собиралась в складки, словно ткань, затканная серебром; круги расширялись,
расплываясь у берегов под тенью плакучих ив, где слышались таинственные
всплески; каждый взмах руки приближал ее к черному омуту, полному звуков,
мимо которого Мьетта старалась поскорее проплыть; мелькали группы деревьев;
их темные очертания меняли контуры, удлинялись, казалось, следовали за ней
по берегу. А когда Мьетта ложилась на спину, из невидимой туманной дали до
нее доносился тогда торжественный, протяжный голос ночи, полный шелестов и
вздохов.
Мьетта не была по натуре мечтательницей. Всем своим телом, всеми
чувствами она наслаждалась небом, рекой, тенями, светом, но больше всего
рекой, которая в неустанном движении качала ее с упоительной нежностью.
Какое наслаждение подниматься по течению, чувствовать, как упругие струи
ударяют в грудь, пробегают по ногам, вызывают легкую щекотку, такую нежную,
что ее можно переносить без нервного смеха. Мьетта погружалась глубже,
опускалась в воду по самые губы, чтобы течение окутало плечи, охватило ее
целиком, от подбородка до ног, покрывая скользящими поцелуями. Девушкой
овладевала истома, она неподвижно лежала на поверхности реки, и струйки
пробегали по телу под костюмом, надувая материю; она нежилась на водяной
глади, как кошка на ковре; переходила из мерцающей воды, где купалась луна,
в черную воду, затемненную деревьями, и ее пронизывала легкая дрожь, словно
она только что вышла из солнечной долины, - она чувствовала, как свежесть
ветвей холодит ей затылок.
Тогда Мьетта отходила в сторону, чтобы раздеться, она стала прятаться.
В воде она не шалила и не хотела, чтобы Сильвер прикасался к ней. Она
незаметно подплывала к нему с чуть слышным шелестом, как птица, пролетающая
сквозь заросли, или кружилась возле него, охваченная смутной, непонятной
тревогой. Он тоже отодвигался, если невзначай касался ее. Теперь на реке
влюбленные испытывали пьянящую негу, страстное оцепенение, которое смущало
их. Когда они выходили из воды, их начинало клонить ко сну, кружилась
голова. Они чувствовали какое-то изнеможение. Мьетта одевалась бесконечно
долго. Сперва она накидывала рубашку и юбку и ложилась на траву, жалуясь на
усталость; она подзывала Сильвера, который стоял в нескольких шагах,
чувствуя пустоту в голове и странное волнующее томление во всем теле. На об-
ратном пути их объятия становились более страстными, они ощущали сквозь
одежду упругое тело, прохладное от купания, и останавливались, тяжело
вздыхая. От влажных кос Мьетты, от ее затылка и плеч исходил свежий аромат,
опьянявший юношу.
К счастью, Мьетта заявила как-то вечером, что больше купаться не будет
- у нее от холодной воды кровь приливает к голове. Она объяснила это с
наивным простодушием.
И вот снова начались долгие беседы. Испытание, которому подверглась их
невинная любовь, принесло Сильверу только восхищение физической силой
Мьетты. В две недели она научилась плавать, и часто они состязались в
скорости: она рассекала воду такими же быстрыми взмахами рук, как и он.
Сильзер восторгался физической силой и любил физические упражнения, и сердце
у него замирало от нежности, когда он видел, какая она крепкая, выносливая и
ловкая. Ему внушали невольное уважение ее сильные руки. Как-то раз после
купанья - одного из первых веселых купаний - они обхватили друг друга за
талию и несколько минут боролись на отмели; Сильверу никак не удавалось
повалить Мьетту, наконец он потерял равновесие, а она устояла. Влюбленный
обращался с ней как с мальчишкой; именно эти долгие походы, беганье
наперегонки, поиски птичьих гнезд на верхушках деревьев, борьба - все эти
бурные забавы долгое время оберегали их любовь, сохраняли ее чистоту. Но в
любви Сильвера, кроме восхищенья удалью Мьетты, таилась еще особая нежность.
Стоило Сильверу увидеть несчастное создание, нищего, босого ребенка на
пыльной дороге, как у него сжималось сердце от жалости; он любил Мьетту
потому, что ее никто не любил, потому что она вела тяжкую жизнь отверженной.
Когда она смеялась, он был счастлив, что может дать ей радость. К тому же
Мьетта была нелюдимой, как и он, оба они дружно ненавидели сплетниц
предместья. Мечты, которым он предавался днем, в мастерской, сильными
ударами молота набивая ободья на колеса, были полны благородного безумия. Он
думал о том, что должен восстановить честь Мьетты. Все прочитанное вставало
у него в сознании: он женится на своей подруге, чтобы поднять ее в глазах
людей; перед ним стоит святая цель - спасение дочери каторжника. Он так
увлекся своей ролью спасителя, что видел все в неестественном свете; впадая
в мистицизм, он грезил о некоем апофеозе; воображал, что Мьетта восседает на
троне, на проспекте Совер, и весь город поклоняется ей, просит у нее
прощения, поет ей хвалу. К счастью, он забывал все эти великолепные видения,
как только Мьетта появлялась из-за стены.
- Давай наперегонки! Поспорим, что ты меня не догонишь.
Но хотя Сильвер и во сне и наяву мечтал о своей возлюбленной, в нем все
же была так сильна жажда справедливости, что он не раз доводил Мьетту до
слез разговорами об ее отце. Правда, дружба с Сильвером очень сильно
смягчила ее нрав, но все же по временам в ней пробуждалась прежняя натура,
на нее находили приступы упрямства и бурного гнева; тогда глаза у нее
темнели, губы сжимались, и она твердила, что отец правильно поступил, убив
жандарма; земля принадлежит всем, и каждый имеет право стрелять там, где ему
вздумается. А Сильвер серьезным тоном толковал ей смысл законов, так, как он
их понимал, и давал необыкновенные пояснения, от которых содрогнулись бы
судьи Плассана.
Эти разговоры происходили по большей части где-нибудь на лугах св.
Клары. Вокруг расстилался необозримый зеленовато-черный ковер травы, без
единого дерева: на высоком куполе небес мерцали звезды.
Мьетта долго не сдавалась: неужели Сильвер считает, что лучше бы отец
позволил жандарму застрелить его? Сильвер умолкал на мгновение. Но потом он
возражал, что лучше быть жертвой, чем убийцей, и что убить ближнего -
большое несчастье, даже при самозащите. Закон был для него святыней, судьи
правильно поступили, сослав Шантегрейля на каторгу.
Мьетта выходила из себя, готова была прибить своего друга, кричала, что
он такой же злой, как и все. Но Сильвер продолжал твердо отстаивать идею
правосудия; она начинала плакать, уверяя сквозь слезы, что он, наверно,
стыдится ее, раз он постоянно попрекает ее преступлением отца. Споры обычно
кончались слезами и волнением. Но, несмотря на слезы, несмотря на признание
своей неправоты, она оставалась в глубине души дикой и необузданной. Однажды
она с хохотом рассказала ему, что видела, как жандарм упал с лошади и сломал
себе ногу. Впрочем, теперь все мысли Мьетты были поглощены одним Сильвером.
На его вопросы о дяде или о двоюродном брате она отвечала: "Ну их!"; если же
он настаивал, беспокоясь, что ей уж слишком плохо живется в Жа-Мейфрене, она
говорила, что много работает, что все идет по-старому. Все же ей казалось,
что Жюстен догадывается, отчего она поет по утрам, отчего в ее глазах такая
нежность.
- Ну так что же? Пусть только сунется к нам, мы его так отделаем, что
ему больше не придет охота совать нос в наши дела!
Порою они уставали от долгих прогулок на свежем воздухе. Они неизменно
возвращались на пустырь св. Митра, в узкую аллею, где бывало так душно в
летние вечера от пряного запаха примятой травы, от знойных волнующих
испарений. Но в иные дни в аллее становилось уютнее, ветер освежал воздух,
влюбленные подолгу оставались там, не испытывая головокружения. Как хорошо
было отдыхать в аллее! Они сидели на могильной плите, не обращая внимания на
крики детей и цыган, и у них было такое чувство, что они у себя дома.
Сильвер не раз находил здесь кости и осколки черепов, и влюбленные любили
беседовать о старом кладбище. У них было живое воображение, и им
представлялось, что их любовь - прекрасное, мощное растение, возникшее на
этом перегное, в этом глухом уголке. Любовь их выросла, как тучные травы,
расцвела, как маки, качающиеся при малейшем ветерке. Влюбленные понимали
теперь, чье дыхание они чувствуют у себя на лице, чей шопот слышен во мраке,
что за трепет пробегает по аллее: это мертвецы дышат на них своей былой
страстью, мертвецы рассказывают им о своей брачной ночи, мертвецы
переворачиваются в гробу, охваченные неутолимым желанием любить, снова
изведать страсть. Эти скелеты были преисполнены нежности к влюбленным. Огонь
их юности согревал разбитые черепа, раздробленные кости как будто восхищенно
шептали, трепетали от взволнованного сочувствия и зависти. А когда
влюбленные уходили, старое кладбище принималось плакать. Травы, которые в
знойные ночи обвивались вокруг их ног, стараясь их связать, как тонкие
пальцы, иссохшие в могиле, тянулись из земли, чтобы удержать, бросить их в
объятия, друг к другу. Терпкий, острый запах сломанных стеблей опьянял, как
сладострастное благоухание, как могучие соки жизни, которые зарождаются в
глубине гробов и одурманивают любовников, заблудившихся на уединенных
тропинках. Мертвецы, древние мертвецы, требовали брака Мьетты и Сильвера...
Никогда влюбленные не испытывали страха. Разлитая кругом нежность
умиляла их, они начинали любить эти незримые существа, чувствовали порой их
присутствие, словно трепет крыльев. Но иногда влюбленными овладевала тихая
грусть, они не понимали, чего хотят от них мертвецы. Они продолжали наивно
любить друг друга на этом заброшенном кладбище, где тучная земля источала
потоки жизни, где все настойчиво требовало их соединения. В ушах звенело от
жары, кровь приливала к лицу, но все же они ничего не понимали. Бывали дни,
когда голоса мертвецов звучали так громко, что Мьетта, томная, полулежа на
могильной плите, смотрела на Сильвера затуманенным взором, как бы спрашивая:
"Чего они хотят? Что это за огонь в моей крови?" А Сильвер, разбитый,
растерянный, не решался ответить, не решался произнести страстные слова,
которые витали в воздухе, последовать безумным советам тучных трав, укромной
аллеи, заброшенных могил, которые, казалось, пылали желанием стать любовным
ложем.
Влюбленные часто говорили о костях, которые находили в траве. Мьетта
по-женски обожала всякие страхи. Каждая находка вызывала бесконечные
предположения. Если кость была тонкая, Мьетта представляла себе прекрасную
девушку, больную чахоткой или умершую от горячки накануне свадьбы; если
кость была большая, то наверное принадлежала величавому старцу, военному,
судье, какому-нибудь могущественному человеку. Но всего интересней была
могильная плита. Однажды в лунную ночь Мьетта разглядела на одной стороне
полустертые буквы; она заставила Сильвера ножом соскрести мох, и они
разобрали уцелевшие слова: "...Здесь покоится... Мария... умершая...".
Мьетта, увидев на камне свое имя, оцепенела. Сильвер назвал ее дурочкой. Но
она не могла удержаться от слез. Она говорила, что ее будто что-то ударило в
грудь; что она, наверное, скоро умрет, что этот камень предназначается для
нее. Юноша весь похолодел, но тут же стал ее стыдить.
Как! Она, такая храбрая, и вдруг выдумывает разные глупости! В конце
концов обоим стало смешно. После этого случая они избегали говорить о
мертвецах. Но в часы уныния, когда над аллеей нависало хмурое небо, Мьетта
принималась говорить об этой неизвестной Марии, могила которой так долго
благоприятствовала их свиданиям. Может быть, кости этой бедной девушки все
еще покоятся здесь. Однажды вечером у Мьетты явилась странная прихоть: она
потребовала, чтобы Сильвер перевернул камень и посмотрел, что под ним. Он не
соглашался, считая это кощунством. Его отказ дал новый оборот мечтам Мьетты,
которые витали вокруг милой тени, носившей ее имя. Мьетта уверяла, что Мария
умерла в ее возрасте, в тринадцать лет, в расцвете любви. Даже камень
вызывал у нее жалость, камень, через который она так ловко перепрыгивала, на
котором они так часто сидели, камень, охлажденный смертью и согретый их
любовью. Она говорила:
- Вот увидишь, это не к добру. Если ты умрешь, я приду сюда умирать; и
я хочу, чтобы меня похоронили под этой плитой.
У Сильвера сжималось горло; он бранил ее за то, что она выдумывает
такие грустные вещи.
Так почти два года они любили друг друга и в узкой аллее, и в просторах
полей. Их идиллия прошла через холодные декабрьские дожди и пламенные зовы
июля, не опустившись до пошлой связи; она сохранила очаровательную прелесть
античной легенды, пылкую чистоту, наивное смущение плоти, которая не сознает
своих желаний. Мертвецы, древние мертвецы, напрасно нашептывали им на ухо
соблазны. Влюбленные унесли с заброшенного кладбища лишь нежную печаль,
смутное предчувствие, что им осталось недолго жить: какой-то голос говорил
им, что они погибнут, унеся с собой свою девственную любовь, погибнут перед
самой свадьбой, в тот день, когда захотят отдаться друг другу. Наверное
именно здесь, на этом могильном камне, среди костей, затерянных в высокой
траве, возникло у них странное тяготение к смерти, страстное желание вместе
уйти под землю, которое так волновало их на пути в Оршер в эту декабрьскую
ночь, под жалобный перезвон колоколов...
Мьетта мирно спала, склонив голову на грудь Сильвера, а он между тем
вспоминал былые свидания, прекрасные годы неомраченного счастья. На рассвете
Мьетта проснулась. Перед ними расстилалась долина, вся светлая, под белым
небом. Солнце еще не поднималось из-за холмов. Кристальная ясность,
прозрачная и холодная, как ключевая вода, осеняла бледный горизонт; вдали
вилась Вьорна, похожая на белую атласную ленту, теряясь среди рыжих и желтых
полей. Перед ними простиралась беспредельная ширь, серое море оливковых
деревьев, виноградники, похожие на полотнища полосатой материн, весь край,
казавшийся еще больше в прозрачном воздухе и холодной тишине. Резкие порывы
ветра леденили лицо. Влюбленные быстро вскочили, обрадованные утренним
светом. Ночная тревога и печаль исчезли вместе с мраком, и они с восхищением
смотрели на огромную округлую долину; они слушали звон колоколов, которые
теперь звучали радостно, как в праздник.
- Как я хорошо спала! - воскликнула Мьетта. - Мне снилось, что ты меня
целуешь... Ты меня целовал, да?
- Очень может быть, - смеясь, ответил Сильвер. - Мне было не очень-то
жарко. Холод собачий.
- А у меня только ноги замерзли.
- Так давай побежим. Нам еще надо пройти целых две мили. Ты живо
согреешься.
Они спустились по склону и бегом вернулись на дорогу. Очутившись внизу,
они подняли голову, как бы прощаясь с утесом, на котором плакали и обожгли
уста поцелуем; но не решились заговорить об этой страстной ночи, пробудившей
в них новое, еще неосознанное желание, в котором они не осмеливались
признаться. Они даже не взялись за руки под предлогом, что так быстрее итти,
и весело шли, смущаясь, сами не зная почему, всякий раз, как встречались
взглядом. Между тем пробуждался день. Сильвер, которого хозяин нередко
посылал в Оршер, уверенно сворачивал на узкие тропинки, выбирая кратчайший
путь. Более двух миль они шли оврагами, вдоль изгородей и бесконечных стен.
Мьетта упрекала Сильвера, что он ее куда-то завел. Иногда они добрых
четверть часа ничего не видели над стенами и изгородями, кроме длинных рядов
миндальных деревьев, голые сучья которых вырисовывались на бледном небе.
И вдруг они вышли прямо к Оршеру. Громкие радостные крики, гул толпы
звонко разносились в прозрачном воздухе. Отряд повстанцев только что вступил
в город. Мьетта и Сильвер вошли вместе с отставшими. Никогда еще они не
видели такого воодушевления. Улицы были украшены, как в дни крестного хода,
когда окна убирают лучшими драпировками. Повстанцев приветствовали, как
освободителей. Мужчины обнимали их, женщины приносили съестные припасы. А на
порогах домов стояли старики и плакали. Ликование бурно выражалось в пении,
танцах и жестикуляции. Мьетту подхватил и увлек за собой огромный хоровод,
кружившийся на Главной площади. Сильвер последовал за ней. Мысли о смерти и
обреченности мигом исчезли. Ему хотелось сражаться, дорого продать свою
жизнь. Он снова был опьянен мечтой о борьбе. Ему грезилась победа,
счастливая жизнь с Мьеттой, блаженные годы всеобщего мира под сенью
Всемирной Республики.
Восторженная встреча, оказанная жителями Оршера, была последней
радостью повстанцев. Весь день прошел в безмятежном спокойствии, в радужных
надеждах. Пленные - майор Сикардо, Гарсонне, Пейрот и другие, - которых
заперли в зале мзрии, с удивлением и страхом наблюдали из окна, выходившего
на Главную площадь, все эти фарандолы, волну энтузиазма, проносившуюся перед
ними.
- Какой сброд! - бормотал майор, облокотясь на подоконник, как на
бархатный барьер театральной ложи. - И подумать только, что нет ни одной
батареи, чтобы смести эту шваль!
Он заметил Мьетту и добавил, обращаясь к г-ну Гарсонне:
- Взгляните-ка, господин мэр, на эту высокую девушку в красном, - вон
там. Какой позор! Они тащат за собой своих девок. Если так будет и дальше,
чего мы только не увидим!
Г-н Гарсонне качал головой, говорил о "разнузданных страстях" и о
"постыдном периоде нашей истории", но г-н Пейрот, бледный, как полотно,
молчал; только раз он разжал губы, чтобы сказать майору Сикардо, который
продолжал яростно ругаться:
- Потише, сударь. Вы добьетесь того, что всех нас перебьют.
Однако повстанцы обращались с этими господами чрезвычайно мягко.
Вечером им подали прекрасный обед. Но таких трусов, как частный сборщик,
подобное внимание приводило в ужас: наверное, повстанцы нарочно их
откармливают, чтобы потом съесть.
В сумерках Сильвер повстречался лицом к лицу со своим кузеном, доктором
Паскалем. Ученый шел вместе с отрядом, беседуя с рабочими, которые питали к
нему глубокое уважение. Сначала он пытался удержать их от борьбы, но потом,
видимо убежденный их словами, сказал, улыбаясь, как сочувствующий,
посторонний наблюдатель:
- Пожалуй, вы и правы, друзья. Что же, деритесь, я здесь затем, чтобы
чинить вам руки и ноги.
Утром он принялся спокойно собирать камешки и растения вдоль дороги. Он
ужасно жалел, что не захватил с собой геологический молоток и ботаническую
сумку. Его карманы были битком набиты камешками, а из сумки с инструментами,
которую он держал подмышкой, свешивались пучки длинных трав.
- Как, это ты, мальчик! - воскликнул он, увидев Сильвера. - Мне
казалось, что я здесь один из всей нашей семьи. - Последние слова он
произнес иронически, добродушно подсмеиваясь над интригами отца и дяди
Антуана. Сильвер обрадовался встрече с двоюродным братом, - доктор,
единственный из всех Ругонов, пожимал ему руку при встрече и выказывал
искреннее расположение. Увидев, что доктор еще весь в пыли после похода, и
решив, что он примкнул к республиканцам, молодой человек проявил живейшую
радость. Он с юношеским пафосом начал говорить о правах народа, о священном
долге, о бесспорной победе. Паскаль слушал его улыбаясь, - он с любопытством
следил за его жестами, за страстной игрой лица, как будто изучал интересный
случай; он анатомировал энтузиазм юноши, стараясь обнаружить, что скрывается
за его благородным пылом.
- До чего же ты увлекаешься! До чего увлекаешься! Да, ты настоящий внук
своей бабушки!
И добавил вполголоса, как ученый, делающий заметки: - Истерия или
энтузиазм, слабоумие или священное безумие. Вечно эти проклятые нервы!
Он закончил вслух, как бы резюмируя свою мысль:
- Для полноты семьи у нас будет и свой герой.
Сильвер не расслышал. Он продолжал говорить о своей дорогой Республике.
В нескольких шагах от него стояла Мьетта, все еще закутанная в красный плащ;
она не отходила от Сильвера. Они рука об руку обежали весь город. Эта
высокая девушка в красном, наконец, заинтересовала Паскаля; он перебил
Сильвера и спросил:
- Что это за девочка с тобой?
- Это моя жена, - серьезно ответил Сильзер.
Доктор от удивления раскрыл глаза. Он не понял, в чем дело. Но так как
он был очень робок с женщинами, то, уходя, почтительно поклонился Мьетте.
Ночь прошла тревожно. Над повстанцами пронесся зловещий ветер.
Воодушевление вчерашнего дня развеялось с наступлением темноты. Наутро все
лица были мрачны; люди обменивались грустными взглядами; нависло долгое,
унылое молчание. Ходили плохие слухи; недобрые вести, которые начальники
накануне пытались скрыть, успели распространиться, хотя никто не
проговорился: они передавались незримыми устами молвы, сеющими панику в
толпе. Говорили, что Париж усмирен, что провинция дала себя связать по рукам
и ногам; добавляли, что сильные отряды выступили из Марселя под командой
полковника Массона и префекта департамента, г-на де Блерио, и идут
форсированным маршем на расправу с повстанцами. Все надежды рухнули;
наступило отрезвление, полное отчаяния и гнева. Люди, еще вчера пылавшие
патриотическим воодушевлением, содрогались от леденящего ужаса при мысли о
том, что Франция покорена и поставлена на колени. Значит, они одни
героически выполняли свой долг? И вот они потонули во всеобщей панике, в
мертвом молчании страны; они стали бунтовщиками, на них будут охотиться, как
на диких зверей! А между тем они мечтали о великой войне, о восстании всего
народа, о доблестном завоевании прав. Перед лицом полного поражения,
покинутая всеми, эта горсть людей оплакивала свою погибшую веру, свою
поруганную мечту о справедливости. Некоторые из них обвиняли Францию в
трусости; они побросали оружие и уселись на краю дороги, говоря, что будут
ждать солдатских пуль, чтобы показать, как умирают республиканцы.
Хотя этим людям предстояло изгнание или смерть, среди них почти не было
дезертиров. Поразительная солидарность спаяла отряды. Гнев их обрушился на
вождей, которые действительно оказались несостоятельными. Допущены были
непоправимые ошибки, и теперь, брошенные всеми, дезорганизованные, под
началом нерешительных командиров, почти лишенные сторожевой охраны,
повстанцы были отданы на произвол первого же отряда солдат. Они пробыли в
Оршере еще два дня - вторник и среду, теряя время, ухудшая свое положение.
Генерал, тот самый человек с саблей, которого Сильвер показал Мьетте на
дороге, колебался, подавленный огромной ответственностью, лежавшей на нем. В
четверг он решил, что дольше оставаться в Оршере опасно. В час дня он дал
приказ выступать и повел свою маленькую армию на высоты Сен-Рура; эта
позиция была бы неприступной, если ее умело защищать. Домики Сен-Рура
расположены уступами по склону высокого холма; позади городка громадные
скалы заслоняют горизонт. До этой естественной крепости можно добраться
только по долине Нор, которая простирается у подножья плато. Над долиной
возвышается эспланада, превращенная в площадь для гуляний и обсаженная
великолепными вязами. Здесь-то и остановились повстанцы. Заложников заперли
в гостинице "Белого мула", стоявшей на площади. Ночь была черная и мрачная.
Поползли слухи о предательстве. Наутро человек с саблей, не принявший самых
необходимых мер предосторожности, сделал смотр своему войску. Ряды
повстанцев выстроились спиной к долине; тут было причудливое смешение
костюмов: коричневые куртки, темные пальто, синие блузы, подпоясанные
красными кушаками; самое неожиданное оружие сверкало на солнце: остро
отточенные косы, увесистые лопаты землекопов, потемневшие стволы охотничьих
ружей. В ту минуту, когда импровизированный генерал проезжал верхом перед
маленькой армией, прибежал дозорный, случайно оставшийся в роще оливковых
деревьев. Махая руками, он кричал:
- Солдаты! солдаты!..
Поднялось невероятное смятение. Сперва подумали, что это ложная
тревога. Повстанцы, забыв всякую дисциплину, ринулись вперед, подбежали к
краю эспланады, чтобы увидеть солдат. Ряды распались. Когда из-за сероватой
завесы оливковых деревьев показался темный четкий строй солдат, сверкающий
штыками, все подались назад; произошло смятение, волна паники пронеслась по
всему плато.
Между тем посреди эспланады выстроились грозные, стойкие отряды из
Палюда и Сен-Мартен-де-Во. Великан дровосек кричал, размахивая красным
шарфом:
- К нам, Шаваноз, Грайль, Пужоль, Сент-Этроп! К нам, Тюлет! К нам,
Плассан!
Толпы людей пересекали площадь. Человек с саблей, окруженный
фаверольцами, повел несколько отрядов крестьян из Верну, Корбьер, Марсан,
Прюина и других селений, намереваясь обойти неприятеля и напасть на него с
правого фланга. Другие отряды - из Валькейра, Назер, Кастель-ле-Вье,
РошНуар, Мюрдаран - устремились влево и рассыпались по равнине Нор.
Площадь опустела, а горожане и сельчане, которых призывал дровосек,
постепенно собрались под вязами и стояли темной бесформенной массой, не
соблюдая правил строя; они сбились в огромную глыбу, чтобы преградить путь
врагу или умереть. Плассанцы находились в центре этого героического
батальона. Среди серых курток и блуз, в синеватых отблесках оружия, плащ
Мьетты, державшей обеими руками знамя, выделялся большим алым пятном, как
свежая кровавая рана.
Наступило глубокое молчание. В окне "Белого мула" показалось бледное
лицо г-на Пейрота. Он что-то говорил, делая отчаянные жесты.
- Прячьтесь! Закройте ставни! - яростно закричали повстанцы. - Вас же
убьют!
Ставни поспешно захлопнулись, и теперь слышен был только мерный топот
приближающихся солдат.
Прошла бесконечная минута. Солдаты скрылись за пригорком, и вскоре
повстанцы увидели со стороны равнины, на уровне земли, строй штыков, - они
поднимались, вырастали, колыхались в лучах восходящего солнца, как поле
стальных колосьев, В этот момент в глазах Сильвера, дрожавшего от
возбуждения, встал образ жандарма, кровь которого обагрила его руки. Товарищ
сказал ему, что Ренгад жив, что у него только выбит глаз; и Сильвер
отчетливо представил себе жандарма с пустой глазницей, окровавленного,
ужасного. Мысль об этом человеке, о котором он ни разу не вспомнил с самого
ухода из Плассана, была непереносима. Сильвер испугался: неужели же он
струсил? Он судорожно сжимал карабин, глаза застилал туман, ему не терпелось
разрядить ружье, выстрелом прогнать образ жандарма. Штыки медленно
поднимались...
Когда из-за края эспланады показались головы солдат, Сильвер
инстинктивно повернулся к Мьетте. Она стояла рядом с ним, выпрямившись, и
лицо ее розовело в складках красного знамени; она поднималась на цыпочки,
чтобы увидеть солдат; от нервного напряжения ноздри ее трепетали, между
алыми губами виднелись белые зубы, крепкие, как у волчонка. Сильвер
улыбнулся ей. Не успел он повернуть голову, как началась перестрелка.
Солдаты, которых видно было только до плеч, открыли огонь. Сильверу
показалось, что вихрь пронесся над его головой; листья, срезанные пулями,
дождем посыпались с вязов. Короткий звук, похожий на треск сухой ветки,
заставил его обернуться направо. Он увидел: на земле лежал высокий дровосек,
тот самый, что был на голову выше остальных; на лбу у него чернела небольшая
ранка. Тогда Сильвер наудачу, не целясь, разрядил свой карабин, потом снова
зарядил, снова выстрелил. Он стрелял без перерыва, разъяренный, как зверь,
не рассуждая, торопясь убить. Он даже не различал солдат: дым расстилался
под вязами, как клочья серой вуали. Листья продолжали сыпаться на
повстанцев. Солдаты целились слишком высоко. По временам сквозь
оглушительный треск перестрелки Сильвер различал вздохи, глухое хрипение, и
в маленьком отряде начиналось движение: люди сторонились, давали место
несчастным, которые падали, цепляясь за плечи соседей. Огонь длился десять
минут.
Потом, в промежутке между залпами, кто-то крикнул: "Спасайся, кто
может!" - диким, полным ужаса голосом. Послышался гул, возмущенный ропот:
"Трусы, трусы!" По рядам пронесся страшный слух: генерал бежал, кавалерия
рубит стрелков, рассыпавшихся по долине Нор. Выстрелы не смолкали, они
раздавались через неровные промежутки, прорезая дым огненными вспышками.
Чей-то суровый голос крикнул, что надо умереть на месте. Но другой
обезумевший голос покрывал его: "Спасайся, кто может! спасайся, кто может!"
Люди бежали, швыряя оружие, перепрыгивая через убитых. Остальные смыкали
ряды. Уцелело человек десять повстанцев. Двое пустились в бегство; троих из
восьми скосило одним залпом.
Сильвер и Мьетта по-прежнему продолжали стоять на месте, ничего не
понимая. Чем меньше становился отряд, тем выше Мьетга подымала знамя; она
держала его перед собой как огромную свечу, крепко сжимая руками. Знамя было
все изрешечено пулями. Когда у Сильвера в карманах не осталось больше
патронов, он перестал стрелять, тупо глядя на карабин. Вдруг какая-то тень
пронеслась у него по лицу, словно огромная птица задела его крылом. Он
поднял глаза и увидел, что знамя падает из рук Мьетты. Девушка прижала руки
к груди и запрокинув голову, с лицом, искаженным страданием, медленно
повернулась на месте. Она даже не вскрикнула, она рухнула навзничь на
красное полотнище знамени.
- Вставай! Вставай скорей! - кричал обезумевший Сильвер, протягивая ей
руку.
Но она лежала неподвижно, широко раскрыв глаза, не говоря ни слова.
Сильвер понял. Он упал на колени.
- Ты ранена? Говори, куда тебя ранили?..
Она ничего не ответила; она задыхалась, она смотрела на него широко
раскрытыми глазами, ее била мелкая дрожь. Тогда он рознял ей руки:
- Сюда? Скажи. Сюда?..
Он разорвал кофточку и обнажил ей грудь. Он искал, но ничего не видел.
Глаза его были полны слез. Потом под левой грудью он разглядел маленькое
розовое отверстие; лишь одна капля крови вытекла из раны.
- Ничего, - пролепетал он, - я сейчас сбегаю за Паскалем, он вылечит
тебя. Если б ты могла встать!.. Ты не можешь встать?..
Солдаты прекратили стрельбу, они устремились налево, преследуя отряды,
уведенные человеком с саблей. На пустой эспланаде остался один Сильвер, на
коленях подле тела Мьетты. С упорством отчаяния он сжимал ее в объятиях. Он
хотел ее приподнять, но она вся содрогнулась от боли, и он снова опустил ее.
Он умолял:
- Скажи мне хоть что-нибудь, прошу тебя. Ну, отчего ты молчишь?
Но она была не в силах говорить. Она шевельнула рукой, медленным,
слабым движением показывая, что это не ее вина. Смерть смыкала ей уста.
Волосы ее рассыпались, запрокинутая голова лежала в багряных складках
знамени; и только глаза еще жили, черные глаза, сверкавшие на бледном лице.
Сильвер рыдал. Его терзал взгляд этих огромных страдальческих глаз. Он читал
в них бесконечное сожаление об отлетающей жизни. Мьетта взглядом говорила
ему, что уходит одна, не дождавшись свадьбы, уходит, не став его женой; и
еще она говорила, что он сам этого не пожелал, что ему следовало бы любить
ее так, как другие юноши любят девушек. В агонии, в жестокой схватке
крепкого организма со смертью, она оплакивала свою девственность. Сильвер,
склоненный над нею, понял горькую жалобу этой юной страсти. Ему слышались
вдалеке призывы мертвецов; он вспоминал ласку, ожегшую им уста ночью на
дороге: Мьетта бросалась к нему на грудь, она молила о любви, а он не понял
ее, и вот она уходила от него безутешной оттого, что не успела изведать
восторгов любви. Тогда, в отчаянии от мысли, что она унесет о нем
воспоминание лишь как о добром товарище, он стал целовать ее девственную
грудь, чистую, непорочную грудь, которую он обнажил. Он впервые увидел ее во
всей прелести юного расцвета. Слезы смочили его уста. Рыдая, он припал к ней
губами. И от этих поцелуев любовника в глазах Мьетты вспыхнула последняя
радость... Они любили друг друга, и их идиллия окончилась смертью...
Но Сильвер не мог поверить, что она умирает. Он повторял:
- Вот видишь, это пройдет... Лучше не говори, если тебе больно...
Постой, я приподниму тебе голову, сейчас я согрею тебя, у тебя застыли руки.
Снова затрещали выстрелы слева, среди оливковых деревьев. Глухие звуки
кавалерийского галопа доносились из долины Нор. По временам раздавались
крики людей, которых убивали. Густой дым поднимался кверху, расстилаясь под
вязами, окаймлявшими эспланаду. Но Сильвер уже ничего не видел и не слышал.
Паскаль, бегом спускавшийся в долину, заметил, что двоюродный брат лежит на
земле, и направился к нему, думая, что он ранен. Узнав доктора, Сильвер
ухватился за него. Он указывал на Мьетту.
- Видите, - говорил он, - она ранена вот сюда, под грудью... Ах, как
хорошо, что вы пришли: вы спасете ее.
В этот миг умирающая вздрогнула. Скорбная тень промелькнула по ее лицу,
стиснутые губы приоткрылись, испуская легкий вздох. Широко раскрытые глаза
попрежнему были устремлены на юношу.
Наклонившийся над нею Паскаль вдруг выпрямился и тихо сказал:
- Она умерла.
Умерла! Услыхав это слово, Сильзер пошатнулся. Он стоял на коленях и
теперь упал ничком, словно его опрокинул легкий вздох Мьетты.
- Умерла! Умерла! - повторял он. - Неправда, она смотрит на меня...
Ведь вы же видите, что она на меня смотрит.
Он хватал доктора за одежду, заклиная его не уходить, уверяя, что он
ошибся, что Мьетта не умерла, что он может спасти ее, если только захочет.
Паскаль старался освободиться и ласково ему говорил:
- Я ничего не могу поделать... Меня ждут другие. Пусти меня, мой бедный
мальчик... Ведь она умерла.
Сильвер разжал руку и упал. Умерла! Умерла! Опять это слово... Оно
звучало у него в ушах, как похоронный звон. Оставшись один, он подполз к
убитой. Мьетта продолжала смотреть на него. Тогда он бросился к ней, положил
голову на ее обнаженную грудь, оросил слезами ее тело. Он был как одержимый.
Он страстно прижимался губами к ее нежной округлой груди, он вкладывал в
поцелуй все пламя своей любви, всю свою жизнь, чтобы воскресить ее. Но она
холодела под его ласками.
Он чувствовал, как неподвижное тело тяжелеет в его объятиях. Его
охватил ужас; он поник и с искаженным лицом, опустив руки, сидел рядом с
ней, бессмысленно повторяя:
- Она умерла, но она смотрит на меня, она не закрывает глаз, она меня
видит...
Эта мысль умиляла его. Он не отрываясь глядел в мертвые глаза Мьетты,
которые смерть сделала еще глубже, и прочел в них последнюю жалобу девушки,
не изведавшей любви.
Между тем кавалерия продолжала рубить беглецов в долине Нор; конский
топот, крики умирающих удалялись, затихали, как отдаленная музыка,
замирающая в прозрачном воздухе. Сильвер позабыл, что кругом сражаются. Он
даже не заметил двоюродного брата, который поднялся по склону и пересекал
эспланаду. Доктор Паскаль мимоходом поднял карабин Маккара, брошенный
Сильвером. Он узнал это ружье, - оно висело над камином тети Диды, - он
решил спасти его, не отдавать в руки победителей. Не успел он войти в
гостиницу "Белого мула", куда перенесли множество раненых, как толпа
повстанцев, которых солдаты пригнали, как стадо, наводнила эспланаду.
Человек с саблей успел скрыться, солдаты преследовали последние отряды
крестьян. Произошла ужасающая бойня. Полковник Массой и префект г-н де
Блерио, охваченные жалостью, напрасно пытались остановить солдат.
Разъяренные солдаты продолжали стрелять в толпу, штыками пригвождали
беглецов к стене. Покончив с врагами, они принялись стрелять в гостиницу
"Белого мула". Ставни с треском разлетались, сорвались рамы с полуоткрытыми
створками, задребезжало разбитое стекло. Из дома раздались жалобные голоса:
"Мы - пленные, пленные!" Но солдаты не слушали, продолжая стрелять. На
мгновение все увидали взбешенного майора Сикардо, который выскочил на порог,
что-то крича и размахивая руками. Рядом с ним показалась невзрачная фигура и
перепуганное лицо частного сборщика г-на Пейрота. Раздался залп, и г-н
Пейрот упал, как мешок, ничком на землю.
Сильвер и Мьетта глядели друг на друга. Юноша все еще склонялся над
мертвой среди выстрелов, среди воплей умирающих; он даже не повернул головы,
но, почувствовав, что кругом люди, целомудренно прикрыл обнаженную грудь
Мьетты складками красного знамени. И они продолжали глядеть друг на друга.
Битва кончилась. Убийство частного сборщика отрезвило солдат. Они
рыскали по всем закоулкам эспланады, боясь упустить хоть одного повстанца.
Какой-то жандарм, заметив Сильвера под деревьями, подбежал к нему, но,
увидев, что это мальчик, спросил:
- Ты что здесь делаешь, малый?
Сильвер смотрел в глаза Мьетты. Он не ответил.
- Ах, разбойник, да у него руки черные от пороха! - воскликнул,
нагнувшись, солдат. - Вставай, каналья! Уж мы с тобой расправимся.
Сильвер странно улыбался и по-прежнему не двигался с места. Солдат
заметил, что рядом с ним лежит завернутый в знамя труп женщины.
- Красивая девушка, жалко!.. - пробормотал он. - Твоя любовница, что
ли? а?
Потом он добавил, хохоча, как истый жандарм:
- Ну, вставай!.. Не будешь же ты с ней спать, раз она умерла.
Он грубо рванул Сильвера, заставил его встать и потащил за собой, как
собачонку. Сильвер позволил увести себя молча, покорно, как ребенок. Он
обернулся, взглянул на Мьетту. Ему тяжело было оставлять ее одну под
деревьями. В последний раз он увидел ее издали. Она лежала, девственно
прекрасная, на алом знамени, голова ее слегка запрокинулась, большие глаза
смотрели в небо.
VI
В пять часов утра Ругон решился, наконец, уйти от матери. Старуха
заснула, сидя на стуле. Пьер тихонько прокрался до конца тупика св. Митра.
Ни шороха, ни тени. Он добрался до Римских ворот. Пролет распахнутых настежь
ворот зиял в темноте уснувшего городка. Плассан безмятежно спал, не
подозревая об огромной опасности, какой он подвергался: ведь ворота не были
заперты! Казалось, город вымер. Ругон, немного осмелев, свернул на улицу
Ниццы. Он издали оглядывал перекрестки, дрожал перед каждой подворотней,
опасаясь, как бы на него не напала шайка мятежников. Но вот он добрался до
проспекта Совер. По-видимому, повстанцы рассеялись во мраке, как кошмар.
Пьер на мгновение остановился на пустынном тротуаре. У него вырвался
глубокий вздох облегчения и торжества. Итак, эти негодяи-республиканцы
уступили ему Плассан. В этот ночной час город принадлежал ему, Пьеру; город
спал, как убитый, он лежал перед ним, темный и спокойный, немой и
доверчивый; стоит протянуть руку, чтобы завладеть им. Эта короткая
передышка, этот взгляд, брошенный свысока на уснувшие улиЦы, доставили ему
невыразимое наслаждение. Он стоял, скрестив руки, один, в темноте, как
великий полководец накануне сражения. Вдали слышалось только журчание
фонтанов на проспекте, струйки с тонким звоном падали в бассейн.
Но тут Пьером снова овладели сомнения. Что, если на беду Империю
провозгласят без него? Что, если все эти Сикардо, Гарсонне, Пейроты вовсе не
арестованы и не уведены армией повстанцев, а наоборот, сами упрятали ее всю
целиком в городские тюрьмы?.. Весь в холодном поту, он пустился в путь,
надеясь получить точные сведения у Фелисите. Он ускорял шаг, крадучись вдоль
домов улицы Банн, как вдруг, подняв голову, замер на месте от удивления.
Одно из окон желтой гостиной было освещено, и на ярком фоне виднелась черная
фигура, в которой он узнал жену; высунувшись из окна, она отчаянно
жестикулировала. Он стоял в недоумении; вдруг какой-то твердый предмет упал
на тротуар к его ногам. Фелисите бросила ему ключ от сарая, где были
спрятаны ружья. Этот ключ говорил без слов, что надо браться за оружие. Он
повернул обратно, не понимая, почему жена не впустила его, и воображая
всякие ужасы.
Он направился прямо к Рудье; тот не спал и был наготове, хотя ничего не
знал о ночных событиях. Рудье жил на окраине нового города, в глухом месте,
куда не достигали отголоски похода повстанцев. Пьер предложил ему пойти
вместе с ним к Грану, который жил на углу площади Францисканцев; мимо его
окон должно было пройти войско повстанцев. Служанка муниципального советника
долго вела с ними переговоры, не решаясь их впустить, и они слышали, как
бедняга Грану кричал сверху дрожащим голосом:
- Не отпирайте, Катрина! На улице разбойники!
Он сидел у себя в спальне, без света. Узнав своих добрых друзей, он
почувствовал облегчение; однако не позволил служанке принести лампу, так как
боялся, как бы на свет не залетела шальная пуля. Грану, по-видимому, считал,
что город еще полон бунтовщиков. Развалившись в кресле у окна, в одних
кальсонах, повязанный фуляровым платком, он жалобно стонал:
- Ах, друзья мои! Если бы вы только знали!.. Я пытался заснуть, но они
так шумели!.. Я сидел вот в этом кресле... Я все видел, решительно все!
Какие страшные лица, прямо шайка беглых каторжников! А потом они прошли еще
раз. Они увели с собой почтенного майора Сикардо, достойного г-на Гарсонне,
почтмейстера, - всех-всех, - и при этом орали, как дикари!..
Ругона даже в жар бросило от радости. Он переспросил Грану,
действительно ли тот хорошо разглядел мэра и всех остальных среди банды
разбойников.
- Да ведь я же вам говорю! - хныкал Грану, - я спрятался за ставнями...
Там был и Пейрот. Они арестовали его. Я слышал, как он говорил, проходя у
меня под окном: "Господа, не мучьте меня!" Очевидно, они пытали его... Какой
позор, какой позор!..
Рудье успокоил Грану, заверив его, что город свободен. И этот достойный
человек преисполнился воинственным пылом, когда Пьер заявил ему, что пришел
за ним и они будут вместе спасать Плассан. Трое избавителей стали
совещаться. Они решили, что разбудят своих друзей и потом соберутся в сарае,
в этом потайном арсенале реакционеров. Ругон продолжал ломать голову: что
означали отчаянные жесты Фелисите? Он чувствовал, что где-то таится
опасность. Грану, самый глупый из трех, первый сообразил, что в городе,
наверное, остались республиканцы. Эта мысль блеснула, как молния, и у Ругона
сразу появилось дурное предчувствие, которое его не обмануло,
"Дело не обошлось без Маккара..." - сказал он себе.
Через час все трое собрались в отдаленном квартале, где находился
сарай. Они тайком обошли все знакомые дома, осторожно дергая дверные звонки
и тихонько стуча в двери, стараясь собрать как можно больше народа. Но
явилось не более сорока человек: приходили поодиночке, крадучись в темноте,
без галстуков, перепуганные, с бледными заспанными липами. Сарай, снятый у
бондаря, был полон старых обручей и бочек без днищ, сваленных грудами по
углам. Посреди сарая стояли три длинных ящика с ружьями. К чурбану была
прилеплена восковая свеча, озарявшая эту странную сцену мигающим светом
ночника. Когда Ругон снял крышки с ящиков, зрелище приобрело трагикомический
оттенок. Стволы ружей отсвечивали каким-то синеватым фосфорическим блеском,
свеча отбрасывала на стены гигантские тени носов и всклокоченных голов.
Реакционеры подсчитали свои силы; малочисленность их отряда вызывала
некоторое смущение: всего тридцать девять человек - они идут на верную
смерть! Какой-то отец семейства сослался на своих детей; другие уже без
всякого предлога направились к дверям. Но тут подоспело еще двое
заговорщиков: они жили на площади Ратуши и знали, что в мэрии осталось не
больше двадцати республиканцев. Опять стали совещаться: сорок один человек
против двадцати - такое соотношение сил казалось приемлемым. Когда началась
раздача оружия, у всех по спине пробежала дрожь. Ругон вынимал ружья из
ящика, и каждый, взяв в руки ружье с заледеневшим на морозе стволом,
чувствовал, как смертельный холод пронизывает его до костей. Силуэты на
стенах принимали комические позы, напоминали неуклюжих новобранцев с нелепо
растопыренными пальцами. Пьер со вздохом сожаления закрыл ящики: там
оставалось еще сто девять ружей, которые ему так бы хотелось раздать! Потом
он перешел к патронам. В глубине сарая стояли две большие бочки, набитые до
краев: патронов хватило бы, чтобы отстоять Плассан против целой армии. Этот
угол оставался в тени, кто-то взял было свечу, но один из заговорщиков,
толстый колбасник с огромными кулаками, прикрикнул па него: разве можно
подносить огонь так близко к пороху! Эти слова встретили общее одобрение.
Патроны розданы были в темноте. Карманы набили до отказа. Потом, когда все
было закончено, когда ружья с бесконечными предосторожностями были заряжены,
все на мгновение замерли на месте, подозрительно поглядывая друг на друга,
обмениваясь взглядами, в которых сквозь тупость просвечивали трусость и
жестокость.
Выйдя на улицу, они зашагали вдоль стен молча, гуськом, как дикари,
отправляющиеся на войну. Ругон счел своим долгом встать во главе отряда.
Пробил час, когда необходимо было рискнуть своей особой, чтобы обеспечить
успех заветным планам. Несмотря на мороз, на лбу у него выступил пот, но он
сохранял воинственный вид. Непосредственно за ним шагали Рудье и Грану. Раза
два они останавливались: им мерещился вдалеке шум сражения, но оказалось,
что это ветер колышет маленькие подвешенные на цепочках медные тазы, которые
на юге заменяют цирюльникам вывески. После каждой такой остановки спасители
Плассана продолжали во мраке свой осторожный поход. Перепуганные герои дошли
до площади Ратуши. Там все столпились вокруг Ругона и снова стали
совещаться. Прямо против них, на темном фасаде мэрии, виднелось освещенное
окно. Было около семи часов утра. Близился рассвет.
После обсуждения, длившегося добрых десять минут, решено было подойти к
дверям и узнать, что скрывается в этой тревожной тишине и мраке. Двери были
полуоткрыты. Один из заговорщиков просунул было голову, но быстро
ретировался, уверяя, что в сенях кто-то спит, прислонившись к стене,
поставив ружье между колен. Ругон, сообразив, что можно сразу начать с
подвига, вошел первым, схватил этого человека и держал его, пока Рудье
засунул кляп в рот пленника. Эта первая победа, одержанная в тишине,
необычайно воодушевила маленький отряд, опасавшийся кровопролитной
перестрелки. Ругон повелительными жестами сдерживал своих солдат, чтобы они
не слишком бурно проявляли радость.
Они продолжали продвигаться на цыпочках. Слева от входа помещался
полицейский пост; при тусклом свете фонаря, висевшего на стене, они увидели
человек пятнадцать - все лежали на походных кроватях и громко храпели.
Ругон, окончательно превратившийся в великого полководца, оставил у дверей
половину своих солдат, приказав им не будить спящих, но держать их под
надзором и схватить их, едва они пошевельнутся. Его волновало освещенное
окно, которое они видели с площади. Он подозревал, что за всем этим
скрывается Маккар. Сообразив, что надо прежде всего захватить тех, кто
караулит наверху, он решил застигнуть их врасплох, прежде чем они успеют
забаррикадироваться, услыхав шум борьбы. Он поднялся по лестнице в
сопровождении двадцати героев, остававшихся в его распоряжении. Рудье
командовал отрядом, оцепившим двор.
И действительно, наверху, в кабинете мэра, в его кресле за письменным
столом восседал Маккар. После ухода повстанцев он, поглощенный одной мыслью,
упоенный победой, с непоколебимой самоуверенностью пьяницы, решил, что
теперь Плассан - его достояние и он может вести себя как завоеватель. В его
представлении трехтысячный отряд, только что прошедший через город, был
непобедимой армией, одной близости которой достаточно, чтобы держать в
повиновении смиренных и покорных буржуа. Повстанцы заперли жандармов в
казарме, национальная гвардия рассеялась, дворянский квартал дрожал от
страха, а рантье нового города, наверно, никогда в жизни не держали в руках
ружья. Да и откуда у них оружие? Маккар не принял никаких мер
предосторожности, даже не запер дверей, а его солдаты в своей беспечности
зашли еще дальше и мирно заснули. Итак, он спокойно ожидал рассвета,
уверенный, что с наступлением дня вокруг него соберутся и сплотятся все
местные республиканцы.
Он уже мечтал о великих революционных мероприятиях, о провозглашении
Коммуны, во главе которой встанет он сам; об аресте всех плохих патриотов, а
главное, всех неприятных ему людей. Думая о поражении Ругонов, об опустевшем
желтом салоне, о том, как все эти господа станут умолять его о пощаде,
Маккар испытывал гордую радость. Чтобы скоротать время, он решил составить
воззвание к жителям Плассана. Это воззвание сочиняли вчетвером. Когда око
было закончено, Маккар, сидевший в кресле мэра, принял важный вид и велел
прочесть его вслух, прежде чем отослать в типографию "Независимого", который
представлялся ему республиканским органом. Один из редакторов начал с
пафосом читать: "Жители Плассана! Пробил час свободы, наступило царство
справедливости..." - как вдруг за дверью кабинета послышался какой-то шум, и
она стала медленно открываться.
- Это ты, Кассут? - спросил Маккар, прерывая чтение редактора.
Ответа не было; дверь продолжала открываться.
- Да входи же! - нетерпеливо воскликнул он. - Ну, что, мой
разбойник-братец вернулся домой?
Тут обе створки дверей распахнулись, ударившись о стену, и поток
вооруженных_людей хлынул в кабинет. Впереди шел Ругон, багровый, с
выпученными глазами; ворвавшиеся потрясали ружьями, как дубинками.
- Ах, канальи, да у них оружие! - закричал Маккар.
Он хотел было схватить пару пистолетов, лежавших на столе, но пять
человек уже вцепились ему в горло; все четыре автора воззвания несколько
минут сопротивлялись; слышался грохот опрокидываемой мебели, топот ног, стук
падающих тел. Борцам отчаянно мешали ружья, совершенно ненужные, но они ни
за что не хотели с ними расстаться. Во время схватки ружье Ругона, которое
один из повстанцев старался вырвать у него из рук, вдруг разрядилось, гулкий
выстрел наполнил комнату дымом; пуля разбила вдребезги великолепное зеркало,
висевшее над камином, зеркало, которое считалось лучшим в городе. Этот
случайный выстрел оглушил всех и положил конец сражению.
Пока победители переводили дух, со двора донеслись три выстрела. Грану
подбежал к окну кабинета. Лица вытянулись; все тревожно выжидали, никому не
было охоты сражаться с часовыми, о которых в упоении победы позабыли. Но
Рудье крикнул снизу, что все благополучно. Сияя от радости, Грану захлопнул
окно. Оказалось, что выстрел Ругона разбудил спящих; они быстро сдались,
видя, что сопротивление бесполезно. Но трое из отряда Рудье, которым не
терпелось поскорее покончить с этим делом, выстрелили в воздух в ответ на
выстрел Ругона, сами не зная зачем. Бывают минуты, когда ружья в руках
трусов стреляют сами собой.
Ругон приказал крепко связать руки Маккару шнурами от длинных зеленых
занавесей кабинета. Тот криво усмехался, чуть не плача от ярости.
- Так, так, валяйте, - бормотал он. - Наши вернутся сегодня вечером или
завтра, и тогда уж мы посчитаемся!
При этом намеке на возвращение повстанцев у победителей мороз пробежал
по коже. У Ругона перехватило дыхание. Маккар был взбешен тем, что его, как
ребенка, схватили эти трусливые буржуа, эти жалкие штафирки, которых он
презирал, как старый солдат, и он вызывающе смотрел на Пьера глазами,
сверкающими ненавистью.
- Уж я-то знаю, я-то все знаю, - повторял он, не сводя с него глаз. -
Попробуйте только отдать меня под суд, у меня есть что порассказать судьям.
Ругон позеленел. Его охватил безумный страх, как бы Маккар не начал
говорить и не осрамил его в глазах этих почтенных господ, которые только что
помогли ему спасти Плассан. Но все они, ошеломленные драматической встречей
братьев, дипломатично отошли в сторону, предвидя бурное объяснение. Ругон
принял героическое решение. Он подошел к ним и сказал тоном высокого
благородства:
- Этого человека мы оставим здесь. Пусть он поразмыслит о своем
положении, а потом он сможет дать нам кое-какие полезные указания.
И добавил с еще большим достоинством:
- Я выполняю свой долг, господа. Я поклялся спасти город от анархии и
спасу его, хотя бы мне пришлось стать палачом своего родного брата...
Можно было подумать, что древний римлянин приносит свою семью в жертву
на алтарь отечества. Грану, глубоко взволнованный, пожал ему руку с
плаксивой миной, говорившей: "Я понимаю вас. Вы - великий человек!" Он
оказал Ругону большую услугу, уведя всех под предлогом, что нужно убрать
отсюда четырех пленных.
Когда Пьер остался наедине с братом, к нему вернулся весь его апломб.
Он продолжал:
- Что, не ожидали меня, не правда ли? Теперь я понимаю: очевидно, вы
устроили мне дома ловушку. Несчастный! Видите, до чего вас довели пороки и
распутная жизнь!
Маккар пожал плечами.
- Знаешь что, - сказал он, - убирайся к чорту! Ты - старый плут.
Посмотрим, на чьей улице будет праздник!
Ругон еше не решил, как поступить с братом; он втолкнул его в туалетную
комнату г-на Гарсонне, где тот имел обыкновение отдыхать. Эта комната с
верхним светом имела только один выход. Там стояли кресла, дизан и мраморный
умывальник. Пьер запер дверь на ключ, предварительно ослабив веревки на
руках брата. Слышно было, как Маккар бросился на диван, распевая громовым
голосом: "Все на лад пойдет" {"Все на лад пойдет" (Ca ira) - популярная
песня французской буржуазной революции 1789 г.}, - как колыбельную песню.
Ругон, оставшись один, уселся в кресло мэра. Он вздохнул и вытер
платком лоб. Да, - не легко дается завоевание почестей и богатства! Но он
уже близок к цели. Он чувствовал, как мягкое кресло подается под его
тяжестью, и бессознательно ласкал рукой стол красного дерева, ровный и
гладкий, как кожа красивой женщины. Напустив на себя еще больше важности, он
принял такую же величавую позу, как Маккар за минуту перед тем при чтении
воззвания. Тишина кабинета, казалось, была насыщена торжественностью,
наполнившей его душу несказанным блаженством. Раздувая ноздри, он
благоговейно, как ладан, вдыхал запах пыли и старых бумаг, валявшихся по
углам. Эта комната с выцветшими обоями, вся словно пропитанная мелкими
дрязгами, ничтожными заботами захолустного городишки, превращалась в храм, а
он сам становился неким божеством. Ругон проник в святилище, и хотя прежде
недолюбливал священников, теперь ему вспомнилось сладостное волнение,
испытанное им при первом причастии, когда он искренне верил, что глотает
плоть христову.
Но, несмотря на свое упоение, он нервно вздрагивал при раскатах
громового голоса Маккара. Слова "аристократов на фонарь", угрозы повесить
прорывались сквозь дверь, грубо разбивая его радужные мечты. Вечно этот
человек! И мечта о Плассане, простертом у его ног, внезапно сменялась
видением суда, судей, присяжных и публики, выслушивающих постыдные
разоблачения Маккара, историю пятидесяти тысяч франков и все остальное;
покоясь в мягком кресле г-на Гарсонне, он вдруг видел себя висящим на фонаре
улицы Банн. Как избавиться от этого негодяя? Наконец Антуан заснул. И Пьер
добрых десять минут вкушал неомраченное блаженство.
Рудье и Грану вывели его из этого восторженного состояния. Они
вернулись из тюрьмы, куда отвели захваченных в мэрии пленников. Уже
рассвело. Скоро проснется город. Необходимо принять какое-нибудь решение.
Рудье заявил, что следует прежде всего обратиться с воззванием к жителям.
Пьер в это время как раз читал воззвание, оставленное на столе повстанцами.
- Да вот! - воскликнул он. - Это вполне подойдет. Надо только изменить
несколько слов.
И действительно, не прошло и четверти часа, как Грану уже читал
растроганным голосом:
- "Жители Плассака! Пробил час возмездия. Наступило царство порядка..."
Решено было, что воззвание будет напечатано в типографии "Вестника" и
его расклеят на всех перекрестках.
- Слушайте, господа, - сказал Ругон, - мы отправимся сейчас ко мне, а в
это время господин Грану соберет здесь всех членов муниципального совета,
которые не арестованы, и сообщит им о страшных событиях нынешней ночи...
Потом он добавил с величественным видом:
- Я готов нести ответственность за все свои действия. И если то, что я
уже совершил, будет сочтено достаточным доказательством моей преданности
законной власти, я готов встать во главе муниципальной комиссии впредь до
восстановления законной власти. Но чтобы меня не обвинили в честолюбии, я
удаляюсь и вернусь в мэрию только по требованию моих сограждан.
Грану и Рудье запротестовали. Плассан не будет неблагодарным. Ведь, в
сущности, именно Ругон, и никто иной, спас город. Они припомнили все, что их
друг сделал для партии порядка: и желтый салон, всегда открытый для
сторонников власти, и пропаганду правого дела во всех трех кварталах, и
склад оружия, идея которого принадлежала Ругону, а главное, эту незабываемую
ночь, когда он проявил столько мудрой предусмотрительности и героизма, ночь,
навеки обессмертившую его. Грану добавил, что он заранее уверен в
восторженном одобрении и признательности господ муниципальных советников. Он
закончил словами:
- Не выходите из дома; я приду за вами и с триумфом приведу вас сюда.
Рудье заявил, что он понимает скромность и такт своего друга и вполне
одобряет его. Никому и в голову не придет обвинять его в честолюбии, но все,
конечно, оценят ту деликатность, с какой он отказывается принимать на себя
какие бы то ни было полномочия без согласия своих сограждан. Это весьма
достойно, весьма благородно, величественно.
Ругон скромно склонил голову под этим ливнем похвал. Он бормотал: "Нет,
что вы, нет, это слишком!", млея от наслаждения, как человек, которого нежно
щекочут. Каждая фраза бывшего чулочника и бывшего торговца миндалем,
сидевших справа и слева от него, вызывала в нем сладостный трепет.
Раскинувшись в кресле мэра, вдыхая административное благоухание кабинета, он
кланялся во все стороны с видом наследного принца, которого переворот
превратил в императора.
Устав от похвал, все сошли вниз. Грану отправился разыскивать членов
муниципального совета. Рудье предложил Ругону пойти вперед: сам он отдаст
необходимые распоряжения об охране мэрии, а затем явится к нему. Было уже
совсем светло. Пьер дошел до улицы Банн по еще безлюдному тротуару,
по-военному громко стуча каблуками. Несмотря на резкий холод, он держал
шляпу в руке; от удовлетворенного тщеславия вся кровь бросилась ему в
голову.
На лестнице своего дома он увидел Кассута. Землекоп не двигался, так
как никто не приходил за ним. Он сидел на нижней ступеньке, подперев руками
огромную голову, глядя в пространство пустыми глазами, с немым упорством
верного пса.
- Вы меня ждете, не правда ли? - сказал Пьер, который все понял, увидев
его. - Ну, что ж, подите скажите господину Маккару, что я вернулся. Спросите
его в мэрии.
Кассут встал и удалился, неуклюже поклонившись. Он пошел навстречу
аресту, бессмысленно, как баран, к величайшей потехе Пьера, который смеялся,
поднимаясь по лестнице; он дивился сам себе, и у него смутно мелькнула
мысль:
"Оказывается, я храбрый. Может быть, я к тому же и остроумен?"
Фелисите в эту ночь так и не ложилась. Он застал ее празднично
разодетой, в чепце с лентами лимонного цвета; у нее был вид дамы, ожидающей
гостей. Всю ночь до рассвета она просидела у окна, ничего не слыхала и
теперь умирала от любопытства.
- Ну, что? - спросила она, устремляясь навстречу мужу.
Тот, тяжело дыша, вошел в желтый салон, куда она последовала за ним,
тщательно притворив двери. Он бросился в кресло и сказал сдавленным голосом:
- Дело в шляпе. Я буду частным сборщиком. Она бросилась к нему на шею и
расцеловала его.
- Правда? Правда? - воскликнула она. - А я-то ничего не знаю! Ах, милый
мой муженек! Ну, рассказывай, рассказывай все по порядку.
Ей снова было пятнадцать лет; она ластилась к нему, она порхала вокруг
него, как цикада, обезумевшая от света и тепла. И Пьер, опьяненный победой,
излил перед ней душу. Он не упустил ни одной подробности. Он даже открыл ей
свои планы на будущее, позабыв о своем утверждении, что женщины ничего не
понимают в политике и что его жена ничего не должна знать, если он хочет
оставаться хозяином в доме. Фелисите, не сводя глаз с мужа, упивалась его
словами; она заставляла его повторять некоторые места рассказа, уверяя, что
не расслышала. И в самом деле, от радости у нее шумело в голове, и по
временам она глохла от счастья, теряла рассудок. Когда Пьер рассказал ей о
событиях в мэрии, она расхохоталась. Она пересаживалась с кресла на кресло,
передвигала мебель, не могла усидеть на месте. Наконец, после сорока лет
тягостных усилий, им удастся схватить фортуну за горло. Фелисите до того
обезумела, что забыла всякую осторожность.
- Ага, а ведь всем этим ты обязан мне! - торжествуя, воскликнула она. -
Если бы я тебе дала действовать по-своему, ты бы, как дурак, попал в лапы
мятежников. Дурачок, этим хищным зверям надо было отдать Гарсонне, Сикардо и
других.
Она рассмеялась, как девчонка, обнажая старческие, расшатанные зубы.
- Да здравствует Республика! Она очистила нам место.
Но Пьер нахмурился.
- Все ты, все ты! - бормотал он, - Вечно ты воображаешь, что все можешь
предвидеть. Это мне пришла мысль, что надо спрятаться. Разве женщины
что-нибудь смыслят в политике! Нет, старуха, если бы ты вела дело, мы
недалеко бы уехали.
Фелисите поджала губы. Она зашла слишком далеко, она забыла свою роль
молчаливой доброй феи. Но ее охватило глухое бешенство, как всегда, когда
муж подавлял ее своим превосходством. И она снова дала себе слово при случае
отплатить ему за все: она приберет его к рукам!
- Да, я и аабыл, - сказал Ругон, - господин Пейрот попал в переделку.
Грану видел, как он отбивался в руках мятежников.
Фелисите вздрогнула. Она как раз стояла у окна, с вожделением
поглядывая на окна сборщика податей. Ей захотелось взглянуть на них, потому
что к упоению торжеством у нее примешивалась зависть к этой прекрасной
квартире, обстановкой которой она мысленно уже давно пользовалась.
Она обернулась и сказала странным тоном:
- Так господин Пейрот арестован?
Она удовлетворенно улыбнулась, но потом яркая краска залила ей лицо. В
глубине души у нее мелькнуло жестокое желание: хорошо, если бы мятежники
убили его! Пьер, должно быть, прочел эту мысль в ее глазах.
- Чорт возьми! - пробормотал он. - Если бы в него попала какая-нибудь
шальная пуля, это бы нас устроило. Не пришлось бы смещать его, правда? И нас
нечем было бы попрекнуть.
Но Фелисите, более чувствительная, вздрогнула. Ей показалось, что она
только что приговорила этого человека к смерти. Если г-на Пейрота убьют, она
будет видеть его во сне, он станет являться ей. Теперь она украдкой
поглядывала на соседние окна глазами, полными сладострастного ужаса. И с
этого момента ее радость приобрела привкус какого-то преступного страха,
придававший ей еще большую остроту.
Между тем Пьер, излив душу, вспомнил и об оборотной стороне медали. Он
заговорил о Маккаре. Как отделаться от этого негодяя? Но Фелисите,
возбужденная успехом, воскликнула:
- Не все сразу! Мы сумеем заткнуть ему рот, чорт возьми! Найдем
какой-нибудь способ.
Она расхаживала взад н вперед, переставляя кресла, стирая пыль со
спинок. Вдруг она остановилась посреди комнаты и окинула долгим взглядом
мебель.
- Господи, - сказала она, - до чего все это безобразно! А ведь к нам
сейчас придут...
- Ерунда! - ответил Пьер, с великолепным равнодушием. - Мы переменим
все это.
Еще вчера преисполненный почтения к креслам и дивану, сегодня он уже
готов был топтать их ногами. Фелисите испытывала то же презрение; она даже
толкнула одно кресло, у которого не хватало колесика и которое не слушалось
ее.
В этот момент вошел Рудье. Фелисите показалось, что он стал гораздо
любезнее. Слова "сударь", "сударыня" звучали в его устах как восхитительная
музыка. Между тем завсегдатаи приходили один за другим, и гостиная быстро
наполнилась народом. Никто еще не знал подробностей ночных событий. Все
прибегали с выпученными глазами, принужденно улыбаясь, взволнованные
слухами, которые уже начали бродить по городу. Те, что накануне вечером так
стремительно покинули желтый салон, услыхав о приближении повстанцев, теперь
возвращались, шумливые, любопытные, назойливые, как рой мух, рассеянный
ветром. Некоторые не успели даже пристегнуть подтяжки. Они были в крайнем
нетерпении, но видно было, что Ругон ждет кого-то, прежде чем начать
рассказ. Он поминутно тревожно поглядывал на двери. Целый час пришедшие
обменивались многозначительными рукопожатиями, туманными поздравлениями;
восхищенный шепот говорил о сдержанной, смутной радости, которая ожидала
только повода, чтобы перейти в ликование.
Наконец появился Грану. Он на мгновение остановился на пороге, заложив
правую руку за борт застегнутого сюртука; его одутловатое бледное лицо
сияло, и он тщетно старался скрыть свое волнение, напуская на себя
торжественность. При его появлении все замолчали: чувствовалось, что сейчас
произойдет нечто необычайное. Пройдя через двойной ряд гостей, Грану
направился прямо к Ругону. Он протянул ему руку.
- Друг мой, - сказал он, - приношу вам глубочайшую признательность от
имени муниципального совета. Совет призывает вас возглавить его, пока не -
вернется наш мэр. Вы спасли Плассан! В переживаемое нами ужасное время нам
нужны люди, обладающие таким умом и таким высоким мужеством, как вы.
Придите...
Грану, произносивший наизусть маленькую речь, которую с большим трудом
сочинил по дороге от мэрии до улицы Банн, почувствовал, что память ему
изменяет. Но Ругон, заразившийся его волнением, прервал его и, пожимая ему
руки, лепетал:
- Спасибо, дорогой мой Грану, благодарю вас!..
Больше он ничего не нашелся сказать. Последовал оглушительный взрыв
восторга. Все ринулись к нему, протягивая руки; его осыпали похвалами,
поздравлениями, вопросами. Но Ругон сразу принял важную осанку и заявил, что
ему нужно несколько минут побеседовать с господами Грану и Рудье. Дело
прежде всего. Город в критическом положении! Все трое удалились в уголок
гостиной и там под сурдинку поделили между собою власть, а завсегдатаи
салона, держась на почтительном расстоянии, скрывая нетерпение, исподтишка
поглядывали на них с восхищением и любопытством. Ругону предоставлялся пост
председателя муниципальной комиссии, Грану назначался секретарем, что же
касается Рудье, то он становился командиром реорганизованной национальной
гвардии. Они поклялись во всем поддерживать друг друга и действовать
солидарно. Фелисите, подойдя к ним, вдруг спросила:
- А Вюйе?
Они переглянулись. Никто не видел Вюйе. На лице Ругона появилось
выражение беспокойства.
- Может быть, его увели вместе с остальными? - сказал он для
собственного успокоения.
Фелисите покачала головой. Не такой он человек, чтобы попасться. Если
его не видно и не слышно, значит, он затевает что-нибудь недоброе.
Дверь отворилась, и вошел Вюйе. Он смиренно раскланялся со своим
обычным подмигиванием и постной улыбкой псаломщика. Потом протянул свою
потную руку Ругону и остальным. Вюйе успел обделать все свои делишки. Он сам
отхватил себе кусок пирога, как сказала бы Фелисите. Он увидал в слуховое
окно погреба, что повстанцы арестовали почтмейстера, контора которого
находилась рядом с его книжной лавкой. И с раннего утра, в тот самый час,
когда Ругон усаживался в кресло мэра, он спокойно водворился в кабинете
почтмейстера. Он знал в лицо всех чиновников и, когда они пришли, заявил,
что будет заменять их начальника до его возвращения, так что им нечего
беспокоиться. Затем он принялся рыться в утренней почте с плохо скрытым
любопытством: он обнюхивал письма, видимо разыскивая среди них какое-то
одно, ему нужное. Должно быть, его новая должность благоприятствовала его
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145
146
147
148
149
150
151
152
153
154
155
156
157
158
159
160
161
162
163
164
165
166
167
168
169
170
171
172
173
174
175
176
177
178
179
180
181
182
183
184
185
186
187
188
189
190
191
192
193
194
195
196
197
198
199
200
201
202
203
204
205
206
207
208
209
210
211
212
213
214
215
216
217
218
219
220
221
222
223
224
225
226
227
228
229
230
231
232
233
234
235
236
237
238
239
240
241
242
243
244
245
246
247
248
249
250
251
252
253
254
255
256
257
258
259
260
261
262
263
264
265
266
267
268
269
270
271
272
273
274
275
276
277
278
279
280
281
282
283
284
285
286
287
288
289
290
291
292
293
294
295
296
297
298
299
300
301
302
303
304
305
306
307
308
309
310
311
312
313
314
315
316
317
318
319
320
321
322
323
324
325
326
327
328
329
330
331
332
333
334
335
336
337
338
339
340
341
342
343
344
345
346
347
348
349
350
351
352
353
354
355
356
357
358
359
360
361
362
363
364
365
366
367
368
369
370
371
372
373
374
375
376
377
378
379
380
381
382
383
384
385
386
387
388
389
390
391
392
393
394
395
396
397
398
399
400
401
402
403
404
405
406
407
408
409
410
411
412
413
414
415
416
417
418
419
420
421
422
423
424
425
426
427
428
429
430
431
432
433
434
435
436
437
438
439
440
441
442
443
444
445
446
447
448
449
450
451
452
453
454
455
456
457
458
459
460
461
462
463
464
465
466
467
468
469
470
471
472
473
474
475
476
477
478
479
480
481
482
483
484
485
486
487
488
489
490
491
492
493
494
495
496
497
498
499
500
501
502
503
504
505
506
507
508
509
510
511
512
513
514
515
516
517
518
519
520
521
522
523
524
525
526
527
528
529
530
531
532
533
534
535
536
537
538
539
540
541
542
543
544
545
546
547
548
549
550
551
552
553
554
555
556
557
558
559
560
561
562
563
564
565
566
567
568
569
570
571
572
573
574
575
576
577
578
579
580
581
582
583
584
585
586
587
588
589
590
591
592
593
594
595
596
597
598
599
600
601
602
603
604
605
606
607
608
609
610
611
612
613
614
615
616
617
618
619
620
621
622
623
624
625
626
627
628
629
630
631
632
633
634
635
636
637
638
639
640
641
642
643
644
645
646
647
648
649
650
651
652
653
654
655
656
657
658
659
660
661
662
663
664
665
666
667
668
669
670
671
672
673
674
675
676
677
678
679
680
681
682
683
684
685
686
687
688
689
690
691
692
693
694
695
696
697
698
699
700
701
702
703
704
705
706
707
708
709
710
711
712
713
714
715
716
717
718
719
720
721
722
723
724
725
726
727
728
729
730
731
732
733
734
735
736
737
738
739
740
741
742
743
744
745
746
747
748
749
750
751
752
753
754
755
756
757
758
759
760
761
762
763
764
765
766
767
768
769
770
771
772
773
774
775
776
777
778
779
780
781
782
783
784
785
786
787
788
789
790
791
792
793
794
795
796
797
798
799
800
801
802
803
804
805
806
807
808
809
810
811
812
813
814
815
816
817
818
819
820
821
822
823
824
825
826
827
828
829
830
831
832
833
834
835
836
837
838
839
840
841
842
843
844
845
846
847
848
849
850
851
852
853
854
855
856
857
858
859
860
861
862
863
864
865
866
867
868
869
870
871
872
873
874
875
876
877
878
879
880
881
882
883
884
885
886
887
888
889
890
891
892
893
894
895
896
897
898
899
900
901
902
903
904
905
906
907
908
909
910
911
912
913
914
915
916
917
918
919
920
921
922
923
924
925
926
927
928
929
930
931
932
933
934
935
936
937
938
939
940
941
942
943
944
945
946
947
948
949
950
951
952
953
954
955
956
957
958
959
960
961
962
963
964
965
966
967
968
969
970
971
972
973
974
975
976
977
978
979
980
981
982
983
984
985
986
987
988
989
990
991
992
993
994
995
996
997
998
999
1000