостиной, как вдруг оттуда вышел изящный молодой человек, досадливо сказав:
- Морис, я ухожу. Передайте графине, что я ждал ее больше получаса.
Этот нахал, - вероятно, пользовавшийся здесь особыми правами, - напевая
вполголоса итальянскую руладу, подошел к окну, где стоял Эжен, чтобы
разглядеть лицо студента и посмотреть во двор.
- Не изволите ли, господин граф, подождать еще минутку, графиня
закончила свои дела, - сказал Морис, возвращаясь к себе в переднюю.
Как раз в эту минуту папаша Горио вышел по черной лестнице к воротам.
Старичок расправлял свой зонтик и собирался его раскрыть, не обратив
внимания на то, что ворота открыты настежь и в них въезжает тильбюри,
которым правит молодой человек с орденом в петлице. Папаша Горио едва успел
отскочить назад, чтобы его не раздавили. Лошадь испугалась зонтика, кинулась
в сторону и понеслась к подъезду. Молодой человек в тильбюри обернулся и,
увидав папашу Горио, приветствовал его таким поклоном, каким скрепя сердце
изъявляют уважение к нужному ростовщику или навязанное обстоятельствами
почтение к запятнанному человеку, за что приходится потом краснеть. Папаша
Горио добродушно ответил дружеским кивком. Все это произошло молниеносно.
Обратив все свое внимание на этот эпизод, Эжен не замечал, что он в гостиной
не один, и вдруг услышал голос графини де Ресто.
- Как, Максим, вы уходите? - сказала она с упреком и некоторой досадой.
Прибытие тильбюри ускользнуло от внимания графини. Растиньяк круто
повернулся и увидел графиню: она была кокетливо одета в пеньюар из белого
кашемира с розовыми бантами, причесана небрежно, как это бывает у парижанок
по утрам; от нее шел аромат духов; она, наверно, приняла ванну, и красота
ее, так сказать смягченная, носила более чувственный характер, глаза
подернулись влагой. Взор молодых людей все видит, их чувства собирают
воедино все излучения женщины, как растение вбирает в себя из воздуха
необходимые для жизни вещества. Эжену не было надобности касаться рук
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145
146
147
148
149
150
151
152
153
154
155
156
157
158
159
160
161
162
163
164
165
166
167
168
169
170
171
172
173
174
175
176
177
178
179
180
181
182
183
184
185
186
187
188
189
190
191
192
193
194
195
196
197
198
199
200
201
202
203
204
205
206
207
208
209
210
211
212
213
214
215
216
217
218
219
220
221
222
223
224
225
226
227
228
229
230
231
232
233
234
235
236
237
238
239
240
241
242
243
244
245
246
247
248
249
250
251
252
253
254
255
256
257
258
259
260
261
262
263
264
265
266
267
268
269
270
271
272
273
274
275
276
277
278
279
280
281
282
283
284
285
286
287
288
289
290
291
292
293
294
295
296
297
298
299
300
301
302
303
304
305
306
307
308
309
310
311
312
313
314
315
316
317
318
319
320
321
322
323
324
325
326
327
328
329
330
331
332
333
334
335
336
337
338
339
340
341
342
343
344
345
346
347
348
349
350
351
352
353
354
355
356
357
358
359
360
361
362
363
364
365
366
367
368
369
370
371
372
373
374
375
376
377
378
379
380
381
382
383
384
385
386
387
388
389
390
391
392
393
394
395
396
397
398
399
400
401
402
403
404
405
406
407
408
409
410
411
412
413
414
415
416
417
418
419
420
421
422
423
424
425
426
427
428
429
430
431
432
433
434
435
436
437
438
439
440
441
442
443
444
445
446
447
448
449
450
451
452
453
454
455
456
457
458
459
460
461
462
463
464
465
466
467
468
469
470
471
472
473
474
475
476
477
478
479
480
481
482
483
484
485
486
487
488
489
490
491
492
493
494
495
496
497
498
499
500