агония сердца, всю жизнь сжигаемого чувственными желаниями и угасающего в
привязанности к ребенку.
В Аделаиде сохранилось слишком мало жизни для восхищенной, говорливой
нежности, свойственной толстым добродушным бабушкам. Она обожала сиротку
скрыто, застенчиво, как юная девушка, не умея проявить ласку. Порой она
брала ребенка на руки и подолгу смотрела на него своими бесцветными глазами.
А когда он, испуганный ее бледным, застывшим лицом, принимался плакать, она
и сама пугалась того, что натворила, и быстро опускала его на пол, даже не
поцеловав. Может быть, она находила в нем отдаленное сходство с браконьером
Маккаром.
Сильвер рос один и никого не видел, кроме Аделаиды. По детски ласково
он называл ее "тетя Дида", и это имя осталось за старухой: в Провансе слово
"тетя" употребляется просто как приветливое обращение. Ребенок испытывал к
бабушке странную нежность с примесью почтительного страха. Когда он был
совсем маленький и с ней случались припадки, он убегал плача, испуганный ее
искаженными чертами; после припадка он робко возвращался, готовый снова
пуститься в бегство, как будто несчастная старуха способна была ударить его.
Позднее, когда ему уже было лет двенадцать, он мужественно оставался с ней,
следил, чтобы она не свалилась с кровати и не ушиблась. Он просиживал ночи
напролет, крепко обняв ее, сдерживая судороги, сводившие ей руки и ноги. В
промежутках между приступами он с глубокой жалостью глядел на искаженное
лицо, на тощее тело, которое юбки облепляли как саван. Эта скрытая от всех
драма повторялась каждый месяц, - неподвижная, как труп, старуха и
склоненный над ней ребенок, молча ожидающий возвращения жизни, представляли
в полумраке жалкой лачуги странную картину глубокого отчаяния и надрывающей
сердце доброты. Придя в себя, тетя Дида с трудом поднималась, оправляла
платье и начинала хлопотать по хозяйству, ни о чем не спрашивая Сильвера;
она ничего не помнила, и ребенок с инстинктивной осторожностью избегал
малейшего намека на происшедшее. Эти постоянные припадки глубоко привязали
внука к бабушке. Она обожала его без многословных излияний, его любовь к ней
также была скрытной и стыдливой. Мальчик был благодарен ей за то, что она
приютила и воспитала его; бабка казалась ему необычайным, страдающим от
неведомого недуга существом, которое надо жалеть и почитать. Вероятно, в
Аделаиде оставалось уже слишком мало человеческого; она была так бледна и
неподвижна, что Сильвер не решался бросаться к ней, виснуть у нее на шее.
Они жили в печальном безмолвии, под которым скрывалась невыразимая нежность.
Мрачная, безрадостная атмосфера, которой с детства дышал Сильвер,
закалила его душу, полную высоких порывов. Он рано стал серьезным, разумным
человеком, упорно стремящимся к образованию. Мальчик выучился грамоте и
счету в монастырской школе, которую ему пришлось бросить в двенадцать лет,
чтобы учиться ремеслу. Ему недоставало самых элементарных познаний, но он
читал все случайные книги, попадавшиеся под руку, и приобрел таким путем
весьма своеобразный умственный багаж; он имел представление о самых
различных предметах, но сведения эти были поверхностные, плохо усвоенные и
не укладывались ясно у него в голове. Когда Сильвер был совсем маленьким
мальчиком, он ходил играть к соседу-каретнику, добродушному человеку по
имени Виан, - его мастерская находилась у самого входа в тупик, против
пустыря св. Митра, где каретник хранил лес. Мальчик влезал на колеса
экипажей, отданных в ремонт, и забавлялся тяжелыми инструментами, которые с
трудом мог поднять своими ручонками; особенно ему нравилось помогать рабочим
- поддерживать Деревянные брусья или подавать железные части. Когда Сильвер
подрос, он, естественно, поступил в обучение к Виану; тот привязался к
мальчугану, постоянно вертевшемуся у него под ногами, и предложил Аделаиде
взять его в подмастерья, причем ни за что не хотел брать плату за учение.
Сильвер с радостью согласился, мечтая уже о том дне, когда он вернет бедной
"тете Диде" все, что она на него истратила. Из него быстро вышел отличный
работник. Но у Сильвера были более высокие запросы. Увидев как-то у одного
плассанского каретника изящную новую коляску, сверкающую лаком, он решил,
что когда-нибудь будет делать точно такие же экипажи. Эта коляска врезалась
в его память как редкое, неповторимое произведение искусства, как некий
идеал его стремлений. Одноколки, с которыми он имел дело у Виана и над
которыми до сих пор так любовно трудился, казались ему теперь недостойными
его стараний. Он стал ходить в школу рисования и подружился там с учеником
коллежа; тот дал ему старый учебник геометрии. Сильвер погрузился в занятия
без всякого руководства, целыми неделями ломая голову над самыми простыми
вещами. Он принадлежал к числу тех рабочих, которые еле могут подписать свое
имя, но толкуют об алгебре как о чем-то хорошо знакомом. Ничто не действует
так вредно на неокрепший ум, как такие обрывки' знаний без прочной основы.
Чаще всего эти крохи науки дают неправильное представление о великих истинах
и сообщают ограниченным людям нестерпимую, тупую самоуверенность. В Сильвере
же эти клочки украденных знаний только разжигали его благородный пыл. Он
понял, что существуют недоступные для него горизонты. Он создал себе святыню
из вещей, которых не мог коснуться рукой, он глубоко и простодушно верил в
возвышенные идеи и возвышенные слова, стараясь подняться до них, но не
всегда их понимая. Это была простая душа, но душа благородная,
остановившаяся на пороге храма, преклонив колени перед свечами, которые
издали казались ей звездами.
В домике Аделаиды не было сеней; с улицы попадали прямо в большую
комнату с каменным полом, служившую одновременно кухней и столовой; там
стояло всего несколько плетеных стульев, стол, вернее, доска, положенная на
козлы, и старый сундук, который Аделаида превратила в диван, накрыв его
куском шерстяной материи; слева от камина, в углу, среди букетов
искусственных цветов, стояла гипсовая статуэтка Девы Марии, традиционной
покровительницы всех провансальских старух даже и не набожных. Небольшой
коридор соединял столовую с маленьким двором позади дома, где находился
колодец. Слева по коридору была комнатка тети Диды, узкая каморка с железной
кроватью и одним стулом; справа, в тесном чуланчике, где едва умещалась
складная кровать, спал Сильвер, который изобрел целую систему полок до
самого потолка, где хранил свои любимые книги, разрозненные, купленные за
гроши у старьевщика. Читая по ночам, Сильвер вешал лампу на гвоздь у
изголовья кровати. Если с бабушкой случался припадок, он тотчас же подбегал
к ней.
Когда он вырос и стал юношей, его образ жизни не изменился. Здесь, в
этом глухом уголке, было сосредоточено все его существование. Он унаследовал
от отца отвращение к кабакам и воскресной праздности. Грубые забавы
товарищей отталкивали его. Он предпочитал читать, ломать голову над
какой-нибудь несложной теоремой. С некоторых пор тетя Дида стала поручать
ему все мелкие хозяйственные покупки; сама она больше не выходила из дома,
чуждаясь даже родных. Юноша иной раз задумывался над ее заброшенностью; он
видел, что старуха живет в двух шагах от детей, но что дети даже не
вспоминают о ней, как будто она умерла. И Сильвер стал любить ее еще
сильнее, любил за себя и за других. Если иногда ему приходила смутная мысль,
что тетя Дида искупает какие-то прошлые грехи, он говорил себе: "Я должен
все, все ей простить".
Такой пылкий, сосредоточенный ум естественно должен был увлечься
республиканскими идеями. Сильвер по ночам в своей каморке читал и
перечитывал томик Руссо, который он нашел у соседнего старьевщика, в куче
ржавых замков. За чтением он проводил всю ночь до утра. Он жил мечтой о
всеобщем счастье - излюбленной мечтой всех обездоленных, и слова: "свобода,
равенство, братство" звучали для него как благовест, заслышав который,
верующие опускаются на колени. Когда Сильвер узнал, что во Франции
провозглашена Республика, он решил, что отныне для всех настанет пора
райского блаженства. Благодаря некоторому образованию его кругозор был шире,
чем у других рабочих, его запросы не удовлетворялись одним насущным хлебом;
но крайняя наивность и полное незнание людей мешали ему переступить за
пределы отвлеченных мечтаний о райском саде, где царит извечная
справедливость. Он долгое время блаженствовал в этом раю, не замечая ничего
кругом. Когда он, наконец, обнаружил, что не все к лучшему в этой лучшей из
республик, это открытие глубоко ранило его; тогда у него возникла другая
мечта: заставить людей быть счастливыми, хотя бы против их воли. Всякое
действие, которое, по его мнению, было направлено против интересов народа,
возбуждало в нем бурное негодование. Кроткий, как дитя, он был неистов в
своих гражданских чувствах. Неспособный убить муху, он все время твердил,
что пора, наконец, взяться за оружие. Свобода стала его страстью
безрассудной, всепоглощающей, которой он предался со всем пылом своей
горячей крови. Ослепленный собственным энтузиазмом, чересчур невежественный
и вместе с тем чересчур начитанный для того, чтобы быть терпимым, он не
хотел считаться с живыми людьми; он требовал некоего идеального
государственного строя, основанного на справедливости и абсолютной свободе.
Именно в этот период дядюшке Маккару пришла мысль натравить Сильвера на
Ругонов; по его мнению, юный безумец был способен на самые отчаянные
поступки, стоило только его как следует разжечь. Расчет этот не лишен был
известной тонкости.
Чтобы приручить Сильвера, Антуан стал притворно восхищаться идеями
молодого человека. Но вначале он чуть было не погубил все дело: он так
корыстно рассчитывал на торжество Республики, рассматривая ее как блаженную
эру безделья и жратвы, что оскорбил чисто духовные порывы племянника. Когда
Антуан понял, что вступил на ложный путь, он впал в необычайный пафос, он
разражался потоками громких, пустых слов, которые казались Сильверу
убедительным доказательством его гражданских чувств. Скоро дядя и племянник
стали встречаться два-три раза в неделю. Во время бесконечных дискуссий,
когда бесповоротно решались судьбы страны, Антуан старался внушить молодому
человеку, что салон Ругонов является главным препятствием к благу Франции.
Но и тут он допустил ошибку, назвав в присутствии Сильвара свою мать "старой
потаскухой". Он даже рассказал ему все былые скандальные похождения
Аделаиды. Молодой человек, красный от стыда, слушал его, не перебивая. Он не
желал этого знать, эти разоблачения причиняли ему жестокую душевную боль,
оскорбляли почтительную нежность, которую он питал к тете Диде. С этого дня
он окружил бабушку еще большим вниманием, находил для нее ласковые улыбки,
нежные прощающие взгляды. Маккар увидел, что сделал глупость, и постарался
сыграть на привязанности Сильвера, обвиняя Ругонов в том, что они обобрали и
забросили Аделаиду. Он, Антуан, всегда был хорошим сыном, но брат поступил
самым недостойным образом; он ограбил мать, а теперь, когда она осталась без
гроша, стыдится ее. На эту тему Антуан мог говорить без конца. Сильвер
возмущался дядей Пьером к великому удовольствию Антуана.
Всякий раз как молодой человек приходил к Маккарам, разыгрывалась одна
и та же сцена. Сильвер являлся вечером, когда Маккары обедали. Недовольный
отец нехотя ел картофельное рагу, выбирая куски сала и следя глазами за
блюдом, когда оно переходило в руки Жана или Жервезы.
- Видишь, Сильвер, - говорил он с яростью, которую тщетно старался
скрыть под видом иронического равнодушия, - у нас опять картошка, вечно
картошка! Мы ничего другого не едим. Мясо - оно для богатых. Разве можно
свести концы с концами, когда у детей такой дьявольский аппетит?
Жервеза и Жан сидели, опустив глаза, и не решались отрезать себе хлеба.
Сильвер, витавший в облаках, погруженный в мечты, совершенно не понимал
положения вещей. Он спокойным голосом произносил слова, вызывавшие бурю:
- Вам, дядя, следовало бы работать.
- Да? - криво усмехался Маккар, задетый за живое. - Ты мне предлагаешь
работать? Так, что ли? Для того, чтобы проклятые богачи эксплоатировали
меня! Зарабатывать какие-нибудь жалкие двадцать су и ради этого портить себе
кровь! Очень нужно!
- Каждый зарабатывает, сколько может, - отвечал молодой человек, -
двадцать су - это двадцать су, это подмога в доме. Ведь вы же отставной
солдат, почему бы вам не подыскать себе какую-нибудь службу?
Тут вмешивалась Фина с неосторожностью, в которой сама потом
раскаивалась.
- Ведь я ему каждый день об этом твержу, - вставляла она. - Вот,
кстати, инспектору на рынке нужен помощник, я ему говорила про мужа, и
думаю, он согласился бы...
Маккар останавливал ее убийственным взглядом.
- Молчи, - рычал он, еле сдерживая бешенство. - Эти бабы сами не знают,
что говорят. Ведь меня все равно не возьмут, мои убеждения слишком хорошо
известны.
Всякий раз как ему предлагали работу, он приходил в страшное
раздражение. Он сам постоянно просил подыскать ему какую-нибудь должность, а
потом отказывался от всех предложений под самыми пустыми предлогами.
Разговоры на такую тему приводили его в бешенство.
Стоило Жану после обеда взять газету, как отец заявлял:
- Иди-ка лучше спать. А то еще проспишь завтра и опять потеряешь день.
Подумать только, этот мальчишка на прошлой неделе принес на восемь франков
меньше, чем следовало. Но я просил хозяина больше не выдавать ему денег на
руки. Я сам буду получать за него.
Жан шел спать, чтобы не слушать попреков отца. Он недолюбливал
Сильвера; политика казалась ему скучной, и он считал, что у двоюродного
брата "не все дома". Оставались одни женщины, и если они, убрав со стола,
начинали шепотом разговаривать между собой, Маккар кричал:
- Эй вы, бездельницы! Неужели в доме нет никакой починки? Мы ходим
оборванные. Послушай, Жервеза, я заходил к твоей хозяйке, она мне все
рассказала. Оказывается, ты только и делаешь, что шляешься да отлыниваешь от
работы.
Жервеза, взрослая девушка, двадцати с лишним лет, краснела оттого, что
ее бранят при Сильвере. А ему, глядя на нее, также становилось неловко.
Как-то вечером он пришел позже, чем обычно, когда дяди не было дома, и
застал мать с дочерью мертвецки пьяными перед пустой бутылкой. С тех пор
каждый раз, встречаясь со своей кузиной, он вспоминал эту постыдную картину:
девушку, смеющуюся грубым смехом, с жалким, бледненьким личиком, покрытым
большими красными пятнами. Кроме того, его смущали дурные слухи, ходившие о
ней. Он, целомудренный как инок, поглядывал на Жервезу с тем робким
любопытством, с каким школьник смотрит на уличную девку.
Женщины брались за иголку, и в то время как они портили глаза, починяя
старые рубашки Маккара, он, развалившись на самом удобном стуле, потягивал
вино и курил с видом человека, наслаждающегося досугом. Наступал час, когда
старый плут разражался обвинениями против богачей, которые пьют народную
кровь. Он впадал в благородное негодование, разоблачая господ нового города,
которые живут ничего не делая и заставляют бедняков работать на себя.
Обрывки коммунистических идей, подхваченные из утренних газет, чудовищно и
нелепо искажались в его устах. Антуан говорил, что скоро придет пора, когда
никому не надо будет работать. Но особенно яростно он ненавидел Ругонов. Эта
ненависть мешала ему переварить съеденную картошку.
- Сегодня я видел, - говорил он, - как эта мерзавка Фелисите покупала
на рынке цыпленка... Они, видите ли, кушают цыплят, эти воры, которые украли
мое наследство!
- Тетя Дида говорит, - возражал Сильвер, - что дядя Пьер вам помог,
когда вы вернулись с военной службы. Ведь он потратил большие деньги, чтобы
вас одеть и снять вам помещение.
- Большие деньги! - вопил разъяренный Маккар. - Твоя бабушка
рехнулась... Эти разбойники распускают такие слухи, чтобы заткнуть мне рот.
Ничего я не получал!
Тут опять вмешивалась Фина, неосторожно напоминая мужу о том, что он
получил двести франков да еще приличный костюм и квартиру на год. Антуан
приказывал ей замолчать и продолжал с еще большей злобой:
- Двести франков. Подумаешь! Я хочу, чтобы мне отдали сполна то, что
мне полагается, - все мои десять тысяч. Скажите на милость, загнали меня в
конуру, как собаку, кинули старый сюртук, который Пьер не мог больше носить,
- до того он был рваный и грязный!
Он лгал, но, видя его гнев, никто не решался ему перечить. Потом,
обращаясь к Сильверу, он добавлял:
- Ты еще так наивен, что защищаешь их. Они обобрали твою мать; она не
умерла бы, если бы у нее было на что лечиться.
- Нет, дядя, вы не правы, - возражал молодой человек, - она умерла не
потому, что ее не лечили. И я знаю, что мой отец ни за что не взял бы денег
от ее родных.
- Довольно! Оставьте меня в покое. Твой отец взял бы деньги, как всякий
другой. Нас ограбили самым наглым образом. Мы должны вернуть свое добро.
И Маккар в сотый раз повторял все тот же рассказ о пятидесяти тысячах
франков. Племянник, знавший его наизусть во всех вариантах, слушал с
нетерпением.
- Если бы ты был мужчина, - говорил Антуан в заключение, - то пошел бы
к Ругонам как-нибудь вместе со мной, и мы закатили бы им хороший скандал. Мы
не ушли бы от них без денег.
Но Сильвер с серьезным видом решительно возражал:
- Если эти негодяи ограбили нас, тем хуже для них. Не надо мне их
денег. Нет, дядя, не нам карать нашу собственную семью. Если они дурно
поступили, то настанет день, когда они будут жестоко наказаны.
- Господи, что за младенец! - кричал дядя. - Когда сила будет на нашей
стороне, я и сам сумею обделать свои дела. Ты думаешь, богу есть дело до
нас? Гнусная у нас семейка, нечего и говорить. Если я буду подыхать с
голоду, ни один из этих подлецов не кинет мне корки хлеба.
Эта тема была неисчерпаемой. Маккар бередил свои раны, терзаясь
бессильной завистью. Он приходил в бешенство при мысли, что он один из всей
семьи ничего не добился и вынужден есть картошку, когда у других вдосталь
мяса. Он перебирал поочередно всю родню, вплоть до племянников и внуков, и
для каждого у него находились обвинения и угрозы.
- Да, да, - с горечью повторял он, - они дадут мне подохнуть, как
собаке.
Иногда Жервеза, не поднимая головы и не прерывая работы, решалась робко
заметить:
- Все-таки, папа, кузен Паскаль был очень добр к нам в прошлом году,
когда ты болел,
- Он лечил тебя и не взял с нас ни единого су, - говорила Фина,
поддерживая дочь, - и не раз оставлял мне пять франков тебе на бульон.
- Паскаль! Он бы меня уморил, если бы не мое здоровье, - кричал Маккар.
- Молчите вы, дуры! Вас всякий проведет, как детей. Все они рады были бы,
если бы я умер. И пожалуйста, не зовите ко мне племянника, если я опять
заболею, потому что я и в тот раз был не очень-то спокоен, когда попал в его
руки. Это не доктор, а коновал; ни один порядочный человек у него не
лечится.
Сев на своего конька, Маккар уже не мог остановиться.
- А эта змея Аристид, - продолжал он, - скверный товарищ! Предатель!
Неужели тебя могут обмануть его статьи в "Независимом", Сильвер! Значит, ты
круглый дурак. Да ведь его статьи чорт знает как написаны. Я всегда говорил,
что он только прикидывается республиканцем, а сам заодно со своим папашей
издевается над нами. Ты еще увидишь, как он переменит кожу... А его братец!
Этот знаменитый Эжен, толстый болван, с которым носятся Ругоны!.. Они имеют
наглость утверждать, что он занимает в Париже важное положение. Знаю я его
положение. Служит на Иерусалимской улице: шпик.
- Кто вам сказал? Вы ведь ничего не знаете, - перебивал Сильвер. Его
прямодушие было оскорблено лживыми нападками дяди.
- Эх, я не знаю? Ты так думаешь? А я тебе говорю, что он шпик. Тебя, по
твоей доброте, можно стричь как барана. Какой ты мужчина! Я не хочу сказать
ничего плохого о твоем брате Франсуа, но на твоем месте я бы обиделся на его
отношение. Он наживает хорошие деньги в Марселе и хоть бы раз прислал тебе
двадцать франков на развлечения. Если ты когда-нибудь попадешь в нужду, не
советую тебе обращаться к нему.
- Я ни в ком не нуждаюсь, - отвечал молодой человек гордо, но не совсем
твердым голосом. - Моего заработка хватает на нас с тетей Дидой. Вы, право,
жестоки, дядя.
- Я говорю правду... Я хочу открыть тебе глаза. Наша семья - гнусная
семья; как ни печально, но это так. И даже маленький Максим, сынишка
Аристида, девятилетний мальчишка, показывает мне язык, когда я прохожу мимо.
Этот ребенок скоро будет колотить свою мать, и поделом. Брось, что бы ты там
ни говорил, все эти люди не заслужили своего счастья; но ведь в семьях
всегда так: добрые страдают, а злые богатеют.
Все это грязное белье, которое Маккар с таким удовольствием
перетряхивал перед племянником, внушало молодому человеку глубокое
отвращение. Ему хотелось вернуться к своим излюбленным темам. Но как только
он начинал проявлять нетерпение, Антуан пускал в ход самые сильные средства,
чтобы восстановить его против родни.
- Заступайся, заступайся за них, - говорил он, как будто немного
спокойнее, - мне-то что, я с ними больше дела не имею. Если я что и говорю,
так из любви к моей несчастной матери, к которой вся эта компания относится
совершенно возмутительно.
- Негодяи! - шептал Сильвер.
- Это еще что, ты ведь ничего не знаешь, ничего не понимаешь. Нет таких
гадостей, которых Ругоны не говорили бы о бедной старухе. Аристид запретил
сыну здороваться с ней. Фелисите говорит, что ее надо упрятать в сумасшедший
дом.
Тут молодой человек, бледный, как полотно, перебивал дядю.
- Довольно! - кричал он. - Я не хочу больше слушать. Надо положить
этому конец!
- Что ж, я замолчу, коли тебе это неприятно, - продолжал старый плут,
прикидываясь добряком, - Но все-таки есть вещи, которые тебе следует знать,
чтобы не остаться в дураках.
Маккар, натравливая Сильвера на Ругонов, испытывал особое наслаждение,
когда глаза молодого человека наполнялись слезами обиды. Он ненавидел
Сильвера, пожалуй, еще больше, чем остальных, за то, что тот был отличный
работник и никогда не пил. Антуан проявлял самую изощренную жестокость,
изобретал самую гнусную ложь, поражавшую несчастного мальчика прямо в
сердце, и наслаждался при виде его бледности, его дрожащих рук, его
взглядов, полных отчаяния, со злобным сладострастием низкого человека,
который рассчитывает удары и целит в самое больное место. Когда Антуан
находил, что Сильвер достаточно раздражен и удручен, он переходил к
политике.
- Говорят, - начинал он, понижая голос, - что Ругоны готовят какой-то
подвох.
- Подвох? - переспрашивал Сильвер, сразу настораживаясь.
- Да, уверяют, что в одну из ближайших ночей всех добрых граждан города
схватят и посадят в тюрьму.
Сначала молодой человек высказывал сомнение. Но дяде были известны все
подробности; он говорил, что уже составлены списки, называл лиц, попавших в
эти списки; он знал, как именно, в какой час и при каких обстоятельствах
план будет приведен в исполнение. И Сильвер понемногу начинал верить этим
сказкам и бурно негодовал, проклиная врагов Республики.
- Это их, - кричал он, - их надо убрать! Они предают родину! А что они
собираются делать с арестованными гражданами?
- Что они собираются делать? - повторял Маккар с резким, сухим смехом.
- Ну, разумеется, расстреляют в тюремных подвалах.
И так как молодой человек замирал от ужаса и глядел на него, не находя
слов, Антуан продолжал:
- Им это не впервой. Как-нибудь вечером проберись за здание суда, и ты
услышишь выстрелы и стоны.
- Мерзавцы! - шептал Сильвер.
Тут дядя и племянник пускались в высокую политику. Фина и Жервеза,
видя, что начались споры, потихоньку уходили спать; а мужчины, не замечая,
что они ушли, просиживали до полуночи, обсуждая парижские новости, толкуя о
близкой и неизбежной борьбе. Маккар горько порицал товарищей по партии;
Сильвер рассуждал сам с собой, высказывал вслух свои мечты об идеальной
свободе. Это были странные беседы, во время которых дядюшка выпивал рюмку за
рюмкой, а племянник пьянел от энтузиазма. Но все же Антуану не удалось
вовлечь юного республиканца в свои коварные замыслы, склонить его к участию
в походе против Ругонов; напрасно он подзадоривал его: из уст Сильвера
исходили только призывы к вечному правосудию, которое рано или поздно
покарает виновных.
Правда, великодушный юноша говорил о том, что пора взяться за цружие и
перебить всех врагов Республики; но едва эти враги выходили из области
мечтаний и воплощались в образе дяди Пьера или другого знакомого лица, как
Сильвер начинал уповать, что небо избавит его от ужасов кровопролития.
Вероятно, Сильвер перестал бы ходить к Маккару, завистливая ярость которого
оставляла неприятный осадок, если бы не возможность свободно поговорить о
своей обожаемой Республике. Все же дядя сыграл очень важную роль в судьбе
Сильвера: Антуан своими желчными выпадами расстроил ему нервы и разжег
страстное стремление к вооруженной борьбе, к насильственному завоеванию
всеобщего счастья.
Когда Сильверу исполнилось шестнадцать лет, Маккар ввел его в тайное
общество монтаньяров - мощную организацию, охватившую весь юг. Теперь юный
республиканец не спускал глаз с карабина контрабандиста, который Аделаида
повесила над камином. Как-то ночью, когда бабушка спала, Сильвер вычистил и
привел в порядок ружье. Потом снова повесил его на гвоздь и стал ожидать
событий. Он баюкал себя грезами иллюмината, его идеалом были гомерические
сражения, нечто вроде рыцарских турниров, где побеждали поборники свободы,
восторженно приветствуемые всем миром.
Но Маккар не отчаивался, хотя все его усилия были напрасны. Он утешал
себя мыслью, что и сам сумеет расправиться с Ругонами, если ему удастся
припереть их к стене. Его ярость завистливого, ненасытного тунеядца еще
возросла, когда обстоятельства вынудили его снова приняться за работу. В на-
чале 1850 года Фина скоропостижно скончалась от воспаления легких; она
простудилась как-то вечером, когда стирала белье на Вьорне и потом, мокрое,
тащила его на спине домой. Она вернулась вся вымокшая от воды и пота,
изнемогая под непомерно тяжелой ношей, слегла и больше не вставала. Ее
смерть потрясла Маккара. Он лишился верного источника дохода. Через
несколько дней он продал сковороду, на которой жена жарила каштаны, и
станок, на котором она чинила старые стулья, потом начал неистово проклинать
господа бога за то, что тот отнял у него жену, эту могучую бабу, которой он
стыдился при жизни и которую только тепарь оценил по достоинству. Он с еще
большей алчностью стал отнимать у детей их заработок. Но не прошло и месяца,
как Жервеза, которой надоели его постоянные требования, ушла от него со
своими двумя детьми и с Лантье, мать которого к тому времени умерла.
Любовники уехали в Париж. Удрученный Антуан грубейшим образом отзывался о
дочери, предсказывая, что она подохнет в больнице, как все ей подобные. Но
этот поток брани не улучшил его положения, в самом деле очень тяжелого.
Вскоре и Жан последовал примеру сестры. Он дождался дня получки и постарался
получить деньги сам. Уходя из мастерской, Жан сказал своему товарищу, а тот
передал Антуану, что не намерен больше содержать лодыря-отца, а если тот
попробует вернуть его через полицию, то он ни за что на свете не притронется
к пиле и к рубанку. На другой день, тщетно проискав сына и оставшись один,
без гроша, в комнате, где он в течение двадцати лет жил на чужой счет в свое
удовольствие, Антуан пришел в неистовую ярость и начал пинками расшвыривать
стулья, изрыгая самые мерзкие ругательства. Потом, утомившись, стал волочить
ноги и стонать, как больной. Он и правда заболел от одной мысли, что ему
придется зарабатывать себе на хлеб. Когда Сильвер пришел к нему, Маккар со
слезами на глазах начал жаловаться на неблагодарных детей. Разве он был
плохим отцом? Жан и Жервеза - чудовища; вот как они отплатили ему за все его
заботы! Они бросили его, потому что он стар, потому что из него уже больше
ничего не вытянешь.
- Ну, положим, дядя, - заметил Сильвер, - вы в таком возрасте, что
вполне можете работать.
Но Маккар сгорбился, кашлял и мрачно качал головой, как бы показывая,
что не выдержит малейшей усталости. Когда племянник собрался уходить, он
занял у него десять франков. Он прожил месяц, таская старьевщику одну за
другой старые вещи детей, распродавая понемногу домашнюю утварь. Скоро не
осталось ничего, кроме стола, кровати, стула, да того платья, что было на
нем. Он даже променял кровать орехового дерева на складную койку. Когда уже
нечего было продавать, Антуан, плача от злости, мрачный, бледный, как
человек, решивший покончить с собой, вытащил связку ивовых прутьев,
провалявшуюся в углу целую четверть века. Ему казалось, что он поднимает
гору. И вот он снова принялся плести корзины, обвиняя в своих бедах все
человечество. Он с пеной у рта кричал, что богачи должны делиться с
бедняками. Он был непримирим. Он произносил зажигательные речи в кабачках,
где его свирепые взгляды обеспечивали ему неограниченный кредит. Работал он
лишь тогда, когда ему не удавалось выманить сто су у Сильвера или у
товарищей. Теперь это был уже не "господин Маккар", ремесленник,
разыгрывающий из себя буржуа, разодетый по-праздничному и чисто выбритый
даже в будни; он снова превратился в оборванца, как в те дни, когда
спекулировал на своих лохмотьях. С тех пор как он стал почти каждый базарный
день торговать корзинами, Фелисите не решалась показываться на рынке.
Однажды он устроил ей ужаснейшую сцену. Его ненависть к Ругонам росла вместе
с нищетой. Он придумывал самые страшные угрозы и клялся, что добьется
справедливости и отомстит богачам, которые заставляют его работать.
Будучи так настроен, он встретил государственный переворот с горячей и
бурной радостью охотничьей собаки, почуявшей добычу. В городе было несколько
честных либералов, но они не сумели столковаться между собой, держались
особняком, и Антуан, естественно, оказался одним из главарей восстания. И
хотя рабочие были теперь самого плохого мнения об этом лентяе, им
волей-неволей пришлось сплотиться вокруг него. В первые дни в городе было
спокойно, и Маккар уже решил, что его расчеты не осуществятся. Но потом,
узнав, что поднялась вся округа, он начал опять надеяться. Ни за что на
свете не ушел бы он из Плассана. Поэтому он придумал благовидный предлог,
чтобы не примкнуть к рабочим, которые в воскресенье утром отправились на
подкрепление к повстанцам Палюда и Сен-Мартен-де-Во. Вечером, когда он со
своими единомышленниками сидел в кабачке старого квартала, один из.
товарищей прибежал предупредить их, что повстанцы всего в нескольких
километрах от Плассана. Эту новость принес нарочный, которому удалось
пробраться в город; ему поручено было отпереть ворота, чтобы впустить
колонну. Сообщение вызвало взрыв торжества. Маккар пришел в исступление:
неожиданное приближение мятежников казалось ему особой милостью провидения.
У него дрожали руки при мысли, что скоро он схватит Ругонов за горло.
Антуан и его друзья быстро вышли из кафе. Скоро все республиканцы, еще
остававшиеся в городе, собрались на проспекте Совер. Именно этот отряд и
повстречался Ругону, когда он бежал прятаться к матери. Когда они дошли до
улицы Банн, Маккар, шедший позади, остановил четырех товарищей; это были
дюжие, недалекие парни, которых он подавлял своими речами в кофейнях. Он без
труда убедил их, что необходимо сейчас же арестовать врагов Республики во
избежание больших несчастий. По правде сказать, он боялся упустить Пьера в
суматохе, какую должно было вызвать прибытие повстанцев. Четверо верзил с
детской покорностью последовали за ним и принялись барабанить в двери
Ругонов. В этих критических обстоятельствах Фелисите проявила поразительное
мужество. Она спустилась вниз и отперла парадную дверь.
- Нам надо пройти к тебе, - грубо заявил Маккар.
- Пожалуйста, входите, господа, - ответила Фелисите с иронической
любезностью, делая вид, что не узнает своего деверя.
Поднявшись наверх, Маккар приказал ей позвать мужа.
- Мужа нет дома, - отвечала она невозмутимо, - он уехал по делу с
марсельским дилижансом сегодня в шесть часов вечера.
У Антуана вырвался жест досады при этом заявлении, произнесенном
отчетливым, спокойным голосом. Он ворвался в гостиную, прошел в спальню,
разворотил постель, заглянул за занавеси и под стол. Все четыре парня
помогали ему. Фелисите спокойно уселась на диване в гостиной и начала
завязывать свои юбки, как будто ее застигли во время сна и она не успела как
следует одеться.
- Этот трус в самом деле удрал, - пробормотал Маккар, возвращаясь в
гостиную.
Но он продолжал подозрительно оглядываться. Он чувствовал, что Пьер не
мог бросить дела в самый решительный момент. Он подошел к Фелисите, которая
позевывала, сидя на диване.
- Говори, куда спрятался твой муж, - сказал он. - Даю тебе слово, что
ему не причинят никакого вреда.
- Я сказала правду, - нетерпеливо ответила она. - Как я могу выдать вам
мужа, когда его нет? Ведь вы же все осмотрели. Ну так оставьте меня в покое.
Маккар, обозленный ее хладнокровием, наверное ударил бы ее, но в это
время с улицы донесся глухой шум. Это колонна повстанцев входила на улицу
Банн.
Антуану пришлось покинуть желтую гостиную; он показал невестке кулак,
обозвал ее старой мерзавкой и обещал скоро вернуться. Спустившись вниз, он
отвел в сторону одного из своих спутников, землекопа по имени Кассут, самого
тупого из четырех, и приказал ему сидеть на крыльце и не двигаться с места
до нового приказа.
- Приди и скажи мне, - сказал Антуан, - если эта каналья вернется
домой.
Кассут грузно опустился на ступени. Стоя на тротуаре, Маккар поднял
глаза и увидел в окне желтой гостиной Фелисите; облокотясь на подоконник,
она с любопытством смотрела на повстанцев, словно это был полк, проходивший
с музыкой по городу. Ее невозмутимое спокойствие окончательно взорвало
Антуана; он готов был вернуться и вышвырнуть старуху на улицу. Но, овладев
собой, он последовал за отрядом, бормоча на ходу:
- Так, так, любуйся на нас. Посмотрим, выйдешь ли ты на балкон завтра.
Было около одиннадцати часов вечера, когда повстанцы вошли в город
через Римские ворота. Остававшиеся в Плассане рабочие распахнули их настежь,
несмотря на протесты сторожа, - у него силой отняли ключи. Всю жизнь он
ревниво относился к своим обязанностям и привык впускать только по одному
человеку, да еще внимательно вглядевшись в него; теперь он совсем опешил при
виде этого потока людей; он шептал, что его навеки опозорили. Во главе
колонны по-прежнему шли плассанцы, ведя за собой остальных. Мьетта была в
первом ряду, слева от нее - Сильвер; она гордо вздымала знамя, чувствуя за
спущенными занавесями испуганные взгляды встревоженных буржуа. Повстанцы из
осторожности медленно двигались по Римской улице и улице Банн; они
опасались, что их встретят на перекрестке ружейными выстрелами, хотя и знали
спокойный нрав жителей. Но город как будто вымер; только кое-где в окнах
слышались приглушенные восклицания. На их пути раздвинулось пять-шесть
занавесок, не больше; пожилой рантье, в рубашке, со свечой в руке, высунулся
в окно, наклоняясь, чтобы лучше видеть; но, разглядев высокую девушку в
красном, которая, казалось, увлекала за собой вереницу черных демонов, он
поскорее захлопнул окно, испуганный дьявольским видением.
Мало-помалу молчание сонного города успокоило повстанцев, они решились
свернуть в улицы старого квартала и вышли на Базарную площадь и на площадь
Ратуши, которые соединялись короткой, широкой улицей. Обе эти площади,
обсаженные чахлыми деревьями, были залиты луной. Здание ратуши, недавно
отремонтированное, выделялось на ясном небе огромным яркобелым пятном, на
котором тонкими черными линиями четко вырисовывались железные арабески
балконов. Можно было различить несколько человек, стоявших на балконе: это
были мэр, майор Сикардо, три-четыре муниципальных советника и несколько
других чиновников. Внизу двери были заперты. Три тысячи республиканцев,
заполнивших обе площади, подняв головы, остановились в ожидании, готовые
дружным напором выломать двери.
Появление повстанцев в этот поздний час застало власти врасплох. Перед
тем как отправиться в мэрию, майор Сикардо завернул домой надеть мундир.
Потом он побежал будить мэра. К тому моменту, когда сторож Римских всеют,
отпущенный повстанцами, прибежал в мэрию и доложил, что разбойники ворвались
в город, майору с большим трудом удалось собрать человек двадцать солдат
национальной гвардии. Не успели даже предупредить жандармов, хотя их казармы
были рядом. Наспех заперли двери и устроили совещание. Не прошло и пяти
минут, как глухой, нарастающий шум. возвестил о приближении колонны.
Г-н Гарсонне, от души ненавидевший Республику, естественно, хотел
обороняться. Но как человек осторожный, он понял, что сопротивление
бесполезно, когда увидел, что около него лишь несколько бледных, заспанных
чиновников. Совещались недолго. Один лишь Сикардо упорствовал; он непременно
желал сражаться и уверял, что достаточно двадцати человек, чтобы сладить с
трехтысячной толпой этого сброда. Г-н Гарсонне, пожав плечами, заявил, что
единственный выход - это с достоинством капитулировать. И так как крики
толпы усиливались, он вышел на балкон; остальные последовали за ним.
Мало-помалу все стихло. Внизу, в колыхающейся черной массе, ружья и
косы поблескивали в лучах луны.
- Кто вы такие и что вам надо? - громко крикнул мэр. Человек в пальто,
фермер из Ла-Палюда, выступил вперед.
- Отоприте двери. Предотвратите братоубийственную войну, - сказал он,
не отвечая на вопросы г-на Гарсонне.
- Разойдитесь! - крикнул мэр. - Приказываю вам именем закона!
Эти слова вызвали в толпе громкий ропот. Когда шум несколько затих, до
балкона стали долетать бурные возгласы. Раздались выкрики:
- Мы сами пришли во имя закона!
- Вы, как должностное лицо, обязаны уважать основные законы страны, ее
конституцию, которую сейчас грубо нарушили.
- Да здравствует конституция! Да здравствует Республика!
Г-н Гарсонне пытался говорить, ссылаясь на свое положение должностного
лица, но фермер из Ла-Палюда, стоявший перед балконом, перебил его.
- Сейчас, - заявил он с жаром, - вы должностное лицо несуществующей
должности. Мы лишаем вас ваших полномочий.
До сих пар майор Сикардо только покусывал усы да бормотал глухие
ругательства. Дубины и косы возмущали его. Он сдерживался изо всех сил,
чтобы не отделать на свой лад этих жалких вояк, у которых даже не было по
ружью на брата. Но, услыхав, что господин в штатском пальто собирается
сместить мэра, опоясанного шарфом, он потерял терпение и закричал:
- Эй вы, сброд! Будь у меня четыре солдата и капрал, я надрал бы вам
уши и научил бы вас уважать старших!
Этого было достаточно, чтобы вызвать самые решительные действия. Долгий
гул прокатился по толпе, и она ринулась к дверям мэрии. Оторопевший г-н
Гарсонне поспешил уйти с балкона, умоляя Сикардо быть благоразумнее, если он
не хочет, чтобы их всех перебили. Не прошло и двух минут, как двери
подались, и толпа хлынула в мэрию; гвардейцев быстро обезоружили; мэра и
остальных чиновников арестовали. Сикардо отказался отдать шпагу, и
начальнику отряда Тюлет, человеку большого хладнокровия, пришлось защищать
его от гнева мятежников. Когда ратуша оказалась во власти республиканцев,
пленников отвели в маленькое кафе на Базарной площади и оставили там под
охраной.
Отряды не должны были проходить через Плассан, но начальники решили,
что людям необходимы пища и отдых. Вместо того чтобы сразу же занять главный
город департамента, колонна отклонилась влево, совершив нечто вроде широкого
обхода, что и погубило ее. Виной всему была неопытность и непростительная
нерешительность импровизированного генерала, командовавшего отрядом.
Повстанцы направлялись к плоскогорью св. Рура, в десяти лье от Плассана, и
перспектива долгого перехода заставила их войти в город, несмотря на поздний
час - было уже около половины двенадцатого.
Когда г-н Гарсонне узнал, что армия нуждается в продовольствии, он
вызвался доставить припасы. В этих трудных обстоятельствах он проявил тонкое
понимание положения. Необходимо было во что бы то ни стало накормить три
тысячи голодных людей; нельзя допустить, чтобы горожане, проснувшись,
увидали, что повстанцы сидят на тротуарах, вдоль улиц; если мятежники уйдут
до рассвета, то они пройдут по спящему городу, как дурной сон, как кошмар,
который рассеется с зарей. Г-н Гарсонне, оставаясь под арестом, в
сопровождении двух стражников отправился стучать в двери булочных и приказал
распределить между повстанцами все продукты, какие мог достать.
К часу ночи три тысячи человек, сидя на земле, ели, поставив ружья и
косы между ногами. Базарная площадь и площадь Ратуши превратились в огромные
столовые. Несмотря на пронизывающий холод, веселые возгласы проносились в
толпе; отдельные группы людей четко вырисовывались в ярком свете луны.
Бедняги, проголодавшись, с удовольствием поедали свои порции, дуя на
окоченевшие пальцы; а из соседних улиц, где на белых порогах домов виднелись
неясные черные фигуры, долетали взрывы смеха, вырывавшиеся из темноты и
терявшиеся в общей сутолоке. Из окон высовывались любопытные женщины;
кумушки, повязанные фуляровыми платками, осмелев, смотрели, как едят эти
свирепые бунтовщики, как эти кровожадные убийцы ходят по очереди к базарному
насосу и пьют прямо из горсти.
Пока толпа занимала ратушу, жандармерия, расположенная в двух шагах от
нее, на улице Кекуэн, выходящей на крытый рынок, также перешла в руки
народа. Жандармов захватили в постели и обезоружили в несколько минут.
Сильвера и Мьетту напором толпы отнесло в эту сторону. Девушку, которая все
еще прижимала к груди знамя, притиснули к стене казармы, а Сильвер,
увлеченный людским потоком, проник внутрь здания. Он помогал товарищам
вырывать у жандармов карабины, которые те успели схватить. Разъяренный,
опьяненный общим порывом, он напал на высокого жандарма по имени Ренгад и
несколько минут боролся с ним. Наконец юноше удалось быстрым движением
выхватить карабин. Ствол ружья сильно ударил Ренгада в лицо и вышиб ему
правый глаз. Хлынула кровь и обрызгала руки Сильвера, который сразу
отрезвел. Он взглянул на свои пальцы, - выронил ружье и пустился бежать,
потеряв голову, махая руками, чтобы стряхнуть с них кровь.
- Ты ранен? - вскрикнула Мьетта.
- Нет, нет, - ответил он сдавленным голосом, - я сейчас убил жандарма.
- Он умер?
- Не знаю, у него все лицо в крови. Уйдем поскорее!
Он потащил ее за собой. Дойдя до рынка, он усадил девушку на каменную
скамью и сказал, чтобы она ждала его здесь. Он не сводил глаз со своих рук и
что-то бормотал. Мьетта поняла, наконец, из его бессвязных слов, что он
хочет перед уходом попрощаться с бабушкой.
- Ну что ж, иди, - сказала она. - Не беспокойся обо мне. Да вымой руки.
Он пошел быстрым шагом, растопырив пальцы, не догадываясь ополоснуть их
под колонками, мимо которых проходил. С того момента, как он почувствовал на
своей коже теплую кровь Ренгада, им овладела одна мысль: бежать к тете Диде,
вымыть руки у колодца на маленьком дворе. Ему казалось, что только там он
сможет смыть эту кровь. В нем вдруг пробудилось все его мирное, нежное
детство; он чувствовал непреодолимую потребность спрятаться в бабушкиных
юбках, хотя бы на одну минуту. Он прибежал, задыхаясь. Тетя Дида еще не
спала, и во всякое другое время это удивило бы Сильвера. Войдя в комнату, он
не сразу заметил своего дядю Ругона, сидевшего в углу на сундуке. Он не стал
дожидаться расспросов бедной старухи.
- Бабушка, - быстро начал он, - прости меня... Я ухожу со всеми...
видишь, я в крови... Я, кажется, убил жандарма.
- Ты убил жандарма? - повторила тетя Дида каким-то странным голосом.
Ее глаза вспыхнули ярким светом и впились в красные пятна. Вдруг она
обернулась к камину.
- Ружье взял ты? - спросила она. - Где ружье?
Сильвер, который оставил карабин подле Мьетты, поклялся ей, что ружье
цело. В первый раз Аделаида в присутствии внука упомянула о контрабандисте
Маккаре.
- Ты принесешь ружье? Обещай мне! - сказала она с неожиданной энергией.
- Это все, что мне осталось от него. Ты убил жандарма; а ведь его застрелили
жандармы.
Она продолжала пристально, с жестоким удовлетворением смотреть на
Сильвера и, казалось, не собиралась удерживать его. Она не потребовала
никаких объяснений, не заплакала, как добрые бабушки, которым при малейшей
царапине кажется, что внук сейчас умрет. Она была во власти одной мысли и в
конце концов высказала ее:
- Ты убил жандарма из ружья? - с горячим любопытством спросила она.
Сильвер, должно быть, не расслышал или не понял ее.
- Да, - ответил он, - я пойду вымою руки.
Только вернувшись от колодца, он увидел дядю. Пока он говорил, Пьер,
бледнея, молча слушал его слова. В самом деле Фелисите права, его родня
словно нарочно компрометирует его. Оказывается, теперь его племянник убил
жандарма. Никогда ему не получить места сборщика, если этот сумасшедший
увяжется за мятежниками. Пьер встал перед дверью, решив задержать его.
- Послушайте, - сказал он Сильверу, удивленному его присутствием, - я -
глава семьи. Я запрещаю вам уходить из дома. Дело идет о вашей и моей чести.
Завтра я постараюсь переправить вас через границу.
Сильвер пожал плечами.
- Пропустите меня, - спокойно сказал он, - я не шпион. Я не скажу, где
вы спрятались, можете быть спокойны.
Ругон продолжал говорить о семейной чести и о своих правах главы
семейства, но Сильвер перебил его:
- Да разве я член вашей семьи? Ведь вы всегда отрекались от меня.
Сегодня вы пришли сюда, потому что струсили, потому что вы чувствуете, что
настал час расплаты. Да ну, пустите! Я-то ведь не прячусь; я должен
выполнить свой долг.
Ругон не шевелился. Тогда тетя Дида, которая в каком-то экстазе слушала
горячую речь Сильвера, положила сухую руку на плечо сына.
- Пусти, Пьер, - сказала она, - мальчику надо идти.
Юноша легонько оттолкнул дядю и выбежал на улицу. Ругон тщательно запер
за ним дверь и сказал матери голосом, в котором звучала злобная угроза:
- Если с ним что-нибудь случится, пеняйте на себя. Сумасшедшая старуха,
вы сами не знаете, что вы сейчас натворили!
Но Аделаида, казалось, не слышала его. Она подкинула хворосту в
угасающий огонь, бормоча с бледной улыбкой:
- Уж я-то знаю! Он пропадал целые месяцы, а потом возвращался как ни в
чем не бывало.
Она, очевидно, говорила о Маккаре.
Между тем Сильвер бегом мчался к рынку. Приближаясь к месту, где он
оставил Мьетту, он услышал громкие голоса и увидел кучку людей; это
заставило его ускорить шаги. Там только что разыгралась безобразная сцена.
Когда повстанцы принялись за еду, в их толпе стали появляться кое-кто из
обывателей. В числе этих любопытных был и Жюсген, сын кожевника Ребюфа,
молодой человек лет двадцати, тщедушное, ничтожное существо. Он жестоко
ненавидел свою кузину Мьетту. Дома он попрекал ее каждым куском, называл
нищенкой, подобранной из жалости на большой дороге. Надо полагать, что
девушка отказалась стать его любовницей. Испитой, бледный, с непомерно
длинными руками и ногами, с перекошенным лицом, он мстил ей за свое
уродство, за то, что эта красивая, сильная девушка пренебрегла им. Он мечтал
о том, чтобы отец выгнал ее. Он без устали шпионил за Мьеттой. Недавно он
узнал о ее свиданиях с Сильвером и ждал только случая, чтобы донести об этом
Ребюфа. В тот вечер, заметив, что Мьетта около восьми часов убежала из дома,
он уже не в силах был сдерживать свою ненависть, не мог больше молчать.
Ребюфа, услышав его рассказ, пришел в ярость и заявил, что если только эта
девка посмеет вернуться, он выгонит ее пинками. Жюстен лег спать, предвкушая
чудесную сцену, которая разыграется наутро. Но ему не терпелось поскорее
насладиться местью. Он оделся и вышел. - Может быть, удастся встретить
Мьетту; и мальчишка решил, что будет держать себя как можно наглее. Он
присутствовал при вступлении в город повстанцев и прошел с ними до мэрии,
предчувствуя, что встретит здесь влюбленных. И действительно, в конце концов
он увидел свою двоюродную сестру на скамейке, где она сидела, поджидая
Сильвера. Заметив, что на ней теплый плащ и что рядом стоит красное знамя,
прислоненное к столбу, он начал грубо издеваться над ней. Мьетта, пораженная
его появлением, не нашлась что ответить. Девушка расплакалась под градом
оскорблений. Она содрогалась от рыданий, опустив голову, закрыв лицо руками,
а Жюстен называл ее дочерью каторжника и кричал, что его отец Ребюфа задаст
ей хорошую трепку, если только она посмеет вернуться в Жй-Мейфрен. Добрых
четверть часа он осыпал оскорблениями дрожащую, перепуганную девушку. Вокруг
собрались зеваки и глупо смеялись над этой безобразной сценой. Наконец
несколько повстанцев заступились за Мьетту и пригрозили как следует
поколотить его, если он не оставит девушку в покое. Жюстен отступил,
заявляя, что никого не боится. В этот момент появился Сильвер. Увидев юношу,
молодой Ребюфа отскочил в сторону, собираясь удрать: он боялся Сильвера, так
как знал, что тот гораздо сильнее его. Но он не мог удержаться от соблазна
еще раз оскорбить Мьетту в присутствии ее возлюбленного.
- Я так и знал, что каретник где-нибудь поблизости. Так, значит, ты
убежала от нас к этому сумасшедшему? И подумать, только, что ей нет и
шестнадцати лет. Ну, когда же крестины?
Он отступил на несколько шагов, заметив, что Сильвер сжал кулаки.
- Но главное, - продолжал он с гнусным смешком, - не вздумай явиться к
нам рожать, а то и бабка не понадобится. Отец так двинет тебя ногой, что
сразу разродишься.
Тут он с громким воплем пустился наутек: лицо его было разбито. Сильвер
одним прыжком очутился около него и со всего размаха ударил его кулаком по
физиономии. Но он не стал преследовать Жюстена. Он подошел к Мьетте, которая
стояла, судорожно вытирая слезы ладонью. Сильвер с нежностью поглядел на
нее, стараясь ее утешить, но она ответила, сделав энергичный жест:
- Нет, нет, видишь, я уже больше не плачу... ничего, так лучше. Теперь
я больше не буду винить себя за то, что ушла... я свободна.
Она взяла знамя и повела Сильвера к повстанцам. Было уже около двух
часов. Холод все усиливался, республиканцы доедали хлеб стоя и топали
ногами, стараясь согреться. Наконец начальники подали знак к выступлению.
Колонна построилась. Пленников поместили посередине; кроме г-на Гарсонне и
майора Сикардо, мятежники арестовали и уводили с собой сборщика г-на Пейрота
и нескольких других чиновников.
В этот момент в толпе появился Аристид. Он переходил от группы к
группе. При виде общего подъема ловкий журналист решил, что осторожнее будет
проявить некоторое сочувствие к республиканцам, но, с другой стороны, ему не
хотелось компрометировать себя, и он пришел попрощаться с ними, забинтовав
руку, горько сетуя на проклятую рану, которая, мешает ему взяться за оружие.
В толпе он повстречал своего брата Паскаля, который нес сумку с
инструментами и походную аптечку. Доктор спокойно сообщил ему, что уходит с
повстанцами. Аристид шепотом назвал его младенцем и стушевался, боясь, чтобы
ему не поручили охрану города, считая этот пост крайне опасным.
Повстанцы не рассчитывали удержать Плассан. В городе слишком сильна
была реакция, чтобы можно было организовать хотя бы демократический комитет,
как это делалось в других местах. Они бы мирно ушли, если бы Маккар,
раззадоренный своей ненавистью, не вызвался поддерживать порядок в Плассане,
если ему дадут двадцать человек побойчее. Ему дали двадцать человек, он
встал во главе своего отряда и отправился занимать мэрию. Колонна спустилась
по проспекту Совер и вышла через Большие ворота, оставляя за собой
молчаливые, пустынные улицы, по которым она пронеслась как ураган. Вдали
расстилались дороги, залитые луной. Мьетта не захотела опереться на руку
Сильвера; она шла бодро, решительно, держа обеими руками красное знамя, не
жалуясь на холод, от которого у нее посинели пальцы.
V
Вдали расстилались дороги, залитые луной.
Отряд повстанцев продолжал свой героический поход в холодном, светлом
просторе полей. Эпопея, увлекшая за собой Сильвера и Мьетту, этих больших
детей, жаждущих любви и свободы, священная, величавая, врывалась как вольный
ветер в низменные комедии Маккаров и Ругонов. Громовый голос народа по
временам гремел, заглушая болтовню желтого салона и разглагольствования дяди
Антуана. И фарс, пошлый, вульгарный фарс, превращался в великую историческую
драму.
По выходе из Плассана повстанцы свернули на дорогу, ведущую в Оршер.
Они рассчитывали прибыть в город часам к десяти утра. Дорога в Оршер вьется
по течению Вьорны, вдоль высокого берега, огибая холмы, у подножия которых
протекает река. Слева долина расширяется, стелется огромным зеленым ковром,
кое-где усеянным серыми пятнами деревень. Справа громоздятся мрачные вершины
Гарригского кряжа, каменные поля, ржавые, словно опаленные солнцем утесы.
Широкая грунтовая дорога, местами переходящая в шоссе, тянется среди
огромных скал, между которыми на каждом шагу открывается вид на долину.
Трудно представить себе нечто более дикое, более причудливо грандиозное, чем
эта дорога, высеченная в склоне горы. Эти места внушают какой-то священный
ужас, особенно ночью. В бледном свете луны повстанцы, казалось, проходили по
широкой улице разрушенного города, среди руин гигантских храмов; луна
преображала утесы то в обломки колонн, то в упавшую капитель, то в стену с
таинственными портиками. В вышине дремали Гарригские горы, огромный массив,
чуть тронутый молочной белизной, подобный городу гигантов, с башнями,
обелисками, домами и террасами, закрывающими полнеба; а внизу, там, где
лежала равнина, ширился океан рассеянного света, необъятный простор, где
стлался пеленою светящийся туман. Повстанцам чудилось, что они идут по
бесконечному шоссе, по круговой дороге, проложенной вдоль берега
фосфоресцирующего моря и опоясывающей пределы неведомой страны.
В ту ночь Вьорна глухо ворчала под придорожными скалами, и сквозь
неумолчный рев потока повстанцы различали пронзительные вопли набата.
Деревни, разбросанные по равнине, по другую сторону реки, поднимались одна
за другой, били тревогу, зажигали костры. До самого утра неустанный
погребальный звон колоколов сопровождал колонну, идущую сквозь ночь, и видно
было, как восстание пробегает по долине, словно огонь по пороховой нити.
Кровавые огни костров пронизывали тьму, отдаленное пение доносилось
приглушенными раскатами, беспредельное пространство утопало в серебристой
лунной мгле, смутно колыхалось, содрогаясь, как от внезапных порывов гнева.
На всем пути картина оставалась неизменной.
Люди шли, охваченные лихорадочным возбуждением; парижские события
зажгли сердца республиканцев, их вдохновлял вид широкого пространства,
объятого мятежом. Опьяненные мечтой о всеобщем восстании, они верили, что
вся Франция следует за ними; там, за Вьорной, в безбрежном море рассеянного
света, им мерещились несметные полчища, подобно им спешившие на защиту
Республики. Эти малоразвитые, наивные и легковерные люди не сомневались в
быстрой, несомненной победе. Они схватили бы и расстреляли всякого, кто в
этот торжественный час осмелился бы сказать, что только они одни мужественно
выполняют свой долг, а весь край, парализованный страхом, без сопротивления
дал себя связать по рукам и ногам.
К тому же их подбадривал прием, какой они встречали в придорожных
деревнях, ютившихся по склонам Гарригских гор. При появлении отряда жители
вскакивали с постелей, женщины выбегали из домов и желали повстанцам скорой
победы, мужчины, не успев одеться, хватали первое попавшееся оружие и
присоединялись к отряду. В каждой деревне колонну встречали приветствиями,
радостными возгласами и провожали бесчисленными напутствиями.
Под утро луна скрылась за вершинами Гарригских гор; повстанцы все шли,
быстрым шагом, в густой тьме зимней ночи; они уже не различали ни холмов, ни
равнины, они слышали только монотонную жалобу колоколов, которые звучали во
мраке, как бой незримых, неведомо где скрытых барабанов, и их отчаянный
призыв неустанно подгонял повстанцев.
Толпа увлекла Мьетту и Сильвера. К утру девушка стала изнемогать от
усталости. Она с трудом переступала быстрыми, мелкими шажками, не поспевая
за огромными шагами окружавших ее здоровых молодцов. Она изо всех сил
старалась удержаться от жалоб: ей тяжело было признаться, что она слабее
мужчин. Еще в начале похода Сильвер взял ее под руку; теперь, видя, что
знамя понемногу выскальзывает из ее окоченевших рук, он хотел понести его,
чтобы ей было легче, но Мьетта рассердилась; она только позволила ему
поддерживать знамя одной рукой, а сама продолжала нести его на плече. С
ребяческим упрямством она не хотела расставаться со своей героической ролью
и отвечала улыбкой на взгляды Сильвера, светившиеся заботливой нежностью. Но
когда луна зашла, Мьетта, в потемках, совсем ослабела. Сильвер чувствовал,
как она все тяжелее виснет у него на руке. Он взял у нее знамя и обнял за
талию, чтобы не дать ей упасть. Но она ни разу не пожаловалась на усталость.
- Ты совсем замучилась, бедная моя Мьетта, - сказал Сильвер.
- Да, я немножко устала, - откликнулась она сдавленным голосом.
- Давай отдохнем?
Она не ответила, но Сильвер почувствовал, что она еле держится на
ногах. Тогда он передал знамя одному из повстанцев и вышел из рядов,
поддерживая Мьетту. Она пыталась сопротивляться, ей было стыдно, что с ней
обращаются, как с ребенком; но Сильвер успокоил ее, сказав, что знает
тропинку, которая вдвое короче дороги. Можно будет отдохнуть с часок и
притти в Оршер одновременно с колонной.
Было около шести часов утра. Легкий туман поднимался над Вьорной. Ночь,
казалось, стала еще чернее. Сильвер и Мьетта ощупью взобрались по склону и
уселись на скале. Они были затеряны в зияющей бездне мрака, словно на утесе,
выступающем из океана. Когда отзвучали шаги удаляющегося отряда, в этой
пучине слышны были только два колокола: один, звонкий, доносился откуда-то
снизу, из какой-нибудь придорожной деревни, а второй, далекий, приглушенный,
отвечал на его страстную жалобу глухим рыданием. Казалось, колокола где-то в
бездне небытия рассказывают друг другу о трагической гибели вселенной...
Мьетта и Сильвер, разгоряченные быстрой ходьбой, сперва не чувствовали
холода. Они молчали, с невыразимой печалью слушая набат, от которого
содрогалась ночь. Ничего не было видно. Мьетте стало страшно. Она нашла руку
Сильвера и сжала ее. Лихорадочное возбуждение последних часов,
подстегивавшее их, стремительно уносившее их вперед, заставившее забыть обо
всем, внезапно улеглось; они сидели теперь на этом неожиданном привале,
прижавшись друг к другу, растерянные, разбитые, как будто очнувшись от
тревожного сна. Им казалось, что море выплеснуло их на край дороги и
отхлынуло назад. Непреодолимая усталость погружала их в бездумное
оцепенение; их пыл угас; они забыли об отряде, который должны были догнать;
и грустно, и сладко им было сидеть вот так, вдвоем, держась за руки в
неприветливой мгле.
- Ты не сердишься, правда? - спросила, наконец, Мьетта. - Я бы шла с
тобой всю ночь напролет, но они так быстро бежали, что я совсем запыхалась.
- На что же мне сердиться? - сказал Сильвер.
- Не знаю. Я боюсь, что ты меня разлюбишь. Я бы рада делать такие
большие шаги, как ты, и все итти и итти, не останавливаясь. А теперь ты
будешь думать, что я еще маленькая.
Сильвер улыбнулся в темноте, - Мьетта догадалась, что он улыбается. Она
продолжала решительным тоном:
- Ты все относишься ко мне, как к сестре. А я хочу быть твоей женой.
И она притянула Сильвера к себе на грудь, крепко обняла его и шепнула:
- Какой холод! Давай согреемся, вот так.
Наступило молчание. До сих пор, до этого волнующего мгновения, любовь
их носила оттенок братской нежности. В своем неведении, они продолжали
считать дружбой влечение, которое побуждало их постоянно обниматься, держать
друг друга в объятиях дольше, чем брат и сестра. Но, при всей чистоте их
любви, пылкая кровь с каждым днем все больше волновалась. С возрастом, с
познанием эта идиллия должна была перейти в горячую страсть, полную южного
огня. Если девушка бросается на шею юноше, это значит, что она уже стала
женщиной, и дремлющая в ней женская природа готова проснуться при первой
ласке. Когда влюбленные целуют друг друга в щеку, это значит, что они, сами
о том не догадываясь, уже ищут губы. Поцелуй порождает любовников. В эту
черную, холодную декабрьскую ночь под пронзительный плач набата Мьетта и
Сильвер обменялись поцелуем, от которого вся кровь хлынула от сердца к
устам.
Они молчали, тесно прижавшись друг к другу. Мьетта сказала Сильверу:
"Давай согреемся", и они простодушно ждали, что им станет теплее. Скоро
горячие волны стали проникать сквозь одежду. Они почувствовали, что объятие
жжет, услышали, как их грудь вздымается единым вздохом. Их охватила истома и
навеяла на них какую-то тревожную дремоту. Им стало жарко; зажмурив глаза,
они видели вспышки света, в голове шумело. Это состояние мучительного
блаженства длилось всего несколько минут, но им оно показалось бесконечным.
Незаметно, как во сне, их губы слились. Поцелуй был долгий, жадный. Им
казалось, что они еще никогда не целовались. Им стало больно, они
отодвинулись. Ночной холод остудил их жар; смущенные, они сидели на
некотором расстоянии друг от друга. Колокола по-прежнему жалобно
перекликались в зияющей кругом черной бездне. Дрожащая, испуганная Мьетта не
решалась прижаться к Сильверу. Она не знала даже, тут ли он; его не было
слышно. Все их существо было переполнено острым ощущением поцелуя, слова
подступали к устам, им хотелось поблагодарить друг друга, поцеловаться еще
раз, но они стыдились своего жгучего счастья и скорее согласились бы никогда
больше не испытать его, чем заговорить о нем вслух. Если бы не быстрая
ходьба, разгорячившая кровь, да не сообщница - темная ночь, они продолжали
бы целовать друг друга в щеку, как добрые друзья. В Мьетте заговорила
девическая стыдливость. После страстного поцелуя Сильвера в благосклонном
мраке, где расцветало ее сердце, она вспомнила вдруг оскорбления, которыми
ее осыпал Жюстен. Всего несколько часов назад она без краски стыда слушала,
как он ругал ее девкой, спрашивал, когда крестины, кричал, что отец поможет
ей разродиться пинком ноги, если только она осмелится вернуться в
Жа-Мейфрен. Мьетта плакала, хотя и не понимала его, плакала, потому что
угадывала в его словах что-то грязное. Но сейчас, становясь женщиной, она,
по своей наивности, опасалась, что поцелуй, еще горевший на ее лице, покроет
ее позором, тем позором, которым клеймил ее Жюстен. Ей стало страшно, и она
разрыдалась.
- Что с тобой? О чем ты плачешь? - встревожился Сильвер.
- Ничего, оставь! - лепетала она. - Я сама не знаю. - И непроизвольно у
нее вырвалось среди рыданий: - Какая я несчастная! Мне и десяти лет не было,
как в меня уже швыряли камнями. А теперь со мной обращаются как с последней
тварью. Жюстен был прав, что осрамил меня перед всеми. То, что мы с тобой
делаем, Сильвер, это грешно.
Сильвер был потрясен, он обнял ее, пытался успокоить.
- Ведь я же тебя люблю, - шептал он, - я твой брат. Что же тут
грешного? Мы поцеловались, потому что нам было холодно. Мы же целовались
каждый вечер, когда прощались.
- Совсем не так, как сейчас, - тихо-тихо ответила Мьетта. - Знаешь что,
не нужно больше так делать. Наверно, это грех, потому что мне стало как-то
совсем не по себе. Теперь мужчины будут смеяться надо мной, а я не посмею
ничего сказать, потому что они ведь правы...
Сильвер молчал, не зная, какими словами успокоить растревоженное
воображение этой тринадцатилетней девочки, дрожащей, испуганной первым
любовным поцелуем.
Он нежно прижал ее к себе, чувствуя, что она утешится, если вернется к
теплой неге объятия. Но Мьетта оттолкнула его.
- Знаешь что, давай уйдем, совсем уйдем отсюда! Я не могу вернуться в
Плассан; дядя изобьет меня, все будут на меня пальцами показывать...
Вдруг ее охватило отчаяние.
- Нет, нет, на мне проклятие, я не хочу, чтобы ты ушел со мной и бросил
тетю Диду! Оставь меня, брось меня где-нибудь на дороге!
- Мьетта, Мьетта! - взмолился Сильвер. - Что ты говоришь!
- Нет, нет, я освобожу тебя! Подумай сам, меня выгнали, как потаскушку.
Если мы вернемся вместе, тебе придется каждый день драться из-за меня. Нет,
я не хочу!
Сильвер поцеловал ее в губы, шепнув:
- Ты будешь моей женой. Никто не посмеет тебя обидеть.
Она слабо вскрикнула:
- Нет, нет, не целуй меня так, мне больно!
И, помолчав немного, добавила:
- Ты сам знаешь, что я не могу стать твоей женой. Мы еще слишком
молоды. Придется ждать, а я тем временем умру со стыда. Напрасно ты
возмущаешься, все равно тебе придется бросить меня где-нибудь.
Тут Сильвер не выдержал и разрыдался тем сухим мужским рыданием,
которое надрывает душу. Мьетта испугалась; бедный мальчик весь трясся в ее
объятиях, и она целовала его в лицо, позабыв о том, что поцелуи обжигают
губы. Она сама виновата. Она - дурочка - не смогла вынести сладкой боли его
ласки. С чего это на нее напали грустные мысли, когда Сильвер поцеловал ее
так, как еще не целовал никогда? И она прижимала его к своей груди, умоляла
простить ее за то, что она его огорчила. Они плакали, обхватив друг друга
дрожащими руками, и от их слез темная декабрьская ночь казалась еще мрачнее.
А вдали неумолчно, задыхаясь, рыдали колокола...
- Нет, лучше умереть, - повторял Сильвер среди рыданий, - лучше
умереть!
- Не плачь, прости меня, - лепетала Мьетта. - Ведь я сильная, я все
сделаю, что ты захочешь.
Сильвер вытер слезы и сказал:
- Ты права, нам нельзя возвращаться в Плассан. Но сейчас не время
падать духом. Если мы победим, я захвачу тетю Диду, и мы все уедем
далеко-далеко. А если не победим...
Он остановился.
- А если не победим?.. - тихо повторила Мьетта.
- Тогда, что бог даст, - еще тише сказал Сильзер. - Тогда меня,
наверно, уже не будет в живых, и тебе придется утешать несчастную старуху.
Так будет лучше.
- Правда, - прошептала Мьетта. - Лучше уж умереть. Этот призыв к смерти
заставил их еще теснее прижаться друг к другу. Мьетта твердо решила умереть
вместе с Сильвером. Он говорил только о себе, но она чувствовала, что он с
радостью уведет ее с собой в могилу; там они смогут любить друг друга
свободнее, чем при солнечном свете. Тетя Дида тоже умрет и соединится с
ними. Эта жажда неземных наслаждений была у Мьетты как бы предчувствием, и
скорбные голоса колоколов, казалось, обещали ей, что небо скоро исполнит ее
желание. "Умереть! умереть!" - колокола повторяли это слово все громче и
громче, и влюбленным чудилось, что они погружаются в последний сон,
непробудную дремоту, убаюканные теплом объятия, горячей лаской снова
слившихся уст.
Мьетта уже не отстранялась от Сильвера. Она сама прижалась губами к его
губам; а он, молча, страстно упивался лаской, острой боли которой Мьетта
сначала не могла перенести.
Мысль о близкой смерти взволновала ее; не стыдясь, она прильнула к
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145
146
147
148
149
150
151
152
153
154
155
156
157
158
159
160
161
162
163
164
165
166
167
168
169
170
171
172
173
174
175
176
177
178
179
180
181
182
183
184
185
186
187
188
189
190
191
192
193
194
195
196
197
198
199
200
201
202
203
204
205
206
207
208
209
210
211
212
213
214
215
216
217
218
219
220
221
222
223
224
225
226
227
228
229
230
231
232
233
234
235
236
237
238
239
240
241
242
243
244
245
246
247
248
249
250
251
252
253
254
255
256
257
258
259
260
261
262
263
264
265
266
267
268
269
270
271
272
273
274
275
276
277
278
279
280
281
282
283
284
285
286
287
288
289
290
291
292
293
294
295
296
297
298
299
300
301
302
303
304
305
306
307
308
309
310
311
312
313
314
315
316
317
318
319
320
321
322
323
324
325
326
327
328
329
330
331
332
333
334
335
336
337
338
339
340
341
342
343
344
345
346
347
348
349
350
351
352
353
354
355
356
357
358
359
360
361
362
363
364
365
366
367
368
369
370
371
372
373
374
375
376
377
378
379
380
381
382
383
384
385
386
387
388
389
390
391
392
393
394
395
396
397
398
399
400
401
402
403
404
405
406
407
408
409
410
411
412
413
414
415
416
417
418
419
420
421
422
423
424
425
426
427
428
429
430
431
432
433
434
435
436
437
438
439
440
441
442
443
444
445
446
447
448
449
450
451
452
453
454
455
456
457
458
459
460
461
462
463
464
465
466
467
468
469
470
471
472
473
474
475
476
477
478
479
480
481
482
483
484
485
486
487
488
489
490
491
492
493
494
495
496
497
498
499
500
501
502
503
504
505
506
507
508
509
510
511
512
513
514
515
516
517
518
519
520
521
522
523
524
525
526
527
528
529
530
531
532
533
534
535
536
537
538
539
540
541
542
543
544
545
546
547
548
549
550
551
552
553
554
555
556
557
558
559
560
561
562
563
564
565
566
567
568
569
570
571
572
573
574
575
576
577
578
579
580
581
582
583
584
585
586
587
588
589
590
591
592
593
594
595
596
597
598
599
600
601
602
603
604
605
606
607
608
609
610
611
612
613
614
615
616
617
618
619
620
621
622
623
624
625
626
627
628
629
630
631
632
633
634
635
636
637
638
639
640
641
642
643
644
645
646
647
648
649
650
651
652
653
654
655
656
657
658
659
660
661
662
663
664
665
666
667
668
669
670
671
672
673
674
675
676
677
678
679
680
681
682
683
684
685
686
687
688
689
690
691
692
693
694
695
696
697
698
699
700
701
702
703
704
705
706
707
708
709
710
711
712
713
714
715
716
717
718
719
720
721
722
723
724
725
726
727
728
729
730
731
732
733
734
735
736
737
738
739
740
741
742
743
744
745
746
747
748
749
750
751
752
753
754
755
756
757
758
759
760
761
762
763
764
765
766
767
768
769
770
771
772
773
774
775
776
777
778
779
780
781
782
783
784
785
786
787
788
789
790
791
792
793
794
795
796
797
798
799
800
801
802
803
804
805
806
807
808
809
810
811
812
813
814
815
816
817
818
819
820
821
822
823
824
825
826
827
828
829
830
831
832
833
834
835
836
837
838
839
840
841
842
843
844
845
846
847
848
849
850
851
852
853
854
855
856
857
858
859
860
861
862
863
864
865
866
867
868
869
870
871
872
873
874
875
876
877
878
879
880
881
882
883
884
885
886
887
888
889
890
891
892
893
894
895
896
897
898
899
900
901
902
903
904
905
906
907
908
909
910
911
912
913
914
915
916
917
918
919
920
921
922
923
924
925
926
927
928
929
930
931
932
933
934
935
936
937
938
939
940
941
942
943
944
945
946
947
948
949
950
951
952
953
954
955
956
957
958
959
960
961
962
963
964
965
966
967
968
969
970
971
972
973
974
975
976
977
978
979
980
981
982
983
984
985
986
987
988
989
990
991
992
993
994
995
996
997
998
999
1000