своему возлюбленному; казалось, ей хотелось перед тем, как сойти в могилу,
испить до дна все те радости, которых она едва успела коснуться устами;
казалось, она сердится, что не может сразу познать всю их мучительную,
неведомую сладость. Мьетта угадывала, что за поцелуем скрывается еще что-то,
и это неизвестное пугало и в то же время притягивало ее пробуждающиеся
чувства.
Вся во власти Сильвера, она сама готова была просить его сорвать
последний покров, с наивным бесстыдством невинности. А он, обезумев от ее
ласки, упиваясь счастьем, обессилев, не хотел ничего большего, как будто
даже не верил, что могут быть еще другие наслаждения.
Когда у Мьетты захватило дыхание, когда она почувствовала, что жгучая
радость первого объятия понемногу слабеет, она шепнула Сильверу:
- Нет, я не хочу умирать, пока ты меня не полюбишь по-настоящему. Я
хочу, чтобы ты любил меня еще сильнее...
Она не находила слов, и не потому, чтобы ей мешала стыдливость, но
потому, что сама не сознавала, чего хочет, Она вся дрожала от страстного
волнения, от беспредельной жажды счастья.
В своей наивности она готова была топать ногами от нетерпения, как
ребенок, которому не дают игрушку.
- Люблю тебя! люблю тебя! - шептал, изнемогая, Сильвер.
Но Мьетта качала головой: неправда, он что-то скрывает от нее. Тайный
инстинкт здоровой натуры говорил ей о царящем в природе законе продолжения
жизни, и она отказывалась умереть, не познав его власти. И этот протест
крови и нервов против смерти наивно проявлялся в трепете горячих рук, в
бессвязном лепете и мольбе.
Наконец она затихла, уронила голову на плечо Сильвера и замерла.
Склонившись к ней, он целовал ее долгими поцелуями. А она наслаждалась ими,
пытаясь вникнуть в их смысл, постичь их тайную сладость. Она прислушивалась,
старалась проследить, как трепет пробегает по жилам, спрашивая себя, такова
ли любовь, такова ли страсть. Ее охватила истома, и она задремала, но и во
сне чувствовала ласки Сильвера. Он закутал ее в большой красный плащ и сам
прикрылся его полой. Им не было холодно. Скоро он догадался по ровному
дыханию Мьетты, что она заснула, и обрадовался при мысли, что после отдыха
они смогут бодро продолжать путь. Он решил дать ей поспать часок. Небо все
еще было темное, и только на востоке чуть заметная бледная полоска возвещала
приближение дня. Где-то позади них был, по-видимому, сосновый лес, и Сильвер
прислушивался к музыке его пробуждения в первом дыхании зари. Колокола
продолжали плакать в дремотном утреннем воздухе, и плач их баюкал сон
Мьетты, подобно тому как раньше вторил ее любовному смятению.
До этой тревожной ночи Сильвер и Мьетта любили друг друга той нежной,
идиллической любовью, какая рождается порой у обездоленных, у чистых
сердцем, в рабочей среде, где еще встречается простодушная любовь
древнегреческих мифов.
Мьетте было всего девять лет, когда ее отца сослали на каторгу за
убийство жандарма. Процесс Шантегрейля прогремел по всему краю. Браконьер не
скрывал, что убил жандарма, но клялся, что жандарм сам целился в него. "Я
просто успел выстрелить раньше, чем он, - уверял Шантегрейль, - я защищался;
это не убийство, а дуэль". Разубедить его было невозможно. Тщетно
председатель суда втолковывал ему, что жандарм имеет право стрелять в
браконьера, браконьер же не смеет стрелять в жандарма. Шантегрейль избежал
гильотины только благодаря своей искренней убежденности и прежней хорошей
репутации. Когда к нему, перед отправкой в Тулон, привели дочь, он плакал,
как ребенок. Девочка, еще в колыбели лишившаяся матери, осталась жить с
дедом в деревне Шаваноз, в ущельи Сейльи. Когда браконьера сослали, они
стали питаться подаянием. Охотники, жители Шаваноза, помогали несчастной
семье каторжника, но старик скоро умер от горя, Мьетта осталась одна и,
вероятно, пошла бы просить милостыню, если бы соседки не вспомнили, что у
девочки есть тетка в Плассане. Какая-то добрая душа взялась отвезти Мьетту к
тетке, которая встретила племянницу не слишком радушно.
Евлалия, жена кожевника Ребюфа, урожденная Шантегрейль, была крупная
черноволосая властная женщина, заправлявшая всем в доме. В предместье
говорили, что она вертит мужем, как хочет. И действительно, Ребюфа, скупой,
жадный до работы и до денег, питал какое-то особое почтение к этой высокой
сварливой бабе, на редкость выносливой, бережливой и неприхотливой.
Благодаря ей семья процветала. Когда муж вечером, вернувшись с работы,
застал дома Мьетту, он начал было ворчать, но жена живо заткнула ему рот,
сказав своим грубым голосом:
- Ничего, девчонка здоровая, она заменит работницу; мы будем ее кормить
и сэкономим на жалованьи.
Такой расчет пришелся по сердцу Ребюфа. Он даже ощупал руки Мьетты и с
удовлетворением заявил, что она очень крепкая для своего возраста. Мьетте
было всего девять лет. На следующий день он дал девочке, работу. На юге
женский труд далеко не так тяжел, как на севере. Женщины редко копают землю
и таскают тяжести; они вообще не выполняют мужской работы. Их дело - вязать
снопы, собирать маслины и тутовые листья; самое трудное - это полоть. Мьетта
работала охотно. Жизнь на вольном воздухе нравилась ей и была ей на пользу.
Пока тетка была жива, девочке жилось хорошо. Несмотря на свою грубость,
Евлалия любила Мьетту как дочь и не допускала до тяжелой работы, которую
Ребюфа пытался иногда взвалить на нее.
- Нечего сказать, ловко придумал! - кричала она. - Дурак ты, что ли? Не
понимаешь, что если она сегодня надорвется, так завтра совсем не сможет
работать.
Этот довод убеждал Ребюфа, он смирялся и сам тащил груз, который
собирался было взвалить на детские плечи Мьетты.
Мьетта была бы совсем счастливой под тайным покровительством тетки
Евлалии, если бы не преследования двоюродного брата, шестнадцатилетнего
Жюстена, который возненавидел девочку и в часы досуга всеми силами старался
отравить ей жизнь. Когда ему удавалось оклеветать Мьетту так, чтобы ей
досталось, он бывал чрезвычайно рад. Он наступал ей на ногу, грубо толкал
ее, словно невзначай, и при этом злорадно хихикал. В таких случаях Мьетта
молча, с достоинством смотрела на него в упор своими большими черными
детскими глазами, сверкающими гневом, и трусливый мальчишка невольно
переставал ухмыляться. В сущности, он побаивался ее.
Мьетте шел одиннадцатый год, когда тетка Евлалия внезапно скончалась. С
этого дня все в доме переменилось. Ребюфа мало-помалу начал обращаться с
Мьеттой как с батрачкой; он взвалил на нее всю черную работу, пользовался ею
как рабочим скотом. Она не жаловалась, считая, что обязана уплатить долг
благодарности. По вечерам, разбитая усталостью, она плакала, вспоминая
тетку, эту суровую женщину, скрытую доброту которой она оценила только
сейчас. Впрочем, Мьетта не гнушалась никакой работой, даже самой тяжелой. Ее
восхищали проявления силы, и она гордилась своими крепкими руками и широкими
плечами. Но ее огорчало недоверие дяди, его постоянные попреки, его тон
недовольного хозяина. Теперь она была чужая в доме. Но и с чужой не
обращаются так, как обращались с ней. Ребюфа бессовестно эксплоатировал
бедную маленькую родственницу, которую оставил у себя потому, что это ему
было выгодно. Своим трудом она десять раз окупила его жестокое
гостеприимство, но не проходило дня, чтобы он не попрекнул племянницу куском
хлеба. Особенно изощрялся Жюстен. После смерти матери, когда девочка
оказалась беззащитной, он направил всю свою злобную изобретательность на то,
чтобы сделать ей жизнь невыносимой. Самая жестокая пытка, которую он мог
придумать, состояла в том, чтобы твердить Мьетте об ее отце. Тетка строго
запретила упоминать при Мьетте о каторге и каторжниках, и бедная девочка,
при жизни тетки мало соприкасавшаяся с людьми, даже не понимала как следует
значения этих слов. Жюстен объяснил ей все и по-своему рассказал про
убийство жандарма и про суд над Шантегрейлем. Он так и сыпал ужасными
подробностями: каторжникам приковывают к ноге пушечное ядро; они работают по
пятнадцати часов в сутки; ни один не выживает. Нет ничего на свете страшнее
каторги, - и, смакуя, он описывал все ее ужасы.
Мьетта слушала, цепенея от страха, обливаясь слезами. Но иногда она
приходила в бешенство, и тогда Жюстен быстро отскакивал от нее, опасаясь ее
сжатых кулаков. Он наслаждался этими жестокими разоблачениями. Когда отец
набрасывался на девочку из-за какой-нибудь мелочи, Жюстен принимал его
сторону, радуясь, что может безнаказанно оскорблять ее. Если же Мьетта
пыталась оправдываться, он заявлял:
- Будет тебе. Яблочко от яблони недалеко падает. Ты кончишь на каторге,
как твой отец.
И Мьетта рыдала, глубоко уязвленная, охваченная стыдом, не в силах
защитить себя.
Она уже начинала превращаться во взрослую девушку. Она рано созрела и
переносила все издевательства с удивительной стойкостью. Она редко падала
духом, да и то лишь тогда, когда Жюстен своими оскорблениями ранил ее
врожденную гордость. Скоро Мьетта научилась без слез переносить постоянные,
нападки дрянного мальчишки, а он хотя и дразнил ее, но с опаской, зная, что
она может броситься на него с кулаками. Она заставляла его замолчать, глядя
на него в упор. Не раз у нее являлся соблазн убежать из Жа-Мейфрена, не она
отгоняла эту мысль из гордости, не желая признать себя побежденной. В конце
концов она зарабатывает свой хлеб, она не из милости живет у Ребюфа, - это
сознание удовлетворяло ее самолюбие. И она оставалась для того, чтобы
продолжать борьбу, напрягая все силы, живя постоянной мыслью о самозащите.
Мьетта взяла за правило молчать и делать, свое дело, отвечая немым
презрением на насмешки. Она понимала, что дяде выгодно ее держать и он не
станет слушать наговоры Жюстена, который спит и видит, чтобы Мьетту выгнали
из дому. Она бросала им вызов, не уходя по собственной воле.
Долгие часы упрямого молчания Мьетта посвящала странным мечтам. Ее
жизнь протекала за оградой Жа-Мейфрена, вдали от людей, и, подрастая, Мьетта
прониклась духом протеста, у нее образовались собственные взгляды на вещи,
от которых, наверное, пришли бы в ужас жители предместья.. Больше всего ее
занимала судьба отца. В ее памяти всплы= вали слова Жюстена. В конце концов
она примирилась с мыслью, что отец совершил убийство. Она решила, что отец
правильно поступил, застрелив жандарма, который собирался его убить. Один
землекоп, работавший в Жа-Мейфрене рассказал ей, как было дело, и с тех пор
Мьетта, когда она изредка выходила из дому, даже не оборачивалась, если
мальчишки кричали ей вслед - "Эй, ты, Шантегрейль!"
Она лишь ускоряла шаг, стиснув зубы и гневно сверкая черными глазами. И
только придя домой и заперев за собой калитку, она бросала на толпу
мальчишек один-единственный долгий взгляд. Она легко могла бы ожесточиться,
проникнуться дикой злобой отверженца, если бы в ней по временам не
пробуждался ребенок. Ведь ей было всего одиннадцать лет, и когда она
по-детски предавалась горю, ей становилось легче. Она плакала, она стыдилась
отца, стыдилась самой себя. Чтобы выплакаться вволю, она забивалась в сарай,
понимая, что надо скрывать слезы, иначе ее будут мучить еще сильнее.
Наплакавшись досыта, она шла на кухню, умывалась холодной водой и принимала
прежний замкнутый вид. Но Мьетта пряталась не только из страха; сильная не
по летам, она гордилась своей силой и не желала казаться ребенком. С годами
она должна была бы озлобиться. Но ее спасло то, что она встретила на своем
пути ласку, в которой так нуждалась ее любящая натура.
Колодец во дворе дома, где жили старуха Дида и Сильвер, принадлежал
двум смежным владениям. Стена Жа-Мейфрена перерезала его надвое. Раньше, еще
до того, как участок Фуков слился с соседней усадьбой, огородники ежедневно
брали воду в этом колодце. Но он находился далеко от служб, и после покупки
участка обитатели Жа-Мейфрена, у которых были другие, более удобные водоемы,
почти перестали им пользоваться. Зато по ту сторону стены ежедневно слышался
скрип журавля: это Сильвер качал воду для тети Диды.
Как-то раз колодезный журавль сломался. Молодой каретник вытесал новый
крепкий дубовый журавль и решил приладить его вечером, после работы. Для
этого ему пришлось влезть на стену. Окончив работу, он отдыхал, сидя верхом
на стене и с любопытством глядя на обширную усадьбу Мейфрена. Его внимание
привлекла крестьянка, половшая грядки в нескольких шагах от него. Стоял
июль, и было знойно, хотя солнце уже близилось к закату. Крестьянка сняла
кофту и осталась в белом лифчике и цветной косынке, наброшенной на плечи.
Рукава рубашки были засучены по локоть. Она сидела на корточках, и вокруг
нее круто топорщились складки синей холщовой юбки, помочи которой
перекрещивались на спине. Передвигаясь на коленях, крестьянка ловко вырывала
сорные травы и бросала их в кошелку. Сильвер видел только, как мелькали ее
обнаженные руки, опаленные солнцем, хватая то тут, то там еще не вырванные
сорняки. Он с интересом следил за быстрой игрой ее рук, и ему нравилось, что
они такие крепкие и проворные. Она насторожилась, когда Сильвер перестал
работать и стук молотка прекратился, но потом сразу опустила голову, прежде
чем он успел разглядеть ее черты. Это пугливое движение заинтересовало его,
и он остался на стене. Он с юношеским любопытством поглядывал на нее,
бессознательно насвистывая и отбивая такт долотом, которое держал в руке,
как вдруг оно выскользнуло, упало по ту сторону стены, ударилось о край
колодца и отскочило на несколько шагов. Сильвер, нагнувшись, смотрел на
долото, не зная, спуститься ли ему за ним. Но, очевидна крестьянка уголком
глаза следила за юношей: она встала, не говоря ни слова, подняла долото и
протянула его Сильверу Тут он увидел, что перед ним подросток. Он удивился и
немного смутился. Освещенная красными лучами заката девочка старалась
дотянуться до него. Стена в этом месте была низкая, но все же слишком высока
для нее. Сильвер перевесился через край стены, а крестьяночка встала на
цыпочки. Они ничего не говорили, только глядели друг на друга, смущенно
улыбаясь. Сильверу хотелось, чтобы она подольше оставалась в этой позе,
обратив к нему прелестное личико; ее огромные черные глаза и алые губы
поразили и взволновали его. Сильвер еще ни разу не видел девушек так близко;
он и не подозревал, что глаза и рот могут быть так привлекательны. Все в ней
казалось ему очаровательным - и цветная косынка, и белый лифчик, и синяя
юбка с помочами, которые натянуло поднявшееся плечо. Его взгляд скользнул по
руке, протягивающей инструмент: до локтя она была золотисто-смуглая, как бы
одетая в загар, но дальше, в тени засученного рукава, Сильвер разглядел
обнаженное округлое предплечье, белое, как молоко. Он смутился, нагнулся еще
ниже и, наконец, схватил долото. Крестьяночка тоже сконфузилась. Оба замерли
в тех же позах, продолжая улыбаться, - девочка стоя внизу и подняв голову,
юноша полулежа на гребне стены. Они не знали, как им разойтись. Они еще не
обменялись ни единым словом. Сильвер забыл даже поблагодарить ее.
- Как тебя зовут? - спросил он.
- Мария, - ответила крестьяночка, - но меня все зовут Мьеттой.
Она поднялась на цыпочках и спросила звонким, отчетливым голосом: - А
тебя?
- Меня зовут Сильвер, - ответил молодой рабочий.
Наступило молчание; оба с удовольствием прислушивались к звуку своих
имен.
- Мне пятнадцать лет, - продолжал Сильвер. - А тебе?
- Мне будет одиннадцать в день всех святых, - ответила Мьетта.
Сильвер сделал удивленный жест.
- Вот оно что, - засмеялся он. - А я-то подумал, что ты уже взрослая
девушка... у тебя такие здоровые руки.
Она тоже засмеялась, глядя на свои руки. Больше они ничего не сказали.
Они еще долго глядели друг на друга к улыбались, но Сильверу, невидимому,
больше не о чем было ее спрашивать, и Мьетта спокойно отошла от стены и
принялась полоть, не поднимая головы. А он все еще медлил на стене. Солнце
садилось, косые лучи тянулись по желтому полю ЖаМейфрена. Земля пылала.
Казалось, по ней пробегает пламя пожара, и сквозь эту огненную завесу
Сильвер видел крестьяночку, сидящую на корточках; ее голые руки снова
замелькали в быстрой игре. Синяя холщовая юбка словно выцвела, отблески
заката сверкали на бронзовых руках. Наконец Сильверу стало неловко, что он
так долго задерживается, и он спустился со стены.
Вечером Сильвер, захваченный этим приключением, начал расспрашивать
тетю Диду. Быть может, она знает, кто эта девочка Мьетта с такими черными
глазами и таким алым ртом. Но с тех пор как тетя Дида переселилась в домик в
тупике св. Митра, она ни разу не заглядывала за стену своего дворика. Эта
стена представлялась ей непреодолимой преградой, отрезавшей ее от прошлого.
Она не знала, да и не желала знать, что творится теперь по ту сторону стены,
в бывших владениях Фуков, где она похоронила свою любовь, свое сердце, свою
плоть. При первом же вопросе Сильвера она взглянула на него с детским
испугом. Неужели он потревожит пепел угасших дней, неужели заставит ее
плакать, как ее сын Антуан?
- Не знаю, - торопливо сказала она, - я теперь не выхожу из дому, я
никого не вижу.
Сильвер с нетерпением ждал следующего дня. Придя на работу, он завел
разговор с товарищами по мастерской. Он не стал рассказывать им о своей
встрече с Мьеттой, но упомянул вскользь о девочке, которую видел издали в
Жа-Мейфрене.
- Э, да это Шантегрейль! - воскликнул один из рабочих.
Сильверу больше не пришлось спрашивать, товарищи сами рассказали ему
всю историю браконьера Шантегрейля и его дочери Мьетты, проявляя
бессмысленную злобу, с какой толпа всегда относится к отверженным. Особенно
жестоко они отзывались о девочке. У них не было для нее другого названия,
кроме как "дочь каторжника", как будто этого было достаточно, чтобы обречь
невинного ребенка на вечный позор.
Каретник Виан, честный и добродушный человек, в конце концов прикрикнул
на них.
- Замолчите вы, злые языки! - сказал он, швырнув на землю оглоблю,
которую держал в руках. - Как вам не стыдно так нападать на ребенка! Я знаю
эту девочку, она очень скромная на вид, и мне говорили, что она никогда не
отлынивает от дела и сейчас уже работает не хуже взрослой женщины. У нас тут
есть лодыри, которые ей и в подметки не годятся. Даст бог, она найдет себе
хорошего мужа и тот положит конец всем этим гнусным сплетням.
Сильвер, потрясенный шутками и руганью рабочих, при словах Виана
почувствовал, как слезы подступают у него к глазам. Но он не сказал ни
слова. Он схватил молот, лежавший возле него, и стал изо всех сил бить им по
ступице колеса.
Вечером, возвратись из мастерской, Сильвер побежал к стене и взобрался
на нее. Он застал Мьетту за тем же занятием, что и накануне. Он окликнул ее.
Она подошла, застенчиво улыбаясь, с прелестным смущением ребенка, который
вырос, не зная ласки.
- Тебя зовут Шантегрейль, да? - спросил он ее в упор. Она отшатнулась,
перестала улыбаться, глаза ее потемнели,
стали жесткими, засверкали недоверием. Значит, и он будет обижать ее,
как другие. Не отвечая, она отвернулась от него, но Сильвер, пораженный
внезапной переменой в ее лице, быстро добавил:
- Пожалуйста, не уходи... Я вовсе не хотел тебя огорчить... Мне так
много надо тебе сказать...
Она подошла, но недоверчиво. Сильвер, решивший высказать ей все, что
переполняло его сердце, молчал, не зная, с чего начать, боясь, как бы снова
не задеть больного места.
- Хочешь, будем друзьями? - сказал он взволнованно, вкладывая всю душу
в эти слова.
Удивленная Мьетта вскинула на него глаза; они были влажные,
улыбающиеся. Сильвер поспешно добавил:
- Я знаю, что тебя обижают. Надо с этим покончить. Теперь я буду
защищать тебя, ладно?
Девочка просияла. Дружба, которую ей предлагали, спасет ее от злых
мыслей, от затаенной ненависти. Но она покачала головой и сказала:
- Нет, я не хочу, чтобы ты дрался из-за меня. Со всеми ведь не
справишься. И потом есть люди, от которых ты все равно не можешь меня
защитить.
Сильверу хотелось крикнуть, что он защитит ее ото всех на свете, но она
остановила его ласковым жестом.
- Довольно с меня и того, что ты мой друг.
Они разговаривали еще несколько минут, совсем тихо. Мьетта рассказала
Сильверу о дяде и двоюродном брате. Она очень боялась, что они увидят, как
он сидит здесь верхом на стене, Жюстен не даст ей проходу, если у него в
руках будет оружие против нее. Она говорила о своих опасениях со страхом
школьницы, повстречавшейся с подругой, с которой мать запретила ей водиться.
Сильвер понял одно, - ему не легко будет встречаться с Мьеттой. Это его
огорчило. Все же он обещал ей, что больше не будет взбираться на стену.
Они стали придумывать, где бы им увидеться, но Мьетта вдруг крикнула,
чтобы он поскорей уходил: Жюстен шел по двору, направляясь к колодцу.
Сильвер живо спрыгнул со стены и, очутившись на своем дворике, стал
прислушиваться, досадуя, что ему пришлось бежать. Через несколько минут он
отважился снова взобраться на стену и заглянуть в усадьбу Жа-Мейфрен, но,
увидав, что Жюстен разговаривает с Мьеттой, быстро убрал голову. На другой
день ему не удалось увидать ее даже издали: должно быть, она кончила
работать в этой части огорода. Прошла неделя, а приятели так и не смогли об-
меняться ни единым словом. Сильвер был в отчаянии: он уже подумывал о том,
чтобы попросту пойти к Ребюфа и вызвать Мьетту.
Общий колодец был довольно велик, но не слишком глубок. Края его
образовывали широкий полукруг по обеим сторонам стены; вода была всего в
трех-четырех метрах от его края. В этой спокойной влаге отражались оба
отверстия колодца, два полумесяца, которые пересекала черней линией тень,
отбрасываемая стеной. Наклонившись над колодцем, можно было в потемках
увидеть два зеркала необычайного блеска и чистоты. Солнечным утром, когда
капли, стекающие с веревки, не возмущали поверхности, оба зеркала, оба
отражения неба светились в зеленоватой воде, где с необычайной четкостью
вырисовывалась листва плюща, вьющегося по стене над колодцем.
Как-то раз поутру, выйдя за водой для тети Диды и ухватившись за
веревку, Сильвер невзначай наклонился над колодцем. Он вздрогнул и замер на
месте. Ему показалось, что в глубине колодца он видит лицо Мьетты, что она,
улыбаясь, смотрит на него. Но он дернул веревку, возмутил воду, и
помутневшее зеркало уже ничего не отражало. Сильвер подождал, пока
успокоится вода; сердце у него билось, он боялся шелохнуться. Мало-помалу
круги на воде стали расширяться, и перед ним снова возникло видение. Оно
дрожало, колыхалось на поверхности, и движение воды придавало чертам
какую-то призрачную прелесть. Наконец отражение установилось. Сильвер увидел
улыбающееся личико Мьетты, ее стан, ее цветной платок, белый лифчик и синие
помочи. А во втором зеркале он увидел себя. Тогда, догадавшись, что они
видят друг друга, оба стали кивать головой. Некоторое время они молчали.
Потом поздоровались:
- Добрый день, Сильвер.
- Добрый день, Мьетта.
Непривычный звук голосов удивил их. В этой сырой яме они звучали
приглушенно и необыкновенно мягко. Казалось, они доносятся откуда-то
издалека, как по вечерам далекое пение с полей. Они поняли, что расслышат
друг друга, даже если будут говорить шопотом. Колодец гудел при малейшем
шорохе.
Облокотившись на каменную закраину и глядя друг на друга, они стали
беседовать. Мьетта рассказала ему все свои огорчения за эту неделю. Она
работала на другом конце сада и могла приходить сюда только рано утром. При
этом она сделала недовольную гримаску. Сильвер разглядел ее и ответил
досадливым кивком головы. Они поверяли друг другу свои дела, как будто
сидели рядом, их мимика соответствовала их словам. Не беда, что их разделяет
стена, ведь они видят друг друга в таинственной глубине колодца.
- Я знаю, - продолжала Мьетта, делая лукавое лицо, - что ты каждый день
в одно и то же время ходишь за водой. Мне слышно из дома, как скрипит
журавль. И знаешь, что я придумала, - я сказала им, что лучше варить овощи в
колодезной воде. Теперь я буду приходить сюда по утрам в одно время с тобой,
буду здороваться с тобой, и никто об этом не узнает.
Она засмеялась, простодушно радуясь своей выдумке, и добавила:
- Мне и в голову не приходило, что мы можем увидеть друг друга в воде.
И в самом деле, это была неожиданная радость. Оба были в восторге. Они
говорили только для того, чтобы видеть, как шевелятся губы. В обоих было еще
очень много ребяческого, и новая игра забавляла их. Они на разные голоса
пообещали друг другу никогда не пропускать утреннего свидания. Но вот Мьетта
решила, что ей пора уходить, и сказала Сильверу, чтобы он тащил ведро. Но он
медлил, не решаясь дернуть веревку. Мьетта все еще стояла, наклонившись над
колодцем, он смотрел на ее улыбающееся лицо, и ему было жаль разбить ее
улыбку. Он слегка качнул ведром, вода задрожала, улыбка потускнела. Сильвер
замер: он испугался, ему показалось, что он огорчил Мьетту и она плачет. Но
Мьетта кричала: "Ну, что же ты, ну!" - она смеялась, и эхо повторяло ее смех
звонкими раскатами. Она с шумом спустила ведро и подняла в колодце настоящую
бурю. Все скрылось в черной воде. Тут и Сильвер стал наполнять свои кувшины,
прислушиваясь к шагам Мьетты, удаляющимся от стены.
С этого дня они ни разу не пропустили утреннего свидания у колодца. Эта
спящая вода, эти прозрачные зеркала, в которых они любовались своим
отражением, придавали их встречам особую прелесть; их живое, ребяческое
воображение долгое время довольствовалось ими. Они вовсе не стремились
встречаться лицом к лицу. Им казалось гораздо забавнее пользоваться колодцем
как зеркалом и поверять свои утренние приветствия его звонкому эху. Вскоре
колодец стал их добрым другом. Они любили наклоняться над тяжелой
неподвижной гладью, похожей на расплавленное серебро. Внизу, в таинственном
полумраке, пробегали зеленые блики, превращая сырую яму в лесную прогалинку.
Их лица выглядывали из зеленого гнездышка, устланного мхом, овеянного
прохладою листьев и воды. А неведомая глубина колодца, этой опрокинутой
башни, над которой они наклонялись с легкой дрожью, притягивала их, и к их
веселости примешивался приятный страх. Их охватывало безумное желание
спуститься в колодец на большие камни, выступающие полукругом всего в
нескольких сантиметрах от воды; на них можно было бы сидеть, как на
скамейке, свесив ноги в воду, и болтать целыми часами, - никому и в голову
не пришло бы искать их там. Но когда они думали о том, что таится внизу, им
становилось жутко: нет, достаточно уж того, что их отражения спускаются
туда, в глубину, в зеленый сумрак, где странные отсветы переливаются на
камнях, где из темных углов доносятся загадочные шумы. Мьетту и Сильвера
особенно смущали эти шумы, исходящие из незримой глубины; нередко им
мерещилось, что кто-то откликается на их голоса; они замолкали и
прислушивались к необъяснимым, тихим жалобам; в стенах колодца медленно
просачивалась влага, тихо вздыхал воздух, капли, скользя по камням, падали
гулко, как рыдания. Чтобы успокоиться, Мьетта и Сильвер ласково кивали друг
другу. Колодец очаровывал их, и в его очаровании, заставлявшем их склоняться
над ним, как и во всяких чарах, таился страх. Но он продолжал оставаться их
другом. И притом, какой превосходный предлог для свиданий! Жюстен, следивший
за каждым шагом Мьетты, не догадывался, почему она каждое утро так охотно
ходит за водой. Иногда издали он видел, что Мьетта медлит, перегнувшись
через край колодца, и бормотал: "Вот лентяйка, балуется там, мутит воду". Да
и как ему было догадаться, что по ту сторону стены стоит влюбленный парень,
любуется в воде ее улыбкой и говорит: "Пусть только эта скотина Жюстен
посмеет тебя обидеть! Ему придется иметь дело со мной".
Больше месяца длилась эта игра. Стоял июль. С утра палил зной; что за
наслаждение прибегать сюда, в эту влажную прохладу! Как приятно обдувало
лицо холодное дыхание колодца, как хорошо было любить друг друга над
ключевой водой, в час, когда небо горит пожаром! Мьетта бежала прямо по
жнивью, она задыхалась от бега, мелкие колечки кудрей выбивались на лбу и
висках. Поставив кувшин на закраину, она наклонялась над водой,
раскрасневшаяся, растрепанная, трепещущая от смеха. А Сильвер, почти всегда
приходивший первым, внезапно увидав ее в воде, испытывал такое же острое
чувство, как если бы она бросилась ему на шею на повороте тропинки. Кругом
звенело и ликовало ясное утро. Поток горячего света, пронизанный жужжанием
насекомых, струился на старую стену, на журавль, на закраину колодца. Но они
уже не замечали ни утренних лучей, ни миллионов голосов, поднимающихся с
земли; скрытые в своем зеленом убежище глубоко под землей, в таинственной,
чуть страшной яме, они забывали обо всем, наслаждаясь прохладой и
полумраком, трепеща от радости.
Но в иные утра Мьетта, не склонная по своему темпераменту к долгим
созерцаниям, принималась шалить: она дергала веревку и нарочно разбрызгивала
воду, разбивая ясные зеркала и искажая отражения. Сильвер убеждал ее
успокоиться. Более страстный и более замкнутый, чем она, он не знал большего
наслаждения, чем любоваться лицом подруги, отраженным в воде с необычайной
четкостью. Но Мьетта не слушалась, она смеялась и нарочно говорила грубым
голосом, страшным голосом людоеда, который смягчало и приглушало эхо.
- Нет! Нет! - сердито повторяла она. - Сегодня я тебя не люблю.
Посмотри, какие я строю рожи. Правда, я уродина?
И она хохотала, глядя, как их лица расширяются, расплываясь на
поверхности воды.
Но как-то раз она рассердилась всерьез. Однажды утром Сильвера не
оказалось на месте, и она прождала его добрых пятнадцать минут, напрасно
скрипя журавлем. Когда она, наконец, потеряла терпение и собралась уходить,
прибежал Сильвер. Увидев его, Мьетта подняла в колодце настоящую бурю. Она с
раздражением размахивала ведром, и черная вода кружилась и плескалась о
камни.
Напрасно Сильвер пытался ей объяснить, что тетя Дида задержала его. На
все его оправдания Мьетта возражала:
- Нет, ты меня обидел, я не хочу больше тебя видеть.
Бедный юноша печально смотрел в темную яму, полную жалобных шумов, где,
бывало, его встречало светлое видение на поверхности дремлющей глади. Он
ушел, так и не увидев Мьетты. На другой день он пришел на полчаса раньше и
грустно смотрел в колодец, ничего не ожидая, говоря себе, что упрямица,
наверно, не придет, как вдруг Мьетта, подстерегавшая его по ту сторону
стены, с громким хохотом нагнулась над водой. Все было забыто.
Здесь были свои драмы и свои комедии, и колодец участвовал в них. Его
ясные зеркала и мелодичное эхо благоприятствовали расцвету их нежности.
Мьетта и Сильвер одарили колодец призрачной жизнью, наполнили его своей
молодой любовью, и еще долго после того, как прекратились их встречи у
колодца, Сильвер, качая по утрам воду, все время ожидал увидеть смеющееся
лицо Мьетты в дрожащем полумраке, еще взволнованном той радостью, какую они
вселили в него.
Этот месяц расцвета их детской нежности спас Мьетту от ее немого
отчаяния. Она чувствовала, что в ней возрождается потребность любить,
счастливая беззаботность ребенка, подавленная озлобленным одиночеством, в
котором протекала ее жизнь. Теперь девочка знала, что она кому-то дорога,
что она не одна на свете, и эта уверенность помогала ей переносить
преследования Жюстена и мальчишек предместья. В ее сердце, не умолкая,
звенела песня, заглушавшая их гиканье. Она вспоминала об отце с нежностью,
умилением и перестала мечтать о жестокой мести. Зарождающаяся любовь
прогоняла злую лихорадку, как ясная утренняя заря. Вместе с тем у Мьетты
появилась хитрость влюбленной девушки. Она поняла, что ей нужно по-прежнему
хранить вид молчаливого протеста, чтобы не вызвать подозрений у Жюстена. Но,
несмотря на все это, глаза ее излучали нежность, даже когда негодный
мальчишка издевался над ней, - она разучилась смотреть на него, как прежде,
мрачным, жестким взглядом. Он слышал, как она что-то мурлычет по утрам, за
завтраком.
- Уж больно ты весела, Шантегрейль, - говорил он, подозрительно
поглядывая на нее. - Тут что-то не чисто.
Она пожимала плечами, а внутренне трепетала от страха и спешила
вернуться к своей роли негодующей жертвы. Но хотя Жюстен и догадывался, что
у нее появились какие-то тайные радости, он долго не мог проследить, каким
образом его жертва ускользнула от него.
Сильвер также был глубоко счастлив. Ежедневные встречи с Мьеттой давали
ему пищу для размышлений в унылые часы, которые он проводил дома. Вся его
одинокая жизнь, долгие молчаливые вечера наедине с тетей Дидой освещались
воспоминанием об утреннем свидании, которое он старался восстановить в
мельчайших подробностях. Он был переполнен своим чувством и еще больше
замкнулся в монашеской жизни, которую они вели с бабушкой. Сильвер по
природе любил укромные уголки, уединение, где он мог мирно жить, погруженный
в свои мысли. В ту пору он жадно проглатывал все случайные книги, какие ему
удавалось разыскивать у старьевщиков предместья, и это самообразование
привело его к своеобразной и возвышенной социальной религии. Хаотическое,
плохо усвоенное чтение, лишенное твердого фундамента, рисовало ему жизнь, и
особенно женщин, в свете суетности и чувственных страстей, и это могло бы
смутить его ум, если бы сердце оставалось неудовлетворенным.
Но вот явилась Мьетта, и Сильвер принял ее сначала как друга, а потом
как радость и цель всей своей жизни. Вечером, удалившись в свою каморку и
повесив лампу у изголовья кровати, Сильвер обретал Мьетту на каждой странице
ветхого, запыленного томика, который он выхватывал наугад с книжной полки,
висевшей у него над головой, и читал с благоговением.
Когда в книге шла речь о прекрасной добродетельной девушке, он тотчас
же придавал ей черты своей возлюбленной. И сам он принимал участие в
действии. Если он читал роман, то в конце женился на Мьетте или же умирал
вместе с нею. Если же это была политическая статья или трактат по
политической экономии, - которые он предпочитал романам, по странному
тяготению полуобразованных людей к серьезному чтению, - ему все же удавалось
приобщить ее и к этой сухой материи, зачастую непонятной ему самому: он
воображал, что воспитывает в себе сердце, развивает способность любить, имея
в виду время, когда они поженятся. Не было таких пустых бредней, в которых
не участвовала бы Мьетта. Эта невинная нежность защитила его от
растлевающего влияния непристойных сказок XVIII века, случайно попавших ему
в руки. Но Сильвер предпочитал всему гуманитарные утопии, изобретаемые в
наши дни великими умами, увлеченными химерой всеобщего счастья. Сильвер
погружался в них вместе с Мьеттой; без нее он не мыслил себе ни уничтожения
пауперизма, ни окончательного торжества революции. То были ночи
лихорадочного чтения, когда его напряженная мысль не могла оторваться от
книги, которую он то бросал, то снова брал в руки; ночи, полные сладостного
волнения, которым он опьянялся до зари, как запретным вином; ему становилось
тесно в узкой каморке, глаза резало от желтого, мигающего света лампы, но он
добровольно отдавался во власть жгучей бессонницы, созидая проекты нового
общества, нелепые и наивно благородные, где народы преклонялись перед
идеальной женщиной, воплощенной в образе Мьетты. У Сильвера было
наследственное предрасположение к фанатической вере в утопии. Нервное
расстройство бабушки у него преобразилось в постоянное воодушевление, в
стремление ко всему возвышенному и недостижимому. Одинокое детство и
случайное, полученное урывками образование способствовали развитию этих
природных склонностей. Но Сильвер еще не достиг того возраста, когда в
человеческом мозгу прочно укореняется навязчивая идея. Утром, освежив голову
холодной водой, он забывал свои безумные мечты, полные простодушной веры и
невыразимой нежности. Он снова превращался в ребенка и мчался к колодцу с
одной мыслью - увидеть улыбку своей возлюбленной, вместе с нею насладиться
радостью сияющего утра. Случалось, что Сильвер, захваченный мечтами о
будущем, или просто поддавшись внезапному порыву, бросался к тете Диде и
целовал ее в обе щеки, а старуха смотрела ему в глаза, обеспокоенная тем,
что они такие ясные и светятся знакомым ей счастьем.
Между тем Мьетте и Сильверу наскучило созерцать свои тени. Они
пресытились своей игрушкой и мечтали о более полных радостях, каких не мог
доставить колодец. Им хотелось чего-то более осязаемого, хотелось глядеть
друг другу в лицо, бегать вдвоем по полям, возвращаться домой усталыми,
обнявшись и тесно прильнув друг к другу, чтобы глубже чувствовать свою
дружбу. Как-то утром Сильвер предложил Мьетте попросту перелезть через стену
и побродить с нею по Жа-Мейфрену. Но девочка отговорила его от этой безумной
затеи, которая отдала бы ее в руки Жюстена, и Сильвер обещал придумать
какой-нибудь другой способ.
Стена, разделявшая колодец, делала крутой поворот в нескольких шагах от
него, образуя углубление, где влюбленные могли бы спрятаться, если бы только
им удалось туда добраться. Но как туда попасть? Сильвер отказался от мысли
перелезть через стену, не желая волновать Мьетту. Но у него возник другой
тайный план: калитка, которую Маккар и Аделаида когда-то прорубили за одну
ночь, уцелела в заброшенном уголке соседнего владения: ее даже забыли
заколотить; черная от сырости, зеленая от плесени, со ржавым замком и
петлями, она казалась частью старой стены. Ключ от нее был, вероятно, давно
потерян; трава, выросшая на пороге, и бугорок, образовавшийся перед ним,
доказывали, что через него уже много лет не переступала ничья нога. Вот
этот-то потерянный ключ и задумал разыскать Сильвер. Он знал, как
благоговейно тетя Дида хранит реликвии прошлого, предоставляя им истлевать
на старых местах. Однако он целую неделю безуспешно обшаривал весь дом.
Каждую ночь он, крадучись, направлялся к калитке, чтобы проверить, не
подойдет ли один из ключей, найденных им за день. Он перепробовал больше
тридцати ключей, уцелевших, вероятно, со времен Фуков; он отыскивал их
повсюду - на полках, на дне забытых ящиков и уже начал было отчаиваться, как
вдруг желанный ключ нашелся: оказалось, что он попросту привязан веревочкой
к ключу от входных дверей, торчащему в замке, и провисел так более сорока
лет. Вероятно, тетя Дида ежедневно касалась его рукой, но не решалась убрать
это мучительное напоминание о минувшем счастье. Когда Сильвер убедился, что
ключ действительно подходит к калитке, он стал ожидать утра, воображая, как
обрадуется и удивится Мьетта, которой он ни слова не сказал о своих поисках.
На другой день, услыхав, что Мьетта поставила кувшин у колодца, он
тихонько отпер калитку и быстро ее распахнул, примяв траву на пороге.
Вытянув шею, он увидел, что Мьетта стоит, наклонившись над колодцем, и
смотрит в воду, поглощенная ожиданием. Тогда он в два шага достиг ниши в
стене и тихонько окликнул ее: "Мьетта! Мьетта!" Мьетта вздрогнула и подняла
голову, думая, что он сидит на стене. Но когда она увидела, что он в
Жа-Мейфрене, в двух шагах от нее, она слабо вскрикнула от неожиданности и
бросилась к нему. Они взялись за руки и глядели друг на друга, восхищенные
неожиданной близостью, находя, что они еще красивее под горячими лучами
солнца. Это было в августе, в день успения. Издали доносился перезвон
колоколов, и воздух был прозрачный, какой бывает в большие праздники, словно
пронизанный какой-то светлой радостью.
- Здравствуй, Сильвер!
- Здравствуй, Мьетта!
Голоса, произносившие их обычное утреннее приветствие, прозвучали
теперь по-новому. Они знали только отзвуки своих голосов, приглушенные эхом
колодца. Теперь они казались им звонкими, как пение жаворонка. Ах, как
хорошо было в этом солнечном уголке, в этом лучистом воздухе! Они все еще
держались за руки. Сильвер стоял, прислонившись к стене, Мьетта слегка
откинулась назад, обоих озаряло сияние их улыбки. Они собирались поведать
друг другу все, что не решались доверить гулкому эху колодца, как вдруг
Сильвер, обернувшись на легкий шорох, побледнел и выпустил руки Мьетты. Он
увидел тетю Диду: она стояла, выпрямившись во весь рост, на пороге
калитки...
Бабушка вышла к колодцу случайно. Увидев в старой черной стене белый
просвет открытой калитки, она почувствовала, как что-то ударило ее прямо в
сердце. Белый просвет представился ей бездной света, грубо вторгающегося в
ее прошлое. Она увидела самое себя в ярком утреннем свете, увидела, как она,
Аделаида, бежит, быстро переступает порог, увлекаемая своей страстью. А
Маккар уже там, Маккар ее ждет. Она бросается к нему на шею, прижимается к
его груди, и восходящее солнце проникает вместе с нею в калитку, которую она
второпях позабыла закрыть, и заливает их обоих косыми лучами. Это внезапное
видение было для нее, как жестокая кара; оно беспощадно разбило ее
старческий сон, разбередило жгучую боль воспоминаний. Ей и в голову не
приходило, что калитку могут открыть. Ей казалось, что смерть Маккара навеки
замуровала ее. Если бы колодец, если бы вся стена вдруг провалилась сквозь
землю, это не так поразило бы Аделаиду. К ее изумлению примешивалось смутное
негодование против кощунственной руки, которая осквернила порот, оставив за
собой белый просвет, зияющий, как открытая могила. Старуха подошла ближе,
словно ее притягивали какие-то чары, и остановилась на пороге.
То, что она увидела, вызвало в ней болезненное удивление. Правда, она
слышала, что участок Фуков присоединен к Жа-Мейфрену, но она не подозревала,
что все ее прошлое могло так бесследно исчезнуть. Казалось, порыв ветра смел
все, что она берегла в своей памяти. Старый дом, огромный огород с зелеными
грядами овощей - все пропало. Ни камня, ни деревца не уцелело от былых
времен. Там, где стоял ее родной дом, в котором она выросла, который еще
вчера могла представить себе, закрыв глаза, тянулись теперь полосы голой
земли, обширное скошенное поле, унылое, как пустыня. Если теперь она закроет
глаза и захочет воскресить прошлое, то перед нею непременно возникнет это
жнивье, как желтый саван, покрывающее землю, где погребена ее юность.
Аделаида взглянула на это скучное равнодушное поле, и ей показалось, что
сердце ее умирает опять. Все кончено. У нее отняты даже видения прошлого.
Теперь она жалела, что поддалась соблазну и заглянула в белый просвет, в эту
дверь, распахнувшуюся в навеки минувшие дни. Тетя Дида собиралась уже уйти,
захлопнуть проклятую калитку, не пытаясь даже узнать, чья дерзкая рука ее
открыла, как вдруг она заметила Сильвера и Мьетту. При виде влюбленных,
которые, смущенно опустив головы, ждали ее взгляда, она остановилась на
пороге, пронзенная еще горшей болью. Она все поняла. Итак, до конца дней ей
суждено видеть себя и Маккара, слитых в объятии, в ясном утреннем свете.
Калитка снова стала сообщницей: по дороге, проторенной любовью, опять
проходила любовь - извечное возрождение, сулящее счастье сегодня и слезы в
будущем. Тетя Дида видела только слезы, и внезапно ею овладело предчувствие
- пред нею предстали Мьетта и Сильвер, окровавленные, раненные в самое
сердце. Потрясенная воспоминанием былых страданий, воскресших при виде этих
мест, тетя Дида оплакивала судьбу своего дорогого Сильвера. Во всем виновата
она: если бы тогда, давно, она не пробила в стене калитку, Сильвер не
оказался бы здесь, в этом глухом уголке, у ног девушки, не упивался бы
счастьем, которое дразнит смерть и вызывает ее зависть.
Молча тетя Дида подошла и взяла Сильвера за руку. Она, пожалуй, не
стала бы мешать влюбленным, дала бы им поболтать под стеной, если бы не
чувствовала себя соучастницей в их смертоносной радости. И она увлекла за
собой Сильвера; услышав легкие шаги Мьетты, она обернулась. Девочка
подхватила кувшин и пустилась наутек через поле. Она бежала, радуясь, что
так дешево отделалась, и тетя Дида невольно улыбнулась, глядя, как она
мчится через поле, словно козочка, вырвавшаяся на волю.
- Какая молодая! - пробормотала она. - Еще успеет!
Должно быть, она хотела сказать, что Мьетта еще успеет наплакаться и
настрадаться. Потом, взглянув на Сильвера, восторженно смотревшего, как
Мьетта бежит под ярким солнцем, она добавила спокойно:
- Берегись, мальчик, от этого умирают!..
Больше она ничего не сказала об этом событии, разбередившем рану в ее
сердце. У нее образовался своего рода культ молчания. Когда Сильвер вошел в
дом, она заперла калитку и забросила ключ в колодец. Теперь она может быть
спокойна - калитка больше не сделает ее сообщницей. В последний раз она
взглянула на запертую калитку, радуясь, что стена стала опять мрачной и
непроницаемой. Могила закрылась, белый просвет навсегда заслонен досками,
черными от сырости, зелеными от плесени, на которые улитки уронили
серебряные слезы.
Вечером с тетей Дидой сделался нервный припадок; во время приступов,
повторявшихся у нее время от времени, она порой говорила громко, бессвязно,
как в бреду. В этот вечер Сильвер, испытывавший острую жалость к несчастной
старухе, которую сводили судороги, и старавшийся удержать ее на кровати,
слышал, как она, задыхаясь, говорила о таможенных стражниках, о выстрелах, о
каком-то убийстве. Она отбивалась, умоляла, клялась отомстить. Когда
припадок стал проходить, ее, как всегда, охватил непонятный ужас, она
дрожала от страха, так что стучали зубы, приподнималась на постели, диким
взглядом озиралась по сторонам и снова падала на подушку, испуская протяжные
стоны. По-видимому, у нее были галлюцинации. Она обняла Сильвера и прижала
его к себе, как будто узнавая внука, но потом опять стала принимать его за
кого-то другого.
- Они тут! - повторяла она, заикаясь. - Смотри, они хотят его схватить.
Они его убьют... Я не хочу... Прогони их, скажи им, что я не хочу... Мне
больно, когда на меня смотрят...
И она повернулась к стене, чтобы не видеть людей, о которых говорила.
Она затихла не надолго, потом продолжала:
- Ты тут, дитя мое? Не оставляй меня... Мне казалось, что я умираю...
Ах, зачем мы пробили калитку в стене!.. С того дня начались мои страдания...
Я так и знала, что калитка принесет нам несчастье... Бедные, бедные дети!..
Сколько слез! Их тоже пристрелят, как собак...
Она впала в беспамятство и уже не сознавала, что рядом с нею Сильвер.
Вдруг она вскочила: по-видимому, ей что-то померещилось в ногах постели. Ее
лицо исказилось.
- Почему ты их не прогонишь? - кричала она, пряча свою седую голову на
груди у Сильвера. - Они опять тут. Вот тот с ружьем, он прицелился, он
сейчас выстрелит!..
Вскоре она забылась тяжелым сном, каким обычно кончались у нее
припадки. На следующий день она ничего не помнила. Ни разу она не упомянула
о том утре, когда застигла Сильвсра с его подругой за старой стеной.
Молодые люди не виделись целых два дня. Когда Мьетта осмелилась
вернуться к колодцу, они решили не повторять своей затеи. Но после первого,
столь внезапно прерванного свидания им ужасно захотелось опять побыть
вдвоем, уединиться в каком-нибудь укромном местечке. Сильвера больше не
удовлетворяли радости, доставляемые колодцем; чтобы не огорчать тетю Диду,
он решил никогда не переходить за стену и стал умолять Мьетту назначить ему
свидание где-нибудь в другом месте. Она не заставила себя долго просить и
встретила его предложение радостным смехом, как девочка, которая еще не
помышляет ни о чем запретном. Она смеялась просто потому, что ей казалось
забавным провести шпиона Жюстена. Влюбленные долго обсуждали, где бы им
лучше видеться. Сильвер придумывал самые невероятные места; он или мечтал о
далеких путешествиях, или предлагал встречаться в полночь на чердаке
Жа-Мейфрена. Более практичная Мьетта пожимала плечами и обещала что-нибудь
придумать. На следующее утро она задержалась у колодца всего на минутку,
улыбнулась Сильверу и шепнула ему, чтобы он вечером, часов в десять,
приходил на пустырь св. Митра. Не трудно догадаться, что Сильвер явился
во-время. Весь день он ломал себе голову, почему Мьетта выбрала это место.
Его любопытство еще усилилось, когда он вошел в узкий проход за грудами
досок, в самом конце пустыря. "Должно быть, она придет оттуда", - размышлял
он, глядя на дорогу, ведущую в Ниццу. Вдруг за стеной зашуршали ветки и над
ее краем показалась смеющаяся растрепанная головка, радостно кивавшая ему.
- Вот и я!
В самом деле, это была Мьетта. Она, как мальчишка, вскарабкалась на
одно из тех тутовых деревьев, какие и по сей день растут вдоль стен
Жа-Мейфрена. Одним прыжком она очутилась на могильной плите, выступающей из
земли в конце аллеи. Сильвер с восторгом следил, как она опускается со
стены, забыв даже помочь ей. Он взял ее за руки и сказал:
- Какая ты ловкая! Ты лазаешь лучше меня.
Так они встретились в первый раз в этом глухом уголке, где их ожидало
столько счастливых часов. С этого вечера они виделись здесь ежедневно.
Колодцем они пользовались теперь только для того, чтобы известить друг друга
о неожиданных обстоятельствах, мешающих свиданию, о перемене часа, о разных
маленьких новостях, столь важных для них обоих и не терпящих отлагательства.
Тот, кому надо было известить другого, начинал качать журавль, скрип
которого слышен был издалека. В иные дни они вызывали друг друга по
нескольку раз, чтобы сообщить какой-нибудь необыкновенно важный пустяк; но
настоящую радость они испытывали только по вечерам, в укромной аллее. Мьетта
отличалась поразительной точностью. На счастье она спала над кухней, в
чулане, где до ее приезда хранили зимние запасы. Туда вела отдельная
лестница, так что Мьетта могла в любое время входить и выходить незаметно
для дяди Ребюфа и Жюстена. Но если бы даже Жюстен случайно увидел, как она
возвращается домой, она живо придумала бы какое-нибудь объяснение и
посмотрела бы на него в упор жестким взглядом, от которого он сразу поджимал
хвост.
Какие это были счастливые, теплые вечера! Стояли первые дни сентября,
который в Провансе бывает ясным и солнечным. Влюбленные могли приходить на
свидание не раньше девяти часов. Мьетта перелезала через стену. Скоро она
научилась так ловко перепрыгивать через нее, что почти всегда уже сидела на
могильной плите, когда Сильвер еще только протягивал руки, чтобы помочь ей
спуститься. Мьетта смеялась, радуясь своей ловкости, переводя дух,
раскрасневшаяся, растрепанная. Она похлопывала по юбке, чтобы пригладить ее.
Сильвер, смеясь, называл ее озорным мальчишкой. Но ему нравилась ее удаль.
Он с одобрением смотрел, как она прыгает через стену, словно старший брат,
наблюдающий за упражнениями маленького братишки. Сколько ребяческого было в
их зарождающейся любви! Часто они мечтали о том, чтобы отправиться за
птичьими гнездами на берег Вьорны.
- Вот увидишь, как я умею лазать по деревьям! - гордо заявляла Мьетта.
- У нас в Шаванозе я взбиралась на самую верхушку орехового дерева отца
Андре. А ты доставал когда-нибудь сорочьи гнезда? Вот это трудно!
Но Сильвер подхватывал ее, снимал с плиты, и они начинали ходить по
аллее, обнявшись за талию. Они спорили о том, как лучше упираться руками и
ногами в развилины, когда взбираешься на дерево, и теснее прижимались друг к
другу, чувствуя, как от объятия исходит странное тепло, обжигающее их
неожиданной радостью. Да, здесь было куда лучше, чем у колодца! Все же они
по-прежнему оставались детьми, болтали и играли, точно мальчишки, и, еще не
зная слов любви, наслаждались взаимной близостью, как влюбленные, просто от-
того, что кончики их пальцев соприкасались. Каждый инстинктивно искал теплую
руку другого, не понимая, куда его влекут чувства и сердце. В эту пору
блаженного неведения оба даже боялись признаться друг другу в странном
волнении, которое охватывало их при малейшем прикосновении. Улыбаясь, порой
удивляясь радости, которая пронизывала их, как только они дотрагивались друг
до друга, они отдавались неге новых ощущений, без умолку болтая о птичьих
гнездах, до которых так трудно добраться.
Молодые люди прохаживались взад и вперед по тропинке между грудами
досок и оградой Жа-Мейфрена. Они никогда не выходили из тупика и, дойдя до
конца, всякий раз возвращались обратно. Здесь они были как дома. И нередко
Мьетта, радуясь тому, что они так надежно укрыты, останавливалась и начинала
восторгаться своей удачной мыслью.
- Нет, как же я это хорошо придумала! - говорила она с восхищением. -
Пройди хоть целую милю, - не найдешь второго такого уголка.
Густая трава заглушала их шаги. Они утопали во мгле, как в потоке,
баюкавшем их между темными берегами, и только над головой виднелась
темно-синяя полоска неба, усеянная звездами. Почва под ногами казалась
зыбкой, аллея напоминала сказочную реку, текущую под черным в золотых искрах
небом, и они испытывали неизъяснимое волнение, они понижали голос, хотя и
знали, что их никто не слышит. Вокруг струилась ночь, и влюбленные,
отдавшись ее потоку, чувствуя необыкновенную душевную и телесную -легкость,
делились самыми незначительными впечатлениями дня, охваченные любовным
трепетом.
В ясные вечера, когда стена и штабели досок четко вырисовывались в
лунном свете, Мьетта и Сильвер опять становились детьми. Аллея уходила в
темноту, пересеченная полосами света, такая приветливая, такая знакомая. И
друзья бегали, догоняя друг друга, хохотали, как школьники во время
перемены, отваживались даже взбираться на груды досок. Сильверу каждый раз
приходилось унимать Мьетту; он пугал ее, уверяя, что Жюстен, наверно,
подстерегает за стеной. Потом, переводя дух, они бродили по аллее, утешаясь
мыслью, что когда-нибудь побегают наперегонки по лугам св. Клары.
На заре своей любви они находили прелесть и в темных, и в ясных ночах.
Сердце уже заговорило в них, и стоило только стемнеть, как объятия
становились нежнее, смех звучал ласковым призывом. Их любимая аллея, такая
приветливая при лунном свете, такая волнующая в темные вечера, казалось,
откликалась и на звонкий смех и на трепетное молчание. Влюбленные не
разлучались до полуночи; между тем город засыпал, и окна предместья потухали
одно за другим.
Ничто не нарушало их уединения. В этот поздний час ребятишки уже не
играли в прятки между грудами досок. Порой до молодых людей долетал
отдаленный шум, пение рабочих, проходивших по дороге, голоса с соседней
улицы. Тогда они с опаской оглядывались на пустырь св. Митра. Перед ними
расстилалось пустынное поле, усеянное балками, по которому изредка скользили
тени; в теплые вечера кое-где виднелись смутные силуэты влюбленных пар да
старики, сидящие на бревнах у большой дороги. Когда вечера становились
свежее, на унылом, заброшенном пустыре видны были только цыганские костры,
перед огнем мелькали длинные черные тени. В спокойном ночном воздухе гулко
разносились отдельные слова, случайные звуки: буржуа, запирая двери, желал
соседу спокойной ночи, хлопала ставня, мерно били часы на городской башне -
замирающие шумы провинциального городка, отходящего ко сну. А когда Плассан
засыпал, все еще слышалась перебранка цыган, потрескивание костров, или
вдруг раздавались гортанные голоса девушек, певших песню на незнакомом
языке.
Но пустырь св. Митра не привлекал влюбленных, они поскорей возвращались
в свои любимые места, снова принимались бродить по заветной дорожке, такой
таинственной и укромной. Что им за дело до других, до всего города? Груда
досок, отделявшая их от злых людей, превращалась в их воображении в
неприступную крепость. Им было так уютно, так привольно в этом закоулке, в
самом центре предместья, в ста шагах от Римских ворот; порой им казалось,
что они где-то далеко, у излучины Вьорны или в открытом поле. Лишь одному из
всех доносившихся звуков внимали они с волнением и тревогой: звону городских
часов, медленно бивших в темноте. Иногда влюбленные притворялись, что не
слышат его; иногда вдруг останавливались как вкопанные, как бы в знак
протеста. По нескольку раз они давали себе отсрочку на десять минут, но в
конце концов приходилось прощаться. Они готовы были до самого утра играть,
болтать, обниматься, чтобы испытать странное стеснение в груди, такое
сладостное и непонятное. Наконец Мьетта решалась взобраться на стену.
Правда, этим дело не кончалось, и прощание длилось еще добрых четверть часа.
Стоя на стене, Мьетта медлила, облокотившись на выступ, держась за ветви
тутового дерева, заменявшего ей лестницу. А Сильвер, стоя на могильной
плите, брал ее за руки и продолжал беседу вполголоса. Они десять раз
повторяли: "до завтра" и снова принимались болтать.
Наконец Сильвер говорил сердитым голосом:
- Ну, слезай, пора, уже первый час.
Но Мьетта, упрямая, как все девочки, требовала, чтобы он непременно
спрыгнул первым; она посмотрит, как он будет уходить. Сильвер стоял на
своем, тогда Мьетта в отместку пугала его:
- Смотри, я сейчас спрыгну!
И прыгала с дерева, к великому ужасу Сильвера. Он слышал глухой шум ее
падения, слышал, как она с хохотом убегала, не отвечая на его последний
привет. Несколько мгновений он стоял, глядя, как исчезает во мраке ее
неясная тень, потом тихо соскакивал с камня и направлялся в тупик св. Митра.
В течение двух лет они приходили сюда ежедневно. В первые свидания
вечера были еще совсем теплые. Влюбленные воображали, что сейчас май месяц,
когда бродят соки, когда в теплом воздухе пахнет листвой и молодой зеленью.
Эта запоздалая осень была для них милостью неба, она позволила им подолгу
бродить по аллее и еще теснее скрепить свою дружбу.
Потом пошли дожди, снег, ударили морозы. Но даже суровая зима не могла
удержать их дома. Мьетта приходила, закутанная в большой коричневый плащ, и
они с Сильвером смеялись над непогодой. В сухие ясные ночи, когда легкие
порывы ветра вздымали морозную пыль и ударяли по лицу, как тонкие прутики,
они не решались присесть; они только ускоряли шаг, расхаживая взад и вперед
по тропинке, зябко кутаясь в плащ; щеки синели, глаза слезились от холода, а
они смеялись, оживленные быстрой ходьбой по морозу. Как-то раз, когда шел
снег, они слепили огромный снежный ком и закатили его в закоулок, где ком
пролежал больше месяца, и они всякий раз удивлялись ему, приходя на
свидание. Дождь их тоже не отпугивал. Они встречались в самые ужасные ливни
и промокали до костей. Сильвер прибегал, говоря себе, что Мьетта, конечно,
не придет, что это безумие, а когда появлялась Мьетта, он не в силах был ее
бранить. Ведь он ее ждал. В конце концов он решил поискать убежища от
непогоды, зная, что они все равно будут встречаться, хотя и обещали друг
другу не выходить в дождь. Оказалось, что кров не так трудно найти. Сильвер
разворотил груду досок и устроил так, чтобы их можно было легко вынимать и
вставлять обратно. Теперь влюбленные могли укрыться в маленькой будке; это
было нечто вроде квадратной конуры, где они сидели, тесно прижавшись друг к
другу, на колоде, которую оставили в своем убежище. В дождливые вечера
приходивший первым прятался в норе, потом приходил второй, и они вдвоем с
удовольствием слушали, как хлещет ливень, отбивая по доскам барабанную
дробь. Перед ними, вокруг них, в ночи, черной, как чернила, струились
невидимые ручьи; несмолкаемый шум напоминал гул толпы, а между тем они были
одни, на краю света, в пучине вод. Им было так хорошо, так уютно среди этого
потопа, под грудой досок, откуда их каждую минуту могло смыть потоком,
низвергавшимся с небес. Их согнутые колени почти касались края отверстия, и
они старались отодвинуться как можно дальше; их щеки и руки были усеяны
дождевой пылью. Крупные капли стекали с досок и падали мерно, с гулким
плеском. Влюбленным было тепло в коричневом плаще и так тесно, что Мьетта
сидела чуть не на коленях у Сильвера. Они болтали; потом замолкали,
охваченные истомой, убаюканные теплотой объятия и монотонным шумом дождя.
Они просиживали так часами, наслаждаясь ливнем, похожие на детей, которые
важно разгуливают в проливной дождь под маленьким зонтиком. Пожалуй, они
больше всего любили дождливые вечера. Правда, расставаться тогда было еще
труднее. Мьетте приходилось спускаться по стене под хлещущим дождем и в
густом мраке пробираться по лужам Жа-Мейфрена. Выскользнув из объятий
Сильвера, она тотчас же терялась в темноте, в шуме воды. Оглушенный и
ослепленный дождем, он тщетно напрягал слух. Но даже волнение, которое они
испытывали при внезапном расставании, имело свою прелесть. До следующего
свидания их мучило беспокойство, не случилось ли чего в такую погоду, когда
добрый хозяин и собаку не выгонит на улицу; ведь легко поскользнуться, можно
заблудиться; эти страхи заставляли их все время думать друг о друге, и при
следующей встрече они становились еще нежнее.
Но вот вернулась весна. Наступил апрель, ночи стали теплые, в зеленой
аллее буйно разрослась трава. Потоки жизни струились с небес, подымались с
земли, а влюбленные, вдыхая весенний дурман, сожалели порой о зимних
уединенных вечерах, о дождливых ночах, когда они чувствовали себя так далеко
от людского шума. Теперь дни стояли длинные, влюбленные проклинали
бесконечные сумерки, а когда, наконец, спускалась темная ночь и Мьетта могла
незаметно перелезть через стену, когда они возвращались в свою любимую
аллею, они уже не находили прежнего уединения. На пустыре св. Митра
появились люди, мальчишки играли на бревнах, гонялись друг за другом и
кричали чуть ли не до одиннадцати часов; случалось даже, что какой-нибудь
десятилетний сорванец, спрятавшись за грудой досок, начинал нагло хихикать
при виде Мьетты и Сильвера. Боязнь, что их застигнут, пробуждение жизни, ее
голоса, которые начинали звучать громче, - все это вносило тревогу в их
свидания.
И потом им становилось душно в темной аллее. Казалось, земля была
пронизана страстным трепетом; из почвы заброшенного кладбища поднимались
одуряющие испарения. Но детской чистоте Сильвера и Мьетты были чужды
сладострастные чары этого уголка, потревоженные весной. Трава достигала
колен, мешала ходить, и когда они наступали на молодые побеги, растения
издавали терпкий аромат, от которого кружилась голова. Тогда влюбленными
овладевала непонятная усталость, в смутном волнении они прислонялись к
стене, полузакрыв глаза, не в силах шевельнуться. Им казалось, что их
переполняет разлитая в природе истома.
Но резвым подросткам была не по душе эта расслабленность, и они, в
конце концов, решили, что в их убежище недостает воздуха, - их любовь
просилась на волю, в поля. И вот каждый вечер они начали отправляться в
поход. Мьетта приходила в плаще, оба закутывались в него; крадучись вдоль
стен, они выбирались на большую дорогу и уходили на вольный простор, на
широкий простор, где порывы ветра носились как волны (в море. Здесь им
дышалось свободно, они снова становились детьми и чувствовали, как
рассеивается дурман, навеянный травами пустыря св. Митра.
Два лета подряд они бродили по всему краю. Теперь им были знакомы
каждый утес, каждая лужайка; все рощи, изгороди, кусты стали их друзьями. Их
мечты, наконец, сбылись; они носились как угорелые по лугам св. Клары.
Мьетта бегала так быстро, что Сильверу приходилось делать огромные шаги,
чтобы догнать ее. Ходили они и за сорочьими гнездами; Мьетта во что бы то ни
стало хотела показать Сильверу, как она лазала по деревьям в Шаванозе;
подвязав юбку обрывком тесемки, она взбиралась на самые высокие тополя.
Сильвер стоял внизу, дрожа от страха, вытягивая руку, чтобы подхватить ее,
если она сорвется. Игры успокаивали их пробуждающиеся чувства, и однажды
вечером они чуть было не подрались, как мальчишки после школы. Но и в
просторе полей были места, опасные для влюбленных. Они шли, беззаботно
смеясь, толкали друг друга, порой боролись; проходили целые лье, иногда
достигали Гарригских предгорий, шагая по узким тропам или прямо через поля;
весь край принадлежал им, они владели им, как некоей завоеванной страной,
наслаждаясь землею и небом. Мьетта, у которой были чисто женские
представления о честности, без стеснения срывала то виноградную кисть в
винограднике, то ветку зеленого миндаля, задевшую ее по лицу. Такие
вольности претили юноше, имевшему строгие взгляды, но он не решался бранить
Мьетту, он слишком огорчался в тех редких случаях, когда она дулась на него.
"Вот скверная девчонка! - думал он, по-мальчишески сгущая краски, - ей бы
хотелось, чтобы и я воровал". А Мьетта между тем совала ему в рот его долю
добычи. Он пускался на хитрости - удерживал ее за талию, обходил фруктовые
деревья, около виноградников пускался бегом, заставляя себя догонять, чтобы
отвлечь ее от искушения, но фантазия его быстро истощалась. Тогда он
уговаривал ее посидеть спокойно. И вот тут они снова начинали задыхаться.
Излучины Вьорны таили тревожную тень. Когда усталость приводила их к берегу
реки, детский задор сразу угасал. Под ивами стлались серые сумерки, легкие,
душистые, как женская вуаль. И они чувствовали, как эта вуаль, согретая
нежными касаниями ночи, овевает их, окутывает непреодолимой негой. Вдали, на
лугах св. Клары трещали кузнечики, а в рокоте Вьорны, бежавшей у их ног,
слышались шопоты влюбленных, приглушенные звуки поцелуев. С дремлющего неба
падал теплый звездный дождь. И влюбленные, лежа на спине в глубокой траве,
зачарованные трепетом влаги, и ветра, и теней, нежились, устремив взор в
темноту, и руки их смыкались в коротком пожатии.
Иногда Сильвер, смутно ощущая опасность этих немых восторгов, вскакивал
одним прыжком и предлагал Мьетте перебраться на островок, выступающий
посреди обмелевшей реки. Они разувались и входили в воду; Мьетта не обращала
внимания на камешки, она не желала, чтобы Сильвер помогал ей, и один раз
упала на самой середине реки; но место было мелкое, и она отделалась тем,
что промочила верхнюю юбку. Добравшись до островка, они ложились ничком на
отмели так, что их глаза были вровень с водой, и смотрели вдаль, где в
сиянии лунной ночи река сверкала серебряной чешуей. Мьетта воображала, что
она на корабле, и уверяла, что остров движется; она чувствовала, как их
уносит течением. Они следили за скользящей водой, пока не начинала кружиться
голова; это забавляло их и подолгу удерживало на берегу; они напевали
вполголоса, как поют гребцы, ударяя веслами по воде. Если берег был низким,
они усаживались на краю как на дерновой скамье, свесив ноги в речку. Они
разговаривали часами, болтая ногами в воде, подымая целую бурю, возмущая
тихую гладь, и студеная влага охлаждала их возбуждение.
Эти ножные ванны внушили Мьетте желание, которое чуть было не испортило
их прекрасную невинную любовь. Она захотела во что бы то ни стало "купаться
по-настоящему". Немного выше, за мостом, находилась большая заводь, глубиной
около метра, очень удобная, по ее словам, и совсем безопасная; сейчас тепло,
можно войти в воду по самые плечи; и потом ей ужасно хочется научиться
плавать. Сильвер ее научит. Но Сильвер возражал: ночью купаться опасно; их
могут увидеть, и это им повредит. Но он умолчал о главной причине. Его
инстинктивно тревожила мысль о новой забаве. Он задумался над тем, как они
будут раздеваться и как он будет поддерживать Мьетту в воде. А она,
невидимому, и не подозревала обо всех этих трудностях.
Как-то вечером она принесла с собой купальный костюм, переделанный из
старого платья. Сильверу пришлось вернуться домой к тете Диде за кальсонами.
Затея оказалась вполне невинной. Мьетта даже не отошла в сторону: она
попросту разделась в тени ветлы, такой густой, что ее детское тело лишь на
мгновение блеснуло смутной белизной. Смуглое тело Сильвера вырисовывалось в
темноте, как ствол молодого дуба, а округлые руки и ноги Мьетты похожи были
на молочно-белые ветви березы.
Листва прибрежных деревьев одевала их темными пятнами теней, и они
весело вошли в воду, окликая друг друга, вскрикивая от неожиданного холода.
Смущение, тайная стыдливость - все было забыто. Они купались больше часа,
плескались, брызгали друг другу в лицо. Мьетта то сердилась, то хохотала, а
Сильвер, давая первый урок плавания, время от времени окунал ее с головой,
чтобы "закалить". Ухватив Мьетту одной рукой за талию, другой он поддерживал
ее снизу, а она отчаянно била по воде руками и ногами, воображая, что
плывет, но как только Сильвер отпускал ее, она начинала барахтаться и
кричать, судорожно ударяла по воде, цеплялась за его плечи и руки. На
мгновение она прижималась к нему и отдыхала, переводя дух; с нее струилась
вода, и мокрый костюм обрисовывал прелестную форму ее юной груди.
- Ну, еще раз-эк!.. - кричала она. - Нет, ты нарочно!.. ты меня не
держишь!
И ничего дурного не было ни в объятии Сильвера, поддерживавшего ее, ни
в испуганных движениях Мьетты, цеплявшейся за его шею; свежесть купанья
сообщала всему кристальную чистоту.
Невинные обнаженные дети, смеясь, резвились в теплом сумраке, среди
дремлющей листвы. После первого купанья Сильвер упрекал себя за дурные
мысли. Мьетта раздевалась так быстро, она была такая свежая в его объятиях,
она так звонко смеялась! Не прошло и двух недель, как Мьетта научилась
плавать. Она свободно управляла руками и ногами, покоясь на воде, играя с
нею, наслаждаясь ее податливой нежностью, проникаясь покоем небес, прелестью
берегов.
Они бесшумно плыли рядом, и Мьетте казалось, что листва по обоим
берегам реки сгущается, склоняется над ними, прикрывает их огромным
занавесом. А в лунные ночи блики скользили между стволами, и прозрачные
фигуры в белых одеждах проходили вдоль берега. Мьетте не было страшно. С
несказанным волнением следила она за игрой теней. Она плыла медленно, и
спокойная вода, блестевшая как зеркало в лунном свете, при ее приближении
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145
146
147
148
149
150
151
152
153
154
155
156
157
158
159
160
161
162
163
164
165
166
167
168
169
170
171
172
173
174
175
176
177
178
179
180
181
182
183
184
185
186
187
188
189
190
191
192
193
194
195
196
197
198
199
200
201
202
203
204
205
206
207
208
209
210
211
212
213
214
215
216
217
218
219
220
221
222
223
224
225
226
227
228
229
230
231
232
233
234
235
236
237
238
239
240
241
242
243
244
245
246
247
248
249
250
251
252
253
254
255
256
257
258
259
260
261
262
263
264
265
266
267
268
269
270
271
272
273
274
275
276
277
278
279
280
281
282
283
284
285
286
287
288
289
290
291
292
293
294
295
296
297
298
299
300
301
302
303
304
305
306
307
308
309
310
311
312
313
314
315
316
317
318
319
320
321
322
323
324
325
326
327
328
329
330
331
332
333
334
335
336
337
338
339
340
341
342
343
344
345
346
347
348
349
350
351
352
353
354
355
356
357
358
359
360
361
362
363
364
365
366
367
368
369
370
371
372
373
374
375
376
377
378
379
380
381
382
383
384
385
386
387
388
389
390
391
392
393
394
395
396
397
398
399
400
401
402
403
404
405
406
407
408
409
410
411
412
413
414
415
416
417
418
419
420
421
422
423
424
425
426
427
428
429
430
431
432
433
434
435
436
437
438
439
440
441
442
443
444
445
446
447
448
449
450
451
452
453
454
455
456
457
458
459
460
461
462
463
464
465
466
467
468
469
470
471
472
473
474
475
476
477
478
479
480
481
482
483
484
485
486
487
488
489
490
491
492
493
494
495
496
497
498
499
500
501
502
503
504
505
506
507
508
509
510
511
512
513
514
515
516
517
518
519
520
521
522
523
524
525
526
527
528
529
530
531
532
533
534
535
536
537
538
539
540
541
542
543
544
545
546
547
548
549
550
551
552
553
554
555
556
557
558
559
560
561
562
563
564
565
566
567
568
569
570
571
572
573
574
575
576
577
578
579
580
581
582
583
584
585
586
587
588
589
590
591
592
593
594
595
596
597
598
599
600
601
602
603
604
605
606
607
608
609
610
611
612
613
614
615
616
617
618
619
620
621
622
623
624
625
626
627
628
629
630
631
632
633
634
635
636
637
638
639
640
641
642
643
644
645
646
647
648
649
650
651
652
653
654
655
656
657
658
659
660
661
662
663
664
665
666
667
668
669
670
671
672
673
674
675
676
677
678
679
680
681
682
683
684
685
686
687
688
689
690
691
692
693
694
695
696
697
698
699
700
701
702
703
704
705
706
707
708
709
710
711
712
713
714
715
716
717
718
719
720
721
722
723
724
725
726
727
728
729
730
731
732
733
734
735
736
737
738
739
740
741
742
743
744
745
746
747
748
749
750
751
752
753
754
755
756
757
758
759
760
761
762
763
764
765
766
767
768
769
770
771
772
773
774
775
776
777
778
779
780
781
782
783
784
785
786
787
788
789
790
791
792
793
794
795
796
797
798
799
800
801
802
803
804
805
806
807
808
809
810
811
812
813
814
815
816
817
818
819
820
821
822
823
824
825
826
827
828
829
830
831
832
833
834
835
836
837
838
839
840
841
842
843
844
845
846
847
848
849
850
851
852
853
854
855
856
857
858
859
860
861
862
863
864
865
866
867
868
869
870
871
872
873
874
875
876
877
878
879
880
881
882
883
884
885
886
887
888
889
890
891
892
893
894
895
896
897
898
899
900
901
902
903
904
905
906
907
908
909
910
911
912
913
914
915
916
917
918
919
920
921
922
923
924
925
926
927
928
929
930
931
932
933
934
935
936
937
938
939
940
941
942
943
944
945
946
947
948
949
950
951
952
953
954
955
956
957
958
959
960
961
962
963
964
965
966
967
968
969
970
971
972
973
974
975
976
977
978
979
980
981
982
983
984
985
986
987
988
989
990
991
992
993
994
995
996
997
998
999
1000