из глаз. Началась неизбежная реакция: приступ гнева завершился усталостью,
детскими жалобами. Фелисите, ожидавшая кризиса, радовалась, глядя, какой он
вялый, опустошенный, приниженный. Она продолжала хранить упорное молчание,
разыгрывая безнадежность и покорность судьбе. Оба долго молчали; ее
безмолвие, ее глубоко подавленный вид привели Пьера в полное отчаяние.
- Скажи хоть что-нибудь! - умолял он. - Придумаем вместе. Неужели
так-таки нет никакого выхода?
- Никакого, ты же знаешь, - ответила она. - Ты сам только что обрисовал
наше положение. Нам неоткуда ждать помощи, даже дети - и те нас покинули.
- Ну, так бежим... Хочешь, уйдем из Плассана ночью, хоть сейчас...
- Бежать! Мой бедный друг, но в таком случае мы завтра же сделаемся
притчей во языцех всего города. Ты, должно быть, забыл, что сам приказал
запереть ворота.
Пьер напрягал последние силы. Он долго ломал голову, потом,
окончательно побежденный, прошептал умоляюще:
- Прошу тебя, придумай что-нибудь; ведь ты еще ничего не сказала.
Фелисите подняла голову, притворяясь удивленной, и проговорила с жестом
полного бессилия:
- Да ведь я круглая дура в этих делах. Ты сам тысячу раз мне твердил,
что я ничего не смыслю в политике.
Муж молчал в замешательстве, опустив глаза. Она продолжала без тени
упрека в голосе:
- Ты ведь не находил нужным посвящать меня в своя дела. Я ничего не
знаю, я даже ничего не могу тебе посоветовать... Впрочем, ты, пожалуй, и
прав... женщины - народ болтливый; куда лучше, когда мужчины сами обделывают
свои дела.
Она говорила с такой тонкой иронией, что муж даже не почувствовал в ее
словах жестокой насмешки. Он стал горько раскаиваться. И внезапно он
признался ей во всем. Он рассказал о письмах Эжена, изложил свои планы,
объяснил все свое поведение, многословно, как человек, проверяющий
собственную совесть, умоляющий о спасении. Он то и дело прерывал себя,
спрашивая: "А как бы ты поступила на моем месте" или: "Ведь я был прав? Я не
мог поступить иначе!" Фелисите не удостаивала его даже кивка. Она слушала с
суровым бесстрастием судьи. Но в глубине души она была в восторге:
наконец-то этот толстый хитрец попался в ее сети! Она играла им, как кошка
комком бумаги, а он сам протягивал руки, чтобы она надела на них кандалы.
- Постой, - сказал он, быстро спрыгивая с кровати, - я сейчас прочту
тебе письма Эжена. Тогда ты лучше поймешь положение дел.
Она напрасно старалась удержать его за рубашку. Он разложил письма на
ночном столике, лег в постель и начал читать ей вслух целые страницы,
заставляя и ее пробегать глазами иные письма. Она сдерживала улыбку, ей
становилось его жаль...
- Ну, что? - робко спросил он, окончив чтение. - Теперь ты все знаешь;
ты не видишь никакого выхода из положения?
Она продолжала молчать. Казалось, она погрузилась в глубокое раздумье.
- Ты умная женщина, - сказал Пьер, чтобы польстить ей. - Напрасно я
скрывал все это от тебя, признаю свою ошибку...
- Не будем об этом говорить, - отвечала она. - По-моему, если бы у тебя
хватило смелости...
И видя, что он жадно на нее смотрит, она остановилась и добавила,
улыбаясь:
- А ты обещаешь, что больше не будешь ничего от меня скрывать? Ничего
не станешь делать, не посоветовавшись со мной?
Он дал клятву, он соглашался на самые суровые условия. Тогда Фелисите
тоже улеглась в постель; она продрогла и легла рядом с ним, чтобы согреться.
Потом шепотом, как будто их могли подслушать, она подробно изложила ему план
кампании. По ее мнению, необходимо, чтобы паника окончательно овладела
городом, а Пьер должен сохранять геройский вид среди потрясенных обывателей.
У нее тайное предчувствие, что повстанцы еще далеко. Все равно, рано или
поздно, партия порядка восторжествует, и Ругоны будут вознаграждены. После
роли спасителя недурно будет выступить в роли жертвы. Фелисите мастерски
играла роль, говорила так убедительно, что муж, сперва удивленный простотой
ее замысла, основанного на риске, в конце концов уверовал в ее гениальную
тактику, обещал следовать ей и проявить все мужество, ему доступное.
- И не забывай, что это я тебя спасаю, - вкрадчиво шептала старуха. -
Смотри, и ты будь со мной поласковей.
Они поцеловались, пожелали друг другу спокойной ночи. Казалось, в
сердцах стариков, опьяненных мечтами, пробудилась весна. Но им не удалось
заснуть; прошло четверть часа; Пьер, который лежал, устремив взгляд на
круглое световое пятно, отбрасываемое на потолок ночником, повернулся и
шепотом поделился с женой- мыслью, только что пришедшей ему в голову.
- Ах, нет, нет! - прошептала Фелисите, вздрогнув. - Это было бы слишком
жестоко!
- Черт возьми! - воскликнул он. - Ты же сама хотела поразить наших
горожан... Если выйдет то, о чем я говорю, отношение ко мне сразу
переменится...
Потом, развивая свой план, он прибавил:
- Можно использовать Маккара. Кстати, это удобный способ избавиться от
него.
Фелисите захватила эта мысль. Некоторое время она обдумывала,
колебалась в нерешительности, потом прошептала взволнованно:
- Пожалуй, ты и прав. Посмотрим... Было бы глупо деликатничать: для нас
это вопрос жизни и смерти... Предоставь это мне, я завтра же повидаюсь с
Маккаром и попробую с ним сговориться. А то ты завяжешь с ним ссору и все
испортишь... Спокойной ночи, спи, бедненький мой... Ничего, наши страдания
скоро придут к концу.
Они еще раз поцеловались и заснули. А круглое пятно на потолке
светилось, как испуганный глаз, широко раскрытый, пристально взирающий на
этих бледных спящих буржуа, которые вынашивали преступление под одеялом и
видели во сне, что в комнате идет кровавый дождь и крупные капли, падая на
пол, превращаются в золотые монеты...
На рассвете Фелисите, получив наставления от Пьера, отправилась в мэрию
повидаться с Маккаром. Она захватила с собой мужнин мундир национальной
гвардии, завернутый в салфетку. На посту было всего несколько человек,
спавших крепким сном. Швейцар, которому поручено было приносить пленнику
еду, отпер туалетную комнату, превращенную в тюремную камеру, и спокойно
удалился.
Маккар просидел здесь двое суток. У него было достаточно времени для
размышлений. Выспавшись, он стал бушевать от гнева и бессильной ярости. Он
готов был вышибить дверь, представляя себе брата, важно восседающего в
соседней комнате. Он поклялся придушить Ругона собственными руками, как
только повстанцы его освободят. Но к вечеру, в сумерках, он успокоился и
перестал метаться по тесной комнатке. Он вдыхал запах духов, и постепенно им
овладевало довольство, нервы успокаивались. Г-н Гарсонне, человек
состоятельный, утонченных вкусов, заботившийся о своей внешности, изящно
обставил этот уголок: диван был мягкий и теплый, на мраморном умывальнике
стояли духи, помада, мыло. Вечерний свет, тихо угасая, падал с потолка мягко
и нежно, как свет лампы в алькове. Маккар заснул, убаюканный пряными,
приторными ароматами туалетной комнаты, с мыслью о том, что этим проклятым
богачам "чертовски хорошо живется". Он укрылся одеялом, которое ему дали, и
провалялся до утра, зарываясь головой, плечами и руками в подушки. Когда он
открыл глаза, луч солнца светил в окно. Он продолжал лежать, ему было тепло
и уютно, он размышлял, поглядывая по сторонам, и говорил себе, что никогда в
жизни у него не будет такого уголка для умывания. Особенно заинтересовал его
умывальник.
"Не велика хитрость, - думал он, - ходить в чистоте, если у тебя такая
уйма всяких баночек и скляночек". Тут Маккар горько призадумался над своей
пропащей жизнью. Ему пришла мысль, что, быть может, он избрал неправильный
путь. Что толку от общения с проходимцами? Напрасно он так ломался, - лучше
бы ему было поладить с Ругонами. Но через минуту он отказался от этой мысли.
Нет, Ругоны - негодяи, они обобрали его. Однако теплота и мягкая упругость
дивана смягчали его настроение, вызывали смутные сожаления. Ведь повстанцы
покинули его, их побили, как дураков. Антуан в конце концов пришел к
заключению, что Республика - сущий обман. Везет же этим Ругонам! Он вспомнил
все свои дурацкие злобные выходки, всю свою глухую вражду; никто в семье не
поддержал его: ни Аристид, ни брат Сильвера, ни сам Сильвер, этот простачок,
который в телячьем восторге от республиканцев и никогда ничего не добьется в
жизни. Теперь и жена умерла, и дети его бросили, он подохнет с голоду
где-нибудь под забором, как собака. Нет, ему решительно надо было продать
себя реакционерам. Размышляя об этом, Антуан искоса посматривал на
умывальник, испытывая сильное желание вымыть руки особым мыльным порошком,
белевшим в хрустальной баночке.
Маккар, как все бездельники, живущие на содержании у жены или у детей,
обладал вкусами парикмахера. Он ходил в заплатанных брюках, но любил
опрыскивать себя духами. Он проводил целые часы у цырюльника, где толковали
о политике и причесывали в промежутках между спорами. Соблазн был слишком
силен: Маккар подошел к умывальнику. Он вымыл руки, лицо, причесался,
надушился, совершил полный туалет. Он испробовал все флаконы, все куски
мыла, все порошки и пудру. Но приятнее всего было вытираться полотенцем
мэра. Оно было мягкое и пушистое. Маккар погрузил в него мокрое лицо и
блаженно вдохнул аромат богатства. Потом, напомадившись, надушившись с ног
до головы, он снова растянулся на диване, помолодевший и миролюбиво
настроенный. Его презрение к Республике еще усилилось после того, как он
сунул нос в склянки Гарсонне. У него явилась мысль, что, быть может, еще не
поздно примириться с братом, и он начал обдумывать, сколько можно запросить
за предательство. Правда, злоба на Ругонов все еще душила его, но Антуан
переживал один из тех моментов, когда человек, лежа в постели, высказывает
сам себе горькие истины, упрекает себя за то, что во-время не пожертвовал
своей заветной ненавистью и не приобрел такой ценой укромный уголок, чтобы
тешить на досуге свои душевные и плотские пороки. К вечеру Антуан принял
решение завтра же вступить в переговоры с братом. Но когда на следующее утро
к нему вошла Фелисите, он понял, что в нем нуждаются, и сразу насторожился.
Переговоры были долгие, исполненные коварства, и велись с изысканной
дипломатией. Сперва оба обменялись туманными жалобами. Фелисите, удивленная
тем, что Антуан почти вежлив с ней, после грубой сцены, которая произошла у
нее в доме в воскресенье вечером, повела разговор в тоне добродушного
упрека. Она скорбела о раздорах, раздиравших семью. Но ведь Антуан клеветал
на брата и преследовал его с таким упорством, что бедный Ругон, наконец,
потерял терпение.
- Чорт возьми! Пьер никогда не поступал со мной по-братски, - заявил
Маккар со сдержанной злобой. - Разве он пришел ко мне на помощь? Ему было бы
все равно, если бы я подох... Когда он по-человечески поступил со мной, -
помните, когда он дал мне двести франков, - меня, кажется, нельзя было
упрекнуть, что я о нем дурно говорю. Я твердил направо и налево, что он -
великодушный человек.
Все это значило:
"Если бы вы продолжали снабжать меня деньгами, я был бы любезен с вами,
помогал бы вам, вместо того чтобы бороться с вами. Сами виноваты. Почему вы
меня не купили?"
Фелисите отлично поняла его и ответила:
- Я знаю, вы обвиняете нас в жестокости, потому что все считают, что мы
хорошо живем. Но люди ошибаются, дорогой брат, мы бедны, мы никогда не могли
поступать в отношении вас так, как нам подсказывало сердце.
Подумав, она продолжала:
- В крайнем случае, при исключительных обстоятельствах мы могли бы
пойти на жертву. Но, право же, мы так бедны, так бедны!
Маккар насторожил уши.
"Они у меня в руках!" - пронеслось у него в голове. Делая вид, что не
понимает завуалированного предложения невестки, он грустным тоном стал
перечислять все свои несчастья, рассказал о смерти жены, о бегстве детей.
Фелисите, со своей стороны, упомянула о критическом моменте, переживаемом
страной; она уверяла, что Республика окончательно разорила их. Слово за
слово, она стала проклинать времена, которые вынудили брата арестовать
брата. У них сердце обливается кровью при мысли, что правосудие не пожелает
отдать свою жертву! И она произнесла слово "каторга".
- Что ж, попробуйте! - спокойно сказал Маккар.
Но она запротестовала:
- Я готова собственной кровью спасти честь семьи! Если я об этом
упомянула, то исключительно с целью показать, что мы вас не покинем... Я
пришла помочь вам бежать, мой бедный Антуан.
Мгновение они смотрели друг другу в глаза, меряясь взглядом перед
началом борьбы.
- На каких условиях? - спросил он наконец.
- Без всяких условий, - ответила она.
Она села на диван рядом с ним и продолжала решительным тоном:
- Больше того, если вы, перед тем как перейти границу, пожелаете
заработать тысячу франков, я могу вам в этом помочь.
Снова наступило молчание.
- Если только дело чистое... - пробормотал Антуан как бы в раздумье. -
Знаете, я не стану вмешиваться во все эти ваши интриги.
- Никаких интриг нет, - продолжала Фелисите, у которой щепетильность
старого плута вызвала невольную улыбку. - Нет ничего проще: вы сейчас
выйдете из этой комнаты, пойдете и спрячетесь у матери, а вечером соберете
своих друзей и вместе с ними явитесь сюда, чтобы захватить мэрию.
Маккар не мог скрыть своего удивления. Он ничего не понимал.
- Я думал, что вы победили, - сказал он.
- Ну, мне некогда вам объяснять, - нетерпеливо ответила старуха. -
Согласны вы или нет?
- Ну, так нет же, не согласен... Я хочу подумать. Было бы глупо
рисковать из-за какой-то там тысячи франков, может быть, целым состоянием.
Фелисите поднялась.
- Как хотите, дорогой мой, - холодно сказала она. - Право же, вы не
отдаете себе отчета в своем положении. У меня же в доме вы обозвали меня
старой мерзавкой, а теперь, когда я от всей души протягиваю вам руку, чтобы
вытащить вас из ямы, куда вы провалились по собственной глупости, вы
начинаете ломаться, вы не желаете, чтобы вас спасали. Ну, так оставайтесь
здесь и ждите, пока возвратятся власти. Я умываю руки.
Она была уже у дверей.
- Постойте, - остановил он ее с мольбой в голосе, - объясните мне, в
чем дело. Не могу же я уговориться с вами, ничего не понимая. Я сижу здесь
уже двое суток и понятия не имею о том, что происходит. Как знать, может
быть, вы обкрадываете меня.
- Вы просто дурак! - ответила Фелисите, которая вернулась, услышав этот
крик души. - Напрасно вы боитесь слепо нам довериться. Тысяча франков -
кругленькая сумма. Кто же станет рисковать такими деньгами, не будучи уверен
в успехе. Мой вам совет - соглашайтесь.
Он все еще колебался.
- Да разве нам дадут спокойно войти, если мы пожелаем занять мэрию?
- Вот этого я не знаю, - ответила она, улыбаясь.
Он пристально посмотрел на нее.
- Скажите-ка, матушка, - сказал он хрипло, - уж не собираетесь ли вы
всадить мне пулю в лоб?..
Фелисите покраснела. У нее действительно мелькнула мысль, что пуля при
атаке мэрии могла бы сослужить хорошую службу и навсегда избавить их от
Антуана, да к тому же и сэкономить им тысячу франков. Поэтому она сердито
пробормотала:
- Что за глупости?.. Бросьте эти ужасные мысли!..
Потом, сразу успокоившись, спросила:
- Вы согласны? Вы поняли? Да?
Маккар отлично понял. Ему предлагали заманить товарищей в ловушку. Но
он не представлял себе ни цели, ни последствий и потому продолжал
торговаться. Заговорив о Республике, как о любовнице, которую он, к
сожалению, разлюбил, Маккар стал распространяться о риске, которому
подвергается, и в конце концов запросил две тысячи. Но Фелисите держалась
стойко. Они долго спорили, пока, наконец, она не обещала выхлопотать ему по
возвращении во Францию такое место, где бы нечего было делать и хорошо бы
платили. На этом они и сговорились. Она предложила ему облачиться в мундир
национального гвардейца, который принесла с собой. Маккар должен был
прямехонько направиться к тете Диде, а потом, в полночь, привести на площадь
Ратуши всех республиканцев, каких только найдет, уверив их, что мэрия пуста
и что достаточно толкнуть дверь, чтобы завладеть ею. Антуан попросил задаток
и получил двести франков. Фелисите обещала отсчитать ему остальные восемьсот
на следующий же день. Ругоны рисковали последними грошами.
Спустившись вниз, Фелисите остановилась на площади посмотреть, как
выйдет Маккар. Он спокойно прошел мимо поста, сморкаясь и закрывая лицо
платком. Предварительно Маккар вышиб кулаком верхнее окно в туалетной
комнате, чтобы подумали, нто он вылез в него.
- Решено, - заявила Фелисите мужу, вернувшись домой, - Это будет в
полночь... Теперь мне никого не жаль. Хоть бы их всех перестреляли! Как они
вчера трепали на улице наше имя!..
- А ты еще колебалась по доброте душевной, - ответил Пьер, продолжая
бриться. - На нашем месте всякий бы так поступил.
В то утро - была среда - он особенно тщательно занялся своим туалетом.
Жена сама пригладила ему волосы и завязала галстук. Она вертела его во все
стороны, как мальчугана, который собирается в школу на акт. Потом, приведя
мужа в порядок, она осмотрела его и заявила, что он прекрасно выглядит и
будет иметь вполне достойный вид, когда разыграются решительные события. И
действительно, на бледном, обрюзгшем лице Пьера было написано самодовольство
и героическая решимость. Жена проводила его по лестнице до выходной двери,
повторяя последние наставления: он должен сохранять мужественный вид, какая
бы ни была кругом паника; надо запереть городские ворота еще крепче, чтобы
весь город дрожал от страха в кольце своих укреплений; лучше всего, если
окажется, что один Ругон готов был отдать жизнь, защищая порядок.
Ну и денек! Ругоны до сих пор говорят о нем, как о решительной и
славной битве. Пьер направился прямо в мэрию, не смущаясь взглядами и
словами, схваченными на лету. Войдя в мэрию, он утвердился там внушительно,
как человек, который твердо решил не покидать своего поста. Рудье он послал
коротенькую записку, извещая его, что снова принимает полномочия. "Охраняйте
ворота, - писал он, учитывая, что эти строки могут получить широкую огласку,
- я же буду охранять внутренний порядок. Я заставлю уважать собственность и
личность. В годину, когда разгораются и торжествуют дурные страсти, добрые
граждане должны всеми силами подавлять их, хотя бы рискуя собственной
жизнью". Стиль и орфографические ошибки придавали посланию героический
оттенок. Ни один из членов временной комиссии не явился в мэрию. Самые
ревностные приверженцы, даже Грану, предусмотрительно отсиживались дома. Из
всей комиссии, члены которой рассеялись под леденящим дыханием паники, лишь
один Ругон остался на посту, в своем председательском кресле. Он не снизошел
до того, чтобы послать им повестки. Сам он на месте - этого достаточно.
Проявленную им высокую гражданскую доблесть местная газетка впоследствии
воспела такими словами: "Он сочетал в себе мужество с самоотверженной
исполнительностью".
Целое утро Пьер мозолил всем глаза, то, входя, то выходя из мэрии. Он
был совершенно один в огромном пустом здании, в высоких залах которого гулко
отдавался стук его каблуков. Все двери были открыты. И Пьер, председатель
без советников, расхаживал по этой пустыне, столь проникнутый важностью
своей миссии, что швейцар, встречая его в коридорах, всякий раз удивленно и
почтительно кланялся ему. Пьер показывался во всех окнах и, несмотря на
резкий холод, несколько раз выходил на балкон с пачками бумаг в руках, как
человек, погруженный в дела, ожидающий важных сообщений.
В полдень он стал обходить город, посетил все посты, предупредил о
возможной атаке, дал понять, что мятежники близко, но что он рассчитывает на
мужество славной национальной гвардии; если потребуется, все как один должны
умереть за правое дело. Пьер, возвращавшийся с обхода медленной походкой,
важно, как герой, который решил пожертвовать собою для блага родины,
заметил, что его встречает всеобщее изумление. На проспекте Совер мелкие
рантье, эти неисправимые фланеры, которых никакая катастрофа не могла бы
удержать от привычной прогулки в солнечные часы, глядели на него с
недоумением, словно не узнавая, словно не веря, что человек из их среды,
бывший торговец маслом, смеет противостоять целой армии.
В городе страх дошел до предела. С минуты на минуту ожидали мятежников.
Известие о бегстве Маккара обсуждалось с самыми зловещими комментариями.
Уверяли, что его освободили красные и что он притаился в ожидании ночи,
чтобы наброситься на жителей и поджечь город с четырех концов. Плассан,
запертый наглухо, перепутанный, весь истерзался, изобретая все новые ужасы.
Республиканцы, заметив гордую осанку Пьера, немного призадумались. Что же
касается нового города, адвокатов и отставных коммерсантов, еще накануне
поносивших желтый салон, то их удивление было столь велико, что они не
решались открыто напасть на человека, проявляющего такое мужество. По их
мнению, неразумно было раздражать победителей - это бесполезное геройство
только навлечет на Плассан величайшие бедствия. Потом, часа в три дня, они
отправили к нему делегацию. Пьер, который сгорал от желания блеснуть
доблестью перед своими согражданами, даже и не мечтал о таком великолепном
случае. Он напыщенно разглагольствовал. Председатель временной комиссии
принял делегацию нового города в кабинете мэра. Делегаты, отдав должное
патриотизму Ругона, стали умолять его отказаться от сопротивления; но Пьер
внушительно распространялся о долге, о родине, о порядке, о свободе и других
возвышенных вещах. Впрочем, он никого не принуждает следовать своему
примеру; он просто делает то, что подсказывают ему совесть и сердце.
- Как видите, господа, я один, - закончил он. - "Я принимаю на себя всю
ответственность, чтобы никого не скомпрометировать, кроме самого себя. А
если понадобится жертва, я готов пожертвовать собой; я хотел бы ценой своей
жизни спасти жизнь моих сограждан.
Нотариус, самая умная голова из всей делегации, заметил ему, что он
идет на верную смерть.
- Знаю, - строго отвечал Ругон. - Я готов!..
Все переглянулись. Слова "я готов!" произвели огромное впечатление. В
самом деле, он - мужественный человек. Нотариус умолял его призвать на
помощь жандармов, но Ругон отвечал, что кровь солдат драгоценна и что он
позволит пролить ее только в крайнем случае. Взволнованные делегаты медленно
ушли. Час спустя весь Плассан признал Ругона героем, и только самые
отъявленные трусы величали его "старым дураком".
Вечером, к удивлению Ругона, к нему прибежал Грану. Бывший торговец
миндалем бросился к нему в объятия, называя его "великим человеком", и
клялся, что решил умереть вместе с ним. Пресловутое "я готов!", переданное
ему служанкой со слов зеленщицы, вызвало у него взрыв энтузиазма. Под
трусостью, под комической внешностью в нем таилась трогательная наивность.
Пьер оставил Грану при себе, подумав, что от него, конечно, не будет толку.
Его тронула преданность этого простака, и он решил, что попросит префекта
публично выразить благодарность Грану, - пусть остальные буржуа, так позорно
бежавшие, лопнут от зависти! И они вдвоем стали ждать ночи в пустынной
мэрии.
В этот самый час Аристид у себя дома взволнованно расхаживал по
комнате. Статья Вюйе удивила его; поведение отца совсем ошеломило. Он только
что видел его в окне мэрии; отец был в белом галстуке, в черном сюртуке, и
его невозмутимое спокойствие перед лицом надвигающейся опасности
окончательно сбило с толку беднягу Аристида. Но ведь повстанцы возвращаются
после победы - об этом говорит весь город. Аристида охватило сомнение: все
это смахивает на какой-то зловещий фарс! Не решаясь пойти к родителям, он
отправил к ним жену. Вернувшись, Анжела сказала ему своим тягучим голоском:
- Мамаша тебя ждет. Она вовсе не сердится, но мне кажется, что она
насмехается над тобой. Она мне несколько раз повторила, что ты можешь опять
спрятать повязку в карман.
Аристида это глубоко уязвило. Однако он тотчас же помчался на улицу
Банн, готовый проявить смирение и покорность. Мать встретила его
презрительным смехом:
- Бедный мальчик, - сказала она, - ты остался в дураках!
- Всему виной эта окаянная дыра, Плассан! - воскликнул с досадой
Аристид. - Честное слово, я здесь совсем отупел. Никаких новостей, и все
кругом дрожат. А все потому, что заперлись в этих проклятых стенах... Ах,
почему я тогда не уехал с Эженом в Париж!
Потом, видя, что Фелисите продолжает смеяться, он с горечью добавил:
- Вы плохо ко мне относитесь, мама... А мне ведь кое-что известно. Брат
извещал вас обо всех политических событиях, а вы хоть бы раз подали мне
добрый совет!
- Так ты знаешь об этом? Да? - сказала Фелисите, сразу становясь
серьезной и насторожившись. - Ну что же, значит, ты не так глуп, как я
полагала. Может быть, ты вскрываешь письма, как один наш знакомый?
- Нет, я подслушиваю у дверей, - отвечал Аристид с великолепным
апломбом.
Такая откровенность понравилась старухе. Она улыбнулась и спросила уже
более мягко:
- Так в чем же дело, дурачок? Почему же ты не примкнул к нам раньше?
- Видите ли, - смущенно протянул молодой человек, - я не очень-то верил
в вас... Вы принимаете у себя таких болванов, как мой тесть, как Грану и
иные прочие. И потом мне не хотелось рисковать...
Он замолчал. Казалось, он колебался. Потом продолжал взволнованно:
- Но сейчас-то по крайней мере вы твердо уверены в успехе переворота?
- Я? - воскликнула Фелисите, которую оскорбляли сомнения сына. - Нет, я
решительно ни в чем не уверена.
- Но ведь вы же велели мне снять повязку?
- Да, потому что все смеются над тобой.
Аристид застыл на месте, тупо уставившись в стену, словно изучая
разводы оранжевых обоев. Нерешительность сына вывела, наконец, Фелисите из
терпения.
- Знаешь что? - сказала она. - Я возвращаюсь к прежнему своему мнению:
ты не умен. А еще хочешь, чтобы тебе читали письма Эжена! Да ведь ты со
своими вечными сомнениями испортил бы нам все дело. Ты все колеблешься...
- Это я-то колеблюсь? - перебил он, взглянув на мать ясным, холодным
взглядом. - Вы плохо меня знаете. Я готов поджечь город, чтобы погреть себе
руки! Но поймите, - я боюсь встать на ложный путь! Мне осточертело есть
черствый хлеб, я решил провести фортуну. Я намерен играть только наверняка.
Он сказал это с таким пылом, что мать узнала голос собственной крови в
этой отчаянной жажде успеха.
- Отец держится героем, - прошептала она.
- Да, я видел его, - усмехнулся Аристид. - У него весьма внушительный
вид. Прямо Леонид при Фермопилах... Это ты, мама, вдохновила его?
И, сделав решительный жест, он весело крикнул:
- Решено! Я - бонапартист! Папа не такой человек, чтобы зря идти на
смерть.
- Ты прав, - отвечала она. - Сейчас я ничего не могу тебе сказать, но
завтра ты увидишь сам.
Аристид не настаивал, он поклялся, что скоро у матери будут основания
им гордиться, и удалился, а Фелисите почувствовала, как в душе у нее
просыпается давнишнее пристрастие. Она сидела у окна и, глядя ему вслед,
думала о том, что он все же чертовски умен: не могла же она отпустить его,
не наставив на путь истинный.
Третья жуткая ночь, ночь, полная неведомых ужасов, надвигалась на
Плассан. Город, умиравший от страха, был при последнем издыхании. Буржуа
поспешно возвращались домой, запирали двери, гремя засовами и железными
болтами. Всем казалось, что завтра Плассан исчезнет с лица земли: он
провалится сквозь землю или взорвется. Когда Ругон шел домой обедать, на
улицах было пусто. Это безлюдие огорчило и взволновало его. К концу обеда он
совсем пал духом и спросил жену, стоит ли доводить до конца восстание,
подготовляемое Маккаром.
- Ведь травля прекратилась, - сказал он. - Если бы ты видела, как новый
город приветствовал меня! Мне кажется, сейчас не к чему убивать людей. А?
Как ты думаешь? Мы обстряпаем дело и так.
- Ах, какая ты тряпка! - сердито закричала Фелисите. - Сам все затеял,
а теперь - на попятную! А я тебе говорю, что без меня ты ничего не
добьешься... Нет, нет, иди уж своим путем! Ты думаешь, республиканцы пощадят
тебя, если ты попадешься к ним в лапы?
Вернувшись в мэрию, Ругон стал готовить западню. Тут Грану оказался
весьма полезен. Пьер послал его разнести приказы постам, охранявшим
укрепления; национальные гвардейцы должны были подходить к ратуше тайком,
небольшими группами. Ругон даже не известил Рудье, - этот парижский буржуа,
забредший в провинцию, мог испортить все дело своими гуманными взглядами.
Часам к одиннадцати двор мэрии наполнился гвардейцами. Ругон припугнул их,
сообщив, что оставшиеся в Плассане республиканцы собираются сделать
отчаянную вылазку; он ставил себе в заслугу, что через посредство своей
тайной полиции своевременно узнал об этом. Набросав картину кровавой резни,
какая произойдет в случае, если эти мерзавцы захватят власть, Пьер отдал
приказ соблюдать тишину и потушить огни. Он и сам взял ружье. С утра он
бродил как во сне, не узнавая самого себя; он чувствовал за своей спиной
Фелисите, в руки которой отдался прошлой ночью. Если бы его повели на
виселицу, он подумал бы: "Не беда, жена придет и вытащит меня из петли!"
Чтобы поднять еще больше шума, всколыхнуть спящий город, он послал Грану в
собор и отдал приказ при первых же выстрелах бить в набат. К церковному
сторожу надо обратиться от имени маркиза, чтобы тот отпер двери. Во дворе
мэрии, в темноте и зловещем безмолвии, национальные гвардейцы ждали, одурев
от страха, не сводя глаз с подъезда, каждую минуту готовые стрелять, как
охотники, при облаве на волков.
Между тем Маккар провел день у тети Диды. Он растянулся на старом
сундуке, с сожалением вспоминая диван г-на Гарсонне. Не раз его охватывало
страстное желание пойти в соседнее кафе и с шиком растратить свои двести
франков. Эти деньги, засунутые в жилетный карман, жгли его; чтобы скоротать
время, он тратил их в своем воображении. Мать, к которой в последние дни то
и дело прибегали сыновья, бледные и растерянные, сохраняла обычное молчание;
с застывшим, как маска, лицом, двигаясь, как автомат, она ходила мимо
Маккара и, казалось, даже не замечала его присутствия. Она ничего не знала о
панике, свирепствовавшей в городе, она была за тысячу миль от Плассана, во
власти навязчивой идеи, без проблеска мысли в широко открытых глазах. Однако
какое-то смутное беспокойство, какая-то забота волновала ее, и веки ее чуть
вздрагивали. Антуан не устоял против соблазна полакомиться и послал ее за
жареным цыпленком в трактир предместья. Усевшись за стол, он заявил:
- Ну что, тебе, видно, не каждый день приходится есть цыплят? А? Это
для тех, кто работает, кто умеет обделывать свои дела. А ты, ты всегда умела
только проматывать деньги... Держу пари, что ты отдала свои сбережения этому
притворщику Сильверу. А у него, у плута этакого, есть любовница. Смотри,
если у тебя припрятана кубышка, он в один прекрасный день доберется до нее.
Он ухмылялся, он так и пылал хищной радостью. Деньги, звеневшие у него
в кармане, затеваемое предательство, уверенность в том, что он не
продешевил, - все это вызывало в нем злорадное удовлетворение; как
отъявленный негодяй, он весело посмеивался, подстраивая пакость. Тетя Дида
ничего не слыхала, кроме имени Сильвера.
- Ты видел его? - спросила она, разжав, наконец, губы.
- Кого? Сильвера? - ответил Антуан. - Он расхаживал в стане мятежников
под руку с высокой девушкой в красном. Если его пристрелят, - поделом ему!
Старуха пристально посмотрела на него.
- Почему? - спросила она серьезно.
- Нельзя же быть таким дураком, - отвечал Антуан, слегка смутившись. -
Разве можно рисковать своей шкурой ради идеи? Я, например, обделал свои
делишки. Я не ребенок.
Но тетя Дида больше не слушала. Она бормотала:
- У него руки были в крови... Они убьют его, как того... дядья пришлют
за ним жандармов.
- Что это вы бормочете? - спросил Антуан, обгладывая косточки цыпленка.
- Вы знаете, я люблю, чтобы мне говорили правду в лицо. Если я когда-нибудь
и рассуждал с мальчишкой о Республике, то лишь для того, чтобы внушить ему
более здравый образ мыслей. Он совсем свихнулся. Да, я люблю свободу, но она
не должна переходить в разнузданность... Что до Ругона, я его уважаю. Это
человек с головой и к тому же храбрец.
- У него было ружье? Да? - перебила тетя Дида; она, казалось, мысленно
следовала за Сильвером по далеким дорогам.
- Ружье? Ах, да, карабин Маккара, - сказал Антуан, взглянув на место
над камином, где обычно висело ружье. - Кажется, я видел карабин у него в
руках. Неплохое оружие, как раз подходящее, чтобы бегать по полям под руку с
девкой. Ну и болван!
Он счел нужным отпустить несколько сальностей. Тетя Дида снова
принялась кружить по комнате. Она не проронила больше ни слова. Вечером
Антуан надел блузу, надвинул на глаза фуражку, которую купила для него мать,
и ушел. Он вошел в город таким же способом, как раньше вышел из него, а
именно, рассказав какую-то басню национальным гвардейцам, охранявшим Римские
ворота. Затем он направился в старый квартал и стал украдкой переходить от
двери к двери. Все ревностные республиканцы, все сочувствующие, которые не
ушли с армией, явились к девяти часам вечера в мрачный кабачок, где Маккар
назначил сбор. Когда их набралось около пятидесяти человек, он произнес
речь, в которой упоминал о своей личной мести, и призывал их дружным
натиском свергнуть постыдное иго; в заключение он заверил их, что в десять
минут вернет им мэрию. Он сам только что оттуда, там пусто; стоит им
захотеть, и над ратушей в эту же ночь взовьется красный флаг. Рабочие стали
совещаться: реакция при последнем издыхании, повстанцы у ворот; как славно
было бы захватить власть, не дожидаясь их; они встретят повстанцев как
братьев, широко распахнув ворота, украсят флагами улицы и площади. Никому и
в голову не пришло усомниться в Маккаре: его ненависть к Ругонам, жажда
личной мести доказывали его преданность. Решено было, что все, кто
занимается охотой, у кого дома есть ружья, принесут их, и в полночь отряд
соберется на площади перед ратушей. Одно обстоятельство чуть было не
остановило их: не было пуль. Но они решили зарядить ружья мелкой дробью;
впрочем, в этом не было надобности: ведь они не встретят никакого
сопротивления.
И Плассан снова увидел, как по безмолвным, залитым луной улицам
крадутся вдоль домов вооруженные люди. Когдаотряд собрался у ратуши, Маккар,
все время державшийся настороже, смело выступил вперед. Он постучал, и,
когда швейцар, хорошо затвердивший урок, спросил, что им нужно, он
разразился такими свирепыми угрозами, что тот притворился испуганным и
поспешил скрыться. Двери медленно распахнулись, открывая черный, зияющий
вход. Маккар громко крикнул:
- За мной, друзья!
Это было сигналом. Сам он тут же отскочил в сторону. Республиканцы
ринулись вперед, и в тот же миг из черноты двора с грохотом вырвался сноп
огня, и целый град пуль встретил республиканцев. Дверь изрыгала смерть.
Национальные гвардейцы, раздраженные ожиданием, спеша стряхнуть кошмар,
давивший их на этом унылом дворе, дали залп с лихорадочной поспешностью.
Огонь вспыхнул так ярко, что Маккар отчетливо разглядел Ругона, который в
кого-то целился. Антуану показалось, что дуло ружья направлено на него; он
вспомнил, как в тот раз покраснела Фелисите, и бросился бежать, бормоча:
- Нечего дурака валять! Этот негодяй еще укокошит меня! Ведь он мне
должен восемьсот франков!
Неистовый вопль раздался в ночи. Республиканцы, застигнутые врасплох,
крича, что их предали, в свою очередь открыли огонь. Одного гвардейца они
уложили у подъезда. Но сами потеряли троих. Они пустились в бегство,
спотыкаясь о трупы, обезумев от страха, с отчаянным воплем: "Наших
убивают!", не встречавшим отклика в пустынных улицах. Защитники порядка в
это время успели зарядить ружья и, как бешеные, ринулись на пустую площадь,
стреляя вдогонку, во все стороны, повсюду, где во мраке подворотни, в тени
фонаря, за выступом стены им мерещились повстанцы. Минут десять они стреляли
в пустоту.
Ночной бой потряс уснувший город, как удар молнии. Жители соседних
улиц, разбуженные дьявольской перестрелкой, садились на постели, щелкая
зубами от страха. Ни за что на свете они не высунули бы носа наружу. И вот в
воздухе, разрываемом выстрелами, прокатился зычный голос соборного колокола:
били в набат; странный, нестройный звон напоминал удары молота о наковальню
или гул чудовищного котла, по которому яростно колотит палкой мальчишка. Рев
колокола, который буржуа не сразу узнали, напугал их еще больше, чем
выстрелы; некоторым казалось даже, что они слышат, как по мостовой с
грохотом катится бесконечная вереница пушек. Они снова улеглись, забились
под одеяло, как будто было опасно сидеть в алькове, в запертой комнате;
укрывшись одеялом по самый подбородок, прерывисто дыша, они сжимались в
комок, и сползавший на лицо фуляровый платок закрывал им глаза, - а их
супруги, лежа рядом, замирали от страха, зарываясь головой в подушки.
Национальные гвардейцы, охранявшие укрепления, также услыхали выстрелы.
Они прибежали вразброд, по пять-шесть человек, вообразив, что повстанцы
пробрались в город каким-нибудь подземным ходом; их нестройный топот
взбудоражил тишину улиц. Рудье примчался одним из первых. Но Ругон отослал
всех обратно на посты, строго указав, что они не вправе покидать городские
ворота. Смущенные его выговором (в панике они действительно оставили ворота
без охраны), они помчались тем же путем назад, с еще большим грохотом.
Добрый час плассанцам мерещилось, что какое-то обезумевшее полчище
проносится из конца в конец по всему городу. Перестрелка, набат, марши,
контрмарши национальных гвардейцев, ружья, которые они волочили за собой,
как дубины, их ошалелые возгласы во мраке, - все это сливалось в
оглушительный гул и гам; казалось, город взят штурмом и отдан на
разграбление. Все это доконало несчастных жителей, которые были уверены, что
вернулись повстанцы; они ведь предчувствовали, что это последняя ночь, что
Плассан к утру провалится сквозь землю или взорвется. Лежа в постели, они
ожидали катастрофу, потеряв рассудок от страха, чувствуя, что стены и пол
ходят ходуном.
Грану продолжал бить в набат. Когда в городе снова воцарилось молчание,
удары колокола зазвучали еще пронзительнее и жалобнее. Ругон, сгоравший от
лихорадочного возбуждения, почувствовал, что больше не в силах выносить эти
глухие рыдания. Он побежал к собору и нашел маленькую дверь отпертой.
Псаломщик стоял на пороге.
- Довольно! - крикнул Пьер. - Это похоже на какие-то дикие вопли и
действует на нервы!
- Да ведь я здесь ни при чем, господин Ругон, - оправдывался с
отчаянием в голосе псаломщик. - Это все господин Грану. Он сам залез на
колокольню... Надо вам сказать, что я по приказу господина кюре снял язык у
колокола, чтобы не били в набат. Но господин Грану ничего и слышать не
хотел. Он забрался все-таки наверх. Не знаю, чем это он так дьявольски
колотит в колокол.
Ругон быстро поднялся по лестнице на верхушку колокольни, крича во все
горло:
- Довольно! Довольно! Перестаньте, ради бога!..
Вбежав на площадку, он увидал Грану; освещенный лунным лучом,
пробивавшимся сквозь амбразуру в своде, тот стоял без шляпы и бешено колотил
по колоколу большим молотком. Он бил что есть мочи, откидывался назад,
замахивался, набрасывался на звонкую бронзу, словно хотел расколоть ее
вдребезги. Его грузная фигура подобралась; он яростно обрушивался на
огромный неподвижный колокол; а когда содрогания металла отбрасывали его
назад, накидывался с новым жаром. Можно было подумать, что кузнец кует
раскаленное железо, но этот кузнец был в сюртуке, приземистый, лысый, с
неуклюжими, свирепыми движениями.
Ругон в первый момент замер от удивления при виде этого взбесившегося
буржуа, который сражался с колоколом, блистающим в лунных лучах. Теперь он
понял, что означал гул, которым необычайный звонарь сотрясал город. Пьер
крикнул, чтобы Грану перестал, но тот словно оглох. Ругону пришлось дернуть
его за сюртук. Только тогда Грану узнал его.
- Ну что? - произнес он торжествующе. - Слыхали? Я пробовал сначала
стучать по колоколу кулаками, но мне стало больно. К счастью, я нашел
молоток. Еще разок-другой, - ладно?
Но Ругон увел его с собой. Грану сиял от восторга. Он вытирал лоб; он
взял слово с приятеля, что тот завтра же расскажет всем и каждому, что он,
Грану, наделал столько шуму простым молотком. Вот это подвиг! Сколько
важности придаст ему теперь этот яростный звон!
Под утро Ругон вспомнил, что следовало бы успокоить Фелисите. По его
приказу национальные гвардейцы заперлись в ратуше; он не позволил убрать
трупы, говоря, что надо дать хороший урок населению старого квартала. Когда
он, торопясь домой, пересекал площадь, уже не освещенную луной, то наступил
на судорожно сжатую руку мертвеца у края тротуара. Он чуть не упал, Эта
мягкая рука, подавшаяся под его каблуком, пробудила в нем неописуемый ужас и
отвращение. Он быстро зашагал по пустынным улицам, все время чувствуя за
спиной окровавленный кулак...
- Убили четверых! - выпалил он, входя.
Супруги переглянулись, сами удивляясь, своему преступлению. Лампа
придавала их бледным лицам желтый, восковой оттенок.
- Ты их оставил на месте? - спросила Фелисите. - Надо, чтобы их там
нашли.
- На кой чорт мне их подбирать! Они так и валяются... Я наступил на
что-то мягкое...
Он взглянул на свой башмак. Каблук был красный от крови. Пока он
переобувался, Фелисите продолжала:
- Ну, что же, тем лучше! Теперь конец... Теперь уже не будут говорить,
что ты стреляешь по зеркалам.
Перестрелка, которую Ругоны придумали для того, чтобы окончательно
утвердиться в роли спасителей Плассана, повергла к их ногам весь город,
перепуганный и благодарный. Занимался зимний день, серый и унылый. Когда все
стихло, обыватели, устав дрожать в постели, начали выползать из домов.
Сперва появилось человек десять-пятнадцать, потом, когда распространился
слух, что повстанцы бежали, оставив убитых в канавах, плассанцы, осмелев, в
полном составе явились на площадь Ратуши. Все утро зеваки толпились вокруг
четырех трупов. Они были ужасно изуродованы, особенно один, у которого в
голове засело три пули: в трещинах черепа виднелся мозг. Но страшнее всех
был гвардеец, свалившийся у крыльца. В него угодил заряд мелкой дроби,
которой пользовались повстанцы за неимением пуль. Изрешеченное лицо сочилось
кровью. Толпа долго упивалась страшным зрелищем, всегда привлекающим трусов.
Гвардейца опознали: это был мясник Дюбрюель, тот самый, которого Рудье два
дня назад обвинил в неосторожной стрельбе. Из остальных трех покойников двое
оказались рабочими с шляпной фабрики, третий так и остался неизвестным.
Созерцая красные лужи на мостовой, зеваки вздрагивали и подозрительно
оглядывались; казалось, они боялись, что таинственное правосудие, которое в
темноте восстановило порядок ружейными выстрелами, теперь подстерегает их,
ловит каждое слово и жест и готово расстрелять их, если они не будут
лобызать руки, спасшие их от власти черни.
Свежее воспоминание о ночной панике усиливало ужас, вызванный четырьмя
трупами. Правда о ночной перестрелке так и не выплыла наружу. Выстрелы,
молоток Грану, топот гвардейцев, пробегавших по улице, до того всех
оглушили, что большинство обывателей осталось при том убеждении, что ночью
происходил жестокий бой с несметными полчищами врагов. Когда победители
стали хвастаться, заявляя, что на них обрушилось по крайней мере пятьсот
человек, все запротестовали; буржуа уверяли, что смотрели в окна и видели,
как добрый час перед ними проносился поток беглецов. И все без исключения
слышали, как бандиты пробегали под окнами. Пятьсот человек не могли бы
разбудить целый город. Это была армия, настоящая, серьезная армия, которая
под натиском бравой плассанской гвардии провалилась сквозь землю. Выражение
Ругона "провалилась сквозь землю" показалось очень метким, тем более, что
часовые, которым поручена была охрана укреплений, клялись всем святым, что
ни одна душа не входила и не выходила из города. Таким образом, к боевым
подвигам примешивалось нечто таинственное; сбитым с толку горожанам
рисовались рогатые дьяволы, исчезающие в пламени. Правда, часовые
благоразумно умолчали о том, как те мчались по улицам. Наиболее
рассудительные горожане пришли к заключению, что банда мятежников проникла в
город через какую-нибудь брешь в городской стене. Позднее, когда
распространился слух о предательстве, стали поговаривать о засаде. Должно
быть, люди, которых Маккар повел на верную смерть, не могли скрыть ужасной
правды. Но страх был еще так силен, вид крови привлек на сторону реакции
столько трусов, что все эти слухи приписывали злобе побежденных
республиканцев. С другой стороны, утверждали, что Маккар в плену у Ругона и
что будто тот бросил его в сырую темницу и морит голодом. Эти страшные
россказни привели к тому, что Ругонам при встрече стали кланяться чуть не до
земли.
И вот этот шут, этот пузатый буржуа, дряблый и вялый, в одну ночь
превратился в грозную фигуру, и над ним теперь уже никто не осмелился бы
смеяться. Он ступал по крови. Население старого города застыло от ужаса при
виде трупов. Но часов около десяти на площади появились порядочные люди из
нового города и наполнили ее приглушенным говором, подавленными
восклицаниями. Вспоминали первую атаку, первый захват ратуши, когда нанесли
рану только зеркалу; на этот раз никто не подшучивал над Ругоном, имя его
произносилось с боязливым почтением, это был настоящий герой и освободитель.
Заглянув в открытые глаза трупов, все эти господа - адвокаты и рантье -
вздрагивали и бормотали, что гражданская война действительно влечет за собой
весьма, весьма печальные последствия. Нотариус, глава делегации, явившейся
накануне в мэрию, переходил от группы к группе, напоминая слова: "Я готов",
произнесенные накануне мужественным человеком, которому город обязан своим
спасением. Все склонились перед Ругоном. Те, кто особенно ядовито издевался
над четырьмя десятками солдат, и в первую очередь те, кто величал Ругонов
интриганами и трусами, стреляющими в воздух, заговорили об увенчании лаврами
"великого гражданина, которым вечно будет гордиться Плассан". Ведь на
мостовой еще не высохли лужи крови, и раны убитых говорили о том, до какой
наглости дошла партия, несущая с собой беспорядок, грабежи и убийства; и
понадобилась железная рука, чтобы подавить восстание.
Грану сновал в толпе, принимая поздравления и рукопожатия. Все уже
знали историю с молотком. Но он уверял всех и скоро сам поверил в свою
невинную выдумку, что он якобы первый увидел повстанцев и начал бить в
колокол, чтобы поднять тревогу; не будь его, Грану, национальные гвардейцы
были бы все до одного перебиты. От этого его значение еще возросло. Он
совершил великий подвиг, его называли не иначе, как "господин Исидор,
знаете, тот самый господин, что бил молотком в набат". Хотя фраза получилась
довольно длинная, Грану с восторгом присоединил бы эти слова к своему имени,
как дворянский титул. Отныне, когда при нем произносили слово "молоток", он
принимал это за тонкую лесть.
В тот момент, когда стали убирать трупы, появился Аристид. Он
осматривал их со всех сторон, нюхал воздух, вглядывался в лица. Вид у него
был подтянутый, взгляд ясный. Рукой, которая еще вчера была забинтована, он
приподнял блузу на одном из трупов, чтобы как следует разглядеть рану. Этот
осмотр, видимо, убедил его, рассеял какое-то сомнение. Простояв несколько
минут в молчании, закусив губу, он быстро ушел, - надо было ускорить выпуск
"Независимого", для которого он написал большую статью. Идя по улице, он
вспоминал слова матери: "Завтра увидишь". Да, он увидел: получилось крепко и
действительно жутковато.
Между тем Ругон стал ощущать некоторую неловкость от своей победы. Сидя
в кабинете мэра, он прислушивался к глухому шуму толпы и испытывал
непонятное чувство, мешавшее ему выйти на балкон. Кровь, в которую он
ступил, леденила ему ноги. Он спрашивал себя, как скоротать время до вечера.
Ошеломленный ночными событиями, он напрягал свой тупой мозг, придумывая себе
какое-нибудь занятие, приказ или распоряжение, чтобы немного отвлечься. Но
он уже ничего не соображал. Куда его толкает Фелисите? Конец ли это, или,
может быть, снова придется убивать людей? Ему опять стало страшно, его
одолевали ужасные сомнения, ему мерещились крепостные стены, пробитые со
всех сторон грозной, несущей возмездие армией республиканцев; как вдруг под
самыми окнами ратуши раздался громкий крик: "Повстанцы! повстанцы!" Пьер
вскочил и, подняв штору, взглянул на толпу, в ужасе метавшуюся по площади.
Точно пораженный молнией, он вдруг увидел себя разоренным, ограбленным,
убитым; он проклял жену, проклял весь город. Но в то время как он тревожно
оглядывался, отыскивая какую-нибудь лазейку, в толпе раздались рукоплескания
и радостные возгласы, стекла зазвенели от ликующих криков. Ругон подошел к
окну: женщины махали платками, мужчины обнимались; некоторые брались за руки
и пускались в пляс. Ошеломленный, он тупо стоял на месте, ничего не понимая,
чувствуя, что голова у него идет кругом. Огромное здание ратуши, пустынное,
безмолвное, наводило на него страх.
Признаваясь потом во всем Фелисите, Ругон никак не мог установить,
сколько времени длилась его пытка. Он помнил только, что шум шагов,
разбудивший эхо в огромных залах, вывел его из оцепенения. Он ожидал увидеть
людей в блузах, вооруженных вилами и дубинками, но в комнату вошли члены
муниципальной комиссии, корректные, в черных сюртуках, с сияющими лицами.
Все были налицо. Услышав радостные вести, все как один вдруг выздоровели.
Грану кинулся в объятия своего дорогого председателя.
- Солдаты! - лепетал он. - Солдаты!..
И действительно, в город прибыл отряд солдат под командой полковника
Массона и префекта департамента, г-на де Блерио. Заметив с высоты укреплений
далеко в долине солдат, плассанцы сперва приняли их за мятежников. Волнение
Ругона было так велико, что две крупные слезы скатились по его щекам.
Великий гражданин плакал. Муниципальная комиссия с почтительным восхищением
смотрела, как падают эти слезы. Но Грану снова бросился на шею своему другу,
восклицая:
- Ах, как я счастлив!.. Вы знаете, я человек откровенный. Ну так вот,
мы все испугались, все, не правда ли, господа? И только вы один оставались
на высоте, вы были мужественны, великолепны! Какая нужна была сила воли! Я
так и сказал жене: "Ругон - великий человек! Он вполне заслужил орден!"
Члены комиссии предложили выйти навстречу префекту. Ругон,
ошеломленный, растерянный, все еще не мог поверить в свое внезапное
торжество; он бессвязно лепетал, как ребенок. Но вскоре оправился и сошел
вниз спокойно, с достоинством, которого требовала торжественность момента.
На площади Ратуши комиссию и ее председателя встретили таким взрывом
энтузиазма, что Ругон чуть было снова не потерял своей важной осанки. Его
имя проносилось в толпе, сопровождаясь на этот раз самыми горячими
похвалами. Он слышал, как весь народ повторял слова Грану, превозносил его
как героя, сохранившего до конца мужество, не дрогнувшего среди общей
паники. Он проследовал до площади Супрефектуры (где комиссия встретила
префекта), по дороге упиваясь своей популярностью, своей славой, тайно млея,
как влюбленная женщина, которая, наконец, встретила взаимность.
Де Блерио и полковник Массой вошли в город одни, оставив отряд на
Лионской дороге. Они потеряли довольно много времени, так как им не сразу
удалось установить маршрут повстанцев. Впрочем, они уже знали, что мятежники
в Оршере. Они намеревались задержаться в Плассане на какой-нибудь час, чтобы
успокоить население и опубликовать жестокий приказ о конфискации имущества
повстанцев и о смертной казни, ожидавшей всех, кого застанут с оружием в
руках. Полковник Массой невольно улыбнулся, когда комендант национальной
гвардии приказал отпереть Римские ворота и раздался ужасный лязг ржавого
железа. Префекта и полковника сопровождал почетный караул национальных
гвардейцев. Пока они шли по проспекту Совер, Рудье рассказал всю эпопею
Ругона, о трех днях паники, закончившихся прошлой ночью блестящей победой. И
когда обе процессии встретились, г-н де Блерио быстро подошел к председателю
комиссии; он пожал ему руку, поздравил его и просил оставить за собой
управление городом впредь до возвращения властей. Ругон раскланивался, а
префект, дойдя до дверей супрефектуры, где собирался немного отдохнуть,
заявил во всеуслышание, что не забудет в своем докладе упомянуть о его
достойном и мужественном поведении.
Несмотря на сильный холод, все жители были у окон. Фелисите,
высовывавшаяся из окна с риском упасть, даже побледнела от радости. Аристид
только что принес ей номер "Независимого", в котором он решительно
высказывался за государственный переворот и приветствовал его, как "зарю
свободы, неразлучной с порядком". Он делал также тактичный намек на желтый
салон, признавая свои прошлые ошибки, утверждая, что "молодость всегда
самонадеянна", но что "великие граждане не тратят даром слов, они молча
размышляют, не обращая внимания на оскорбления, в проявляют себя героями в
дни борьбы". Ему особенно нравилась эта фраза. Мать нашла, что статья
написана превосходно. Она расцеловала любимого сынка и посадила его по
правую руку от себя. Маркиз де Карнаван, который тоже пришел навестить
Фелисите, движимый любопытством, не в силах дольше сидеть взаперти,
облокотился на подоконник слева от нее.
Когда г-н де Блерио на площади протянул руку Ругону, Фелисите
разрыдалась.
- Смотри, смотри, - говорила она Аристиду. - Он пожимает ему руку.
Смотри-ка, вот он опять пожимает...
И взглянув на окна, в которых виднелись лица, она продолжала:
- Как они злятся! Взгляни-ка на жену господина Пейрота - она кусает
платок. А дочка нотариуса - господина Массико и вся семья Брюне... Какие
рожи, а? Как у них вытянулись носы... Ага! Что, пришел и наш черед!
Она следила за сценой, происходившей у дверей супрефектуры, с
восторгом: как опьяненная зноем цикада, она вся трепетала. Она истолковывала
малейшие жесты, выдумывала слова, которых не могла расслышать, уверяла, что
Пьер раскланивается с большим достоинством. На минуту она нахмурилась, когда
префект уделил словечко и бедняге Грану, который вертелся вокруг него в
ожидании похвалы. Должно быть, г-н Блерио уже слышал рассказ о молотке,
потому что бывший торговец миндалем зарделся, как красная девица, и,
по-видимому, ответил, что только выполнил свой долг. Но она еще пуще
рассердилась на излишнюю доброту мужа, когда он вздумал представить Вюйе
всем этим господам. Правда, Вюйе сам втиснулся между ними, и Ругон был
вынужден назвать его.
- Какой интриган! - шептала Фелисите. - Всюду вотрется... Бедняжка
Пьер, как он, наверное, взволнован!.. А теперь с ним говорит господин
полковник. Что это он ему говорит?..
- Что, детка? - переспросил маркиз с тонкой иронией. - Он превозносит
Ругона за то, что тот так усердно запирал ворота.
- Мой отец спас город, - сухо возразил Аристид. - Ведь вы видели трупы,
сударь?
Маркие де Карнаван ничего не ответил. Он отошел от окна и уселся в
кресло, покачивая головой с несколько брезгливым видом. Но префект уже ушел
с площади. Ругон ворвался в комнату и бросился на шею Фелисите.
- Дорогая моя!.. - лепетал он.
Больше он ничего не мог сказать. Фелисигге заставила его поцеловать
Аристида и рассказала о великолепной статье в "Независимом". Пьер готов был
расцеловать даже маркиза, - до того он был растроган. Но жена отвела его в
сторону и вручила ему письмо Эжена, которое она снова вложила в конверт. Она
сделала вид, что его только что принесли. Пробежав письмо глазами, Пьер с
торжеством протянул его жене.
- Ты прямо волшебница! - сказал он, смеясь. - Как ты все предугадала!
Ах, каких бы я натворил глупостей, если бы не ты! Теперь мы будем сообща
обделывать все наши дела. Поцелуй меня, ты умница!
Он обнял ее, а она в это время обменялась с маркизом тонкой улыбкой.
VII
Войска вернулись в Плассан только в воскресенье, через два дня после
сен-рурской бойни. Префект и полковник, которых г-н Гарсонне пригласил к
обеду, вошли в город одни. Солдаты же, обойдя вокруг укреплений,
расположились в предместье, на дороге, ведущей в Ниццу. Смеркалось, по
хмурому небу пробегали странные желтоватые отблески, озарявшие город
призрачным светом того медного оттенка, какой бывает во время грозы. Жители
встречали войска боязливо, эти солдаты, еще покрытые кровью, молча, устало
шагавшие в мутных сумерках, внушали ужас опрятным буржуа с проспекта;
обыватели невольно шарахались и передавали друг другу на ухо страшные
новости о расстрелах, жестоких карательных мерах, память о которых надолго
сохранилась в стране. За государственным переворотом последовал террор,
свирепый, беспощадный террор, в течение долгих месяцев приводивший в трепет,
весь Юг. Плассан, боявшийся и ненавидевший повстанцев, в первый раз
приветствовал солдат восторженными криками, но сейчас, при виде грозных
батальонов, готовых стрелять по первой команде, - все, даже рантье, даже
нотариусы нового города, испуганно спрашивали себя, нет ли и за ними
каких-нибудь политических прегрешений, заслуживавших расстрела.
Власти приехали еще накануне, в двух одноколках, нанятых в Сен-Руре. Их
неожиданное возвращение лишено было всякой торжественности. Ругон почти без
сожаления возвратил мэру его кресло. Его ставка была выиграна, и он с
нетерпением ожидал из Парижа награды за свою гражданскую доблесть. В
воскресенье пришло письмо от Эжена, которое ждали не раньше понедельника.
Фелисите еще в четверг предусмотрительно послала сыну вечерний выпуск
"Вестника" и "Независимого", где рассказывалось о ночном сражении и прибытии
префекта. Эжен прислал ответ с обратной почтой; приказ о назначении отца
частным сборщиком уже на подписи; кроме того, - писал он, - ему не терпится
сообщить им приятную новость: он только что выхлопотал отцу орден Почетного
Легиона. Фелисите разрыдалась. Муж получит орден! Ее честолюбивые мечты
никогда не заходили так далеко. Ругон, бледный от радости, заявил, что надо
сегодня же дать званый обед. Он не считал денег, он готов был швырять в
толпу из обоих окон желтой гостиной последние монеты в сто су, чтобы
отпраздновать великий день.
- Знаешь что, - сказал он жене, - давай пригласим Сикардо. Он уже давно
мозолит мне глаза своей орденской ленточкой. Потом - Грану и Рудье. Я не
прочь дать им почувствовать, что при всех своих капиталах им никогда в жизни
не видать орденов. Вюйе - ростовщик, но все равно, для полного торжества
позови и его, и всю прочую мелкую сошку. Да, чуть было не забыл, - зайди и
сама пригласи маркиза. Мы посадим его рядом с тобой, по правую руку; он
украсит наш стол своим присутствием. Ты знаешь, господин Гарсонне устроил
прием полковнику и префекту. Этим он хочет доказать, что больше не считается
со мной. Но мне плевать на его мэрию, раз она не приносит ни гроша. Он
пригласил и меня, но я отвечу, что сам тоже принимаю гостей. Увидишь, завтра
все они позеленеют от зависти... Ничего не жалей, - смотри, не ударь лицом в
грязь. Закажи все, что нужно, в гостинице "Прованс". Надо утереть нос мэру.
Фелисите принялась за дело. Но Пьер, несмотря на бурную радость, все
еще испытывал некоторое беспокойство. Переворот поможет ему заплатить долги,
Аристид раскаялся в своих заблуждениях, и ему, Пьеру, удалось, наконец,
отделаться от Маккара; но он опасался, как бы Паскаль не выкинул
чего-нибудь, а главное, его тревожила судьба Сильвера. Не то, чтобы он жалел
юношу, - он только боялся, как бы дело о жандарме не поступило в суд. Ах,
если бы догадливая пуля избавила его от этого юного негодяя! Жена сказала
утром сущую правду: все преграды пали; и даже семья, которая так позорила
его, в решительный момент помогла его возвышению. В свое время он горько
жалел, что истратил столько денег на образование Эжена и Аристида, этих
бездельников, зато теперь они возвращали ему долг с процентами. Но как
назло, мысль о несчастном Сильвере отравляла ему часы торжества!
Пока Фелисите устраивала все для званого обеда, Пьер, услыхав о приходе
войск, решил пойти разузнать новости. Но Сикардо, к которому он обратился,
почти ничего не знал. Паскаль, вероятно, остался с ранеными, что же касается
Сильвера, то майор, едва знавший мальчика, даже не заметил его. Ругон
отправился в предместье, решив заодно отнести Маккару восемьсот франков,
которые ему удалось раздобыть с большим трудом. Но, очутившись в сутолоке
лагеря и увидав издали пленников, сидевших длинными рядами на бревнах
пустыря св. Митра под охраной вооруженных солдат, он побоялся
скомпрометировать себя; крадучись, он пробрался к матери, решив послать
старуху узнать о событиях.
Когда он вошел в лачугу, уже почти стемнело. Сначала он не разглядел
никого, кроме Маккара, который курил, потягивая, вино.
- Это ты? Наконец-то, - пробормотал Антуан, снова переходя с братом на
"ты", - я заждался тебя. Деньги принес?
Пьер не отвечал ему. Он заметил Паскаля, который стоял, наклонившись
над кроватью. Он поспешил окликнуть сына. Паскаль, удивленный его волнением,
которое приписал отцовской нежности, спокойно рассказал, что солдаты
схватили его и, вероятно, расстреляли бы, не вмешайся какой-то незнакомец.
Паскаля спасло то, что он врач, и он вернулся в город вместе с войском.
Ругон облегченно вздохнул. Значит, и этот его не скомпрометирует. В
радостном порыве он крепко пожал сыну руку, но Паскаль грустно сказал:
- Погодите еще радоваться. Я застал бедную бабушку в тяжелом состоянии.
Я принес ей карабин, которым она так дорожит; а она, как лежала, так и
осталась лежать без движения, - вот, поглядите.
Глаза Пьера, наконец, освоились с сумерками. В гаснущем свете дня он
разглядел на кровати тетю Диду; она лежала неподвижно, как покойница.
Нервные припадки, с детства терзавшие ее бедное тело, теперь доконали ее.
Казалось, нервы иссушили в ней всю кровь. Эта страстная плоть долгие годы
изнуряла, сжигала самое себя вынужденным воздержанием и, наконец,
превратилась в жалкий труп, который еще гальванизировали пробегавшие по нему
судороги. Ужасные боли, по-видимому, ускоряли длительный распад ее
организма. Лицо Аделайды, бледное как у монахини, обескровленное суровой
жизнью и постоянным пребыванием в сумраке, было покрыто красными пятнами.
Все черты были искажены, глаза широко раскрыты, руки неестественно
вывернуты; она лежала неподвижно, вытянувшись, и платье резко обрисовывало
ее костлявое тело. Аделаида умирала безмолвно, судорожно сжав губы, и сумрак
был насыщен ужасом ее немой агонии.
У Ругона вырвался жест досады. Это трагическое зрелище было ему крайне
неприятно: вечером он ждал к обеду гостей, и ему совсем не хотелось иметь
грустный вид. Право же, всю жизнь мать только и делает, что ставит его в
неловкое положение. Неужели она не могла выбрать другой день. Не подавая
виду, что он обеспокоен Пьер сказал:
- Ничего, обойдется. Сколько раз я ее видел в таком состоянии. Надо ей
дать отдохнуть, - это единственное лечение.
Паскаль покачал головой.
- Нет, сегодняшний припадок не похож на прежние, - прошептал он, - я
часто наблюдал за ней и никогда не видал таких симптомов. Посмотрите на ее
глаза, они стали как-то особенно прозрачны, в них появился нехороший блеск.
А лицо! Как ужасно сведены все мышцы!
Он наклонился, присматриваясь к ее чертам, и продолжал тихим голосом,
как бы разговаривая сам с собой:
- Такие лица я видел только у убитых, у людей, умерших от испуга...
Она, должно быть, испытала какое-то страшное потрясение.
- Ас чего начался приступ? - перебил его Ругон, которому не терпелось
выбраться из этой каморки.
Паскаль не знал, но Маккар, наливая себе рюмку за рюмкой, рассказал,
что ему захотелось коньяку, и он послал мать купить ему бутылку. Она
отсутствовала очень недолго, а когда вернулась, вдруг упала на пол, не
сказав ни слова. Маккару пришлось перенести ее на кровать.
- Но что меня удивило, - добавил он, - это то, что она даже не разбила
бутылку.
Молодой врач задумался. Помолчав немного, он сказал:
- Я слышал два выстрела, когда шел сюда. Может быть, эти негодяи
расстреляли еще несколько человек пленных. Если она в это время проходила
мимо солдат, вид крови мог довести ее до припадка... Она, должно быть, очень
страдала.
К счастью, при нем была сумка с медикаментами, с которой он не
расставался во все время кампании. Он попытался раздвинуть стиснутые зубы
тети Диды и влить ей в рот несколько капель розоватой жидкости. Между тем
Маккар снова спросил брата:
- Деньги принес?
- Да, принес, сейчас мы с тобой рассчитаемся, - ответил Ругон, радуясь
перемене темы.
Маккар, видя, что ему собираются платить, принялся хныкать. Он слишком
поздно оценил все последствия своего предательства, иначе он запросил бы
вдвое или втрое больше. Начались жалобы. Право же, тысяча франков - это
слишком мало. Дети бросили его, он остался один на свете и вынужден покинуть
Францию. Он чуть не заплакал, говоря о своем изгнании.
- Ну что же, угодно вам получить восемьсот франков? - спросил Ругон,
которому хотелось поскорее уйти.
- Нет, по правде, с тебя следует вдвое больше. Твоя жена надула меня.
Если бы она честно сказала, чего вам от меня надо, я ни за что не стал бы
компрометировать себя за такие гроши.
Ругон выложил на стол восемьсот франков золотом.
- Клянусь, у меня больше нет денег, - сказал он. - При случае я
постараюсь что-нибудь для вас сделать. Но, ради бога, уезжайте сегодня же
вечером.
Маккар, с ворчанием, бормоча глухие жалобы, переставил столик к окну и
принялся считать золотые монеты в сгущающихся сумерках. Он бросал на стол
монеты, приятно щекотавшие ему пальцы, и ритмический звон их наполнял темную
каморку странной музыкой. Остановившись на мгновение, он сказал:
- Ты мне обещал место, смотри не забудь. Я намерен вернуться во
Францию... Хорошо бы должность лесничего где-нибудь в хорошей местности, по
моему выбору.
- Да, да, решено, - ответил Ругон. - Ну что, все правильно? Здесь
восемьсот франков?
Маккар начал пересчитывать деньги. Последние золотые монеты еще
звенели, как вдруг пронзительный смех заставил обоих обернуться. Тетя Дида
стояла у кровати, полуодетая, с распущенными седыми волосами, на бледном
лице резко выступали красные пятна. Паскаль тщетно пытался удержать ее.
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145
146
147
148
149
150
151
152
153
154
155
156
157
158
159
160
161
162
163
164
165
166
167
168
169
170
171
172
173
174
175
176
177
178
179
180
181
182
183
184
185
186
187
188
189
190
191
192
193
194
195
196
197
198
199
200
201
202
203
204
205
206
207
208
209
210
211
212
213
214
215
216
217
218
219
220
221
222
223
224
225
226
227
228
229
230
231
232
233
234
235
236
237
238
239
240
241
242
243
244
245
246
247
248
249
250
251
252
253
254
255
256
257
258
259
260
261
262
263
264
265
266
267
268
269
270
271
272
273
274
275
276
277
278
279
280
281
282
283
284
285
286
287
288
289
290
291
292
293
294
295
296
297
298
299
300
301
302
303
304
305
306
307
308
309
310
311
312
313
314
315
316
317
318
319
320
321
322
323
324
325
326
327
328
329
330
331
332
333
334
335
336
337
338
339
340
341
342
343
344
345
346
347
348
349
350
351
352
353
354
355
356
357
358
359
360
361
362
363
364
365
366
367
368
369
370
371
372
373
374
375
376
377
378
379
380
381
382
383
384
385
386
387
388
389
390
391
392
393
394
395
396
397
398
399
400
401
402
403
404
405
406
407
408
409
410
411
412
413
414
415
416
417
418
419
420
421
422
423
424
425
426
427
428
429
430
431
432
433
434
435
436
437
438
439
440
441
442
443
444
445
446
447
448
449
450
451
452
453
454
455
456
457
458
459
460
461
462
463
464
465
466
467
468
469
470
471
472
473
474
475
476
477
478
479
480
481
482
483
484
485
486
487
488
489
490
491
492
493
494
495
496
497
498
499
500
501
502
503
504
505
506
507
508
509
510
511
512
513
514
515
516
517
518
519
520
521
522
523
524
525
526
527
528
529
530
531
532
533
534
535
536
537
538
539
540
541
542
543
544
545
546
547
548
549
550
551
552
553
554
555
556
557
558
559
560
561
562
563
564
565
566
567
568
569
570
571
572
573
574
575
576
577
578
579
580
581
582
583
584
585
586
587
588
589
590
591
592
593
594
595
596
597
598
599
600
601
602
603
604
605
606
607
608
609
610
611
612
613
614
615
616
617
618
619
620
621
622
623
624
625
626
627
628
629
630
631
632
633
634
635
636
637
638
639
640
641
642
643
644
645
646
647
648
649
650
651
652
653
654
655
656
657
658
659
660
661
662
663
664
665
666
667
668
669
670
671
672
673
674
675
676
677
678
679
680
681
682
683
684
685
686
687
688
689
690
691
692
693
694
695
696
697
698
699
700
701
702
703
704
705
706
707
708
709
710
711
712
713
714
715
716
717
718
719
720
721
722
723
724
725
726
727
728
729
730
731
732
733
734
735
736
737
738
739
740
741
742
743
744
745
746
747
748
749
750
751
752
753
754
755
756
757
758
759
760
761
762
763
764
765
766
767
768
769
770
771
772
773
774
775
776
777
778
779
780
781
782
783
784
785
786
787
788
789
790
791
792
793
794
795
796
797
798
799
800
801
802
803
804
805
806
807
808
809
810
811
812
813
814
815
816
817
818
819
820
821
822
823
824
825
826
827
828
829
830
831
832
833
834
835
836
837
838
839
840
841
842
843
844
845
846
847
848
849
850
851
852
853
854
855
856
857
858
859
860
861
862
863
864
865
866
867
868
869
870
871
872
873
874
875
876
877
878
879
880
881
882
883
884
885
886
887
888
889
890
891
892
893
894
895
896
897
898
899
900
901
902
903
904
905
906
907
908
909
910
911
912
913
914
915
916
917
918
919
920
921
922
923
924
925
926
927
928
929
930
931
932
933
934
935
936
937
938
939
940
941
942
943
944
945
946
947
948
949
950
951
952
953
954
955
956
957
958
959
960
961
962
963
964
965
966
967
968
969
970
971
972
973
974
975
976
977
978
979
980
981
982
983
984
985
986
987
988
989
990
991
992
993
994
995
996
997
998
999
1000